




| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Синдзи
Холодно.
Холод ощущается на груди, на лбу, на запястьях маленькими круглыми пятнами. Он хочет их стряхнуть и не может пошевелиться.
Потом приходит вкус. Во рту кровь, много, густо, до самого горла. Он хочет сплюнуть или сглотнуть. Не получается. Что-то твёрдое стоит в горле и упирается в нёбо.
Воздух входит сам, равномерно, толчками, и так же выходит. Раз за разом. Синдзи пробует вдохнуть, пока воздух выходит, хоть чуть-чуть, хоть один раз своим вдохом, и ничего не происходит.
Темно. Холодно.
* * *
Delta — 25 марта 2010 года, четверг, 21:30. Префектурная больница, приёмное отделение.
В коридоре приёмного отделения было пусто и пахло хлоркой. Мураи-сэнсэй сидел на скамье у стены и держал на коленях шляпу. Он схватил её с вешалки, выбегая к скорой, и так и не понял зачем.
Из-за двери с табличкой «Реанимация» иногда выходили люди в зелёном и снова заходили. Ему никто ничего не говорил, да и он не особо спрашивал.
Через полчаса к нему подошла медсестра, немолодая, с круглым лицом.
— Мураи-сан? Вы с Синдзи-куном?
— Да.
— Его подключили к аппарату. Дыхание у него сейчас необычное, аппарат ему помогает. Состояние стабильное. Доктор выйдет и всё расскажет, но, наверное, не скоро. Вам лучше поехать домой.
— Последний автобус до станции в десять сорок, — сказал сэнсэй. — Я всегда успею.
Медсестра постояла, глядя на него, потом ушла и через пять минут вернулась с бумажным стаканчиком зелёного чая.
— Вот.
— Спасибо.
Чай был слишком горячий. Сэнсэй держал стаканчик в ладонях и думал про конверт под телефоном. Он позвонил по номеру ещё из дома, пока ждали скорую, и ему ответил спокойный мужской голос. Голос записал адрес и сказал: «Благодарю вас. Информация передана». И больше ничего: ни «что случилось», ни «как он». Сэнсэй положил трубку и стоял у телефона, не снимая с неё руки, пока жена не позвала его из комнаты.
Тридцать лет он проработал учителем. Он видел детей, у которых родители умерли, и детей, у которых родители сидели в тюрьме. Таких, у кого отец жив, здоров и отвечает на звонок словами «информация передана», он раньше не видел.
В десять тридцать пять он допил чай, надел шляпу и пошёл на автобусную остановку. У дверей он обернулся на больницу.
* * *
Beta — 25 марта 2010 года, четверг, 23:10. Токио-3, городская больница.
Дежурный врач был молодой, с синяками под глазами, и уже третий раз просил Гендо повторить.
— Четыре вдоха, — сказал Гендо. — Быстрые, короткие. Потом пауза, секунды три. Потом снова четыре. Я засекал по часам, сбоев не было ни разу. Минут двадцать, пока ехала скорая.
— Ни разу, — повторил врач и что-то записал. — А глаза?
— Дёргались. Из стороны в сторону.
— А потом?
— Потом в машине ему стало хуже, и дальше вы всё сами видели.
Врач кивнул и снова уткнулся в бумаги. Ручка у него остановилась над строчкой и так и стояла.
За стеклом, в боксе, Синдзи лежал под белой простынёй, и изо рта у него торчала прозрачная трубка, уходившая к аппарату с зелёным экраном. Аппарат дышал за него, раз в несколько секунд, с тихим шипением. Гендо смотрел на эту трубку и думал, что Синдзи с детства терпеть не мог, когда ему что-то суют в рот. Даже градусник.
— Мы его интубировали, сам он не справлялся, — сказал врач. — Это временно. Сделаем анализы, томографию, энцефалограмму. Я предполагаю, что это может быть эпилепсия. Может быть, что-то с сосудами. Утром придёт заведующий неврологией, он разберётся.
— Хорошо, — сказал Гендо.
— Вам лучше поехать домой, отдохнуть. Его состояние стабильно.
— Я подожду.
Врач хотел возразить, но в конце коридора застучали каблуки, быстро и громко, и он обернулся.
Наоко шла в том же сером костюме, в котором, наверное, просидела весь праздник в пустой лаборатории. Волосы растрепались, сумку она прижимала к боку. Духами от неё пахло так сильно, что медсестра у поста поморщилась.
— Где он? — спросила она, не здороваясь.
Гендо кивнул на стекло.
Наоко подошла и постояла у стекла, прижав сумку к боку. Потом обернулась к врачу.
— Я доктор Акаги, «Гехирн». Покажите мне всё, что у вас есть. Энцефалограмма была?
— Только утром будет, — сказал врач.
— Почему утром?
— Наоко, — сказал Гендо.
Она замолчала и повернулась к нему. У неё дрожали губы.
— У нас есть аппаратура, — сказала она тихо, чтобы врач не слышал. — Я могу через час…
— Нет, — сказал Гендо.
— Гендо, ты же видишь, что они ничего…
— Вижу. Только не к нам. — Голос у него сел на последнем слове, и он откашлялся. — Если хочешь помочь, сядь.
Наоко постояла ещё секунду, глядя на Гендо, потом села на пластиковый стул у стены, поставила сумку на колени и так и осталась сидеть.
Аппарат за стеклом шипел.
* * *
Синдзи
Писк. Каждый раз чуть позже, чем Синдзи ждёт.
И голоса.
Синдзи / сынок / объект / Синдзи-кун.
Они говорят одновременно и не друг с другом. Один совсем близко, у самого уха, тёплый и быстрый, торопится рассказать всё сразу. Другой тихий, что-то читает, и время от времени рядом с ним щёлкает. Третий ровный и чужой, диктует цифры. Четвёртый звучит один раз и пропадает.
Синдзи хочет ответить всем сразу. Во рту что-то твёрдое. Звука нет. Сил нет.
Темно.
* * *
Gamma — 26 марта 2010 года, пятница. Токио-3, медицинский блок «Гехирна».
— Объект исследования «Икари-младший», полных восемь лет. Поступил вчера в девятнадцать ноль восемь с северного склона церковного холма, — читала с планшета Ёсикава-сэнсэй, невролог, не поднимая глаз. — Тонико-клонические судороги, апноэ около двух минут, далее аномальный дыхательный паттерн. Интубирован в машине. Ночь прошла без изменений.
Её никто не перебивал. Вместе с ней в палате были ещё двое врачей и лаборант Мацуда с тележкой. Окон в помещении не было, и свет шёл с потолка, белый, одинаковый и в шесть утра, и в шесть вечера.
— Кровь, — сказал старший, седой, с бейджем без фамилии. — Полный набор плюс то, что вчера вечером прислали сверху. Энцефалограмму повторять в двенадцать и в шесть, МРТ после обеда.
Мацуда подкатил тележку, перетянул руку объекта жгутом, сразу нашёл вену и набрал пять пробирок подряд, быстро меняя их одну за другой. Рука не дёрнулась.
— Вчерашняя ЭЭГ, — сказала Ёсикава и вывела на экран длинную ленту. — Посмотрите на амплитуду.
Старший прокрутил ленту до конца и обратно.
— Аппарат проверяли?
— Проверяли. На втором аппарате то же самое.
— Такого не бывает у человека в коме.
— Он не в коме, — сказала Ёсикава. — По шкале нет. Зрачки на свет реагируют, на боль реакция есть. Спонтанного дыхания нет, глотательный рефлекс отсутствует, роговичный вялый. Левое веко не смыкается до конца. — Она обернулась. — Мацуда, заклей ему левый глаз и закапывай каждые два часа.
Мацуда кивнул и полез в тележку за пластырем.
— При такой энцефалограмме у него должны быть судороги каждые полчаса, — сказала Ёсикава.
— Повторные приступы были?
— Ни одного.
Старший помолчал.
— Тогда пиши как есть, без интерпретаций.
Он взял у неё планшет, расписался внизу листа и протянул обратно.
— Отчёт наверх к восьми вечера. Лично Икари-сану. Он просил ежедневно.
— Он придёт?
Старший пожал плечами и вышел.
* * *
Gamma — 27 марта 2010 года, суббота. Токио-3, медицинский блок «Гехирна».
Мацуде было двадцать три, и в «Гехирне» он работал третий месяц. Его взяли за то, что он попадал в вену с первого раза у кого угодно, даже у стариков с синими нитками вместо вен. Детей он колол редко. Здесь детей вообще не было, кроме одного.
— Объект «Икари-младший», утренний забор, — сказал он в диктофон на нагрудном кармане, как требовали. — Восемь ноль две.
Мальчик лежал так же, как вчера. Трубка, провода на голове, датчики на груди, белый квадрат пластыря на левом глазу. Мацуда взял его руку и уже хотел перетянуть жгутом, когда заметил пальцы.
Они двигались, но не сжимались и не разжимались: каждый двигался сам по себе. Мизинец мелко дрожал. Безымянный медленно сгибался и разгибался. Указательный дёргался редко, раз в несколько секунд. Большой вовсе не шевелился.
— Он так всё время? — спросил Мацуда у дежурного врача за столом.
— С поступления.
— А это что?
— Это не твоя работа, — сказал врач, не поднимая головы. — Кровь.
Мацуда набрал кровь в пять пробирок, как обычно. Подписал, сложил в штатив.
В десять пришли Ёсикава-сэнсэй и двое врачей.
— Пункцию делаем сейчас, — сказала она. — Мацуда, останься, поможешь держать.
Мацуда взял мальчика под плечи, второй врач под колени, и они вместе повернули его на бок.
И в этот момент монитор заорал.
Мацуда никогда не слышал, чтобы монитор так орал. Давление на экране упало, пульс выскочил за сто восемьдесят, линия ЭЭГ, до этого густая и неровная, вдруг стала почти плоской.
— На спину! — крикнула Ёсикава.
Мальчика вернули на спину. Мацуда держал его за плечи и смотрел на экран. Пульс пошёл вниз. Сто шестьдесят. Сто сорок. Давление поднималось. Линия ЭЭГ дрогнула и снова густо пошла вверх, и через минуту на экране всё было как раньше.
Все молчали.
— Второй раз, — сказала Ёсикава. — Вчера при перекладывании на МРТ было то же самое, но слабее, там его только наклонили. Записывай. При изменении положения тела из положения на спине в любое другое — немедленная декомпенсация. При возвращении восстановление за шестьдесят — девяносто секунд. Пункцию отменяем. МРТ только со скользящим переносом, без наклона.
— Причина? — спросил второй врач.
— Не знаю.
Она повернулась к Мацуде.
— В отчёт наверх пойдёшь как свидетель. Распишись.
Мацуда расписался. Рука у него немного дрожала.
Вечером, сдавая смену, он ещё раз прошёл мимо палаты. Через стекло было видно, что мальчик лежит так же, как утром, и пальцы на левой руке, поверх одеяла, всё так же двигаются.
* * *
Синдзи
Он почти ухватывает один голос, тот, что диктует цифры. Почти разбирает слово, и в руку колет, и это понятно: колют, значит, рука есть, значит…
И его разламывает.
Всё едет вбок, а потом сразу во все стороны. Писк становится воем. Кровь во рту плещет к горлу. Голоса, все сразу, срываются в один крик без слов. Одна четверть его падает куда-то вбок, три другие держат её, не удерживают и летят следом…
Ничего.
* * *
Alpha — 28 марта 2010 года, воскресенье. Токио, частная клиника в Мэгуро.
— …а Рей сегодня утром съела кусок бумаги. Представляешь? Из моей записной книжки, со списком покупок. Я отвернулась на секунду, а у неё во рту уже «молоко, тофу, батарейки». Папа говорит, растёт будущий бухгалтер.
Юи сидела на краю кровати и держала руку сына в своих. Рей спала у неё на коленях в слинге, приоткрыв рот. У Синдзи изо рта шла трубка к аппарату. Юи смотрела ему в лицо. Лицо было спокойное.
Здесь всё было лучше, чем в районной больнице, куда его привезли сначала. Отдельная палата, окно на сад с подстриженными кустами, медсестра, которая приходила по звонку через минуту, а не через двадцать. Доктор Курихара, учившийся в Америке, говорил «мы рассматриваем несколько гипотез». Счёт за первые три дня Юи сложила вчетверо и убрала в сумку, не дочитав.
— Гото-сэнсэй звонил, — продолжала она. — Сказал, что в зале все ждут, когда ты вернёшься, и что Кэнте без тебя не с кем работать в паре. И ещё, — она чуть сжала его пальцы, — я посмотрела вчера этого твоего Тануки. Целую серию одолела. Он опять заблудился в том храме с водой. Синдзи, я не понимаю, как можно столько раз заблудиться в одном и том же месте. Это же надо уметь.
Дверь открылась, вошли две медсестры.
— Рокубунги-сан, простите, нам нужно его повернуть. От пролежней.
— Конечно.
Юи встала и отошла к окну с Рей на руках. Медсёстры взялись с двух сторон. Одна подложила валик, другая, придерживая трубку, аккуратно перевернула Синдзи на бок.
Монитор над кроватью завизжал, длинно и пронзительно. Линии на экране сломались и пошли рваными зубцами. Одна из медсестёр выругалась шёпотом и нажала кнопку вызова.
— Что такое? — Юи шагнула к кровати. — Что с ним?
— Отойдите, пожалуйста.
Прибежал Курихара. Посмотрел на экран, на мальчика, на медсестёр.
— Что вы делали?
— Поворачивали. Плановый поворот.
— Верните.
Синдзи вернули на спину. Через полминуты линии на экране выровнялись, и визг стих. Курихара смотрел на монитор и тёр подбородок.
— Что это было? — спросила Юи вежливо. Курихара перестал смотреть на монитор. — Я хочу знать, что это было.
— Пока не могу вам ответить.
— Тогда я подожду, пока сможете.
Вечером в коридоре, у автомата с кофе, Гендо крутил в руках пустой бумажный стаканчик.
— Завтра пойду в банк, — сказал он наконец. — Говорят, дадут под квартиру. Не всё, но на месяц хватит.
— А потом?
— Потом посмотрим.
Юи взяла у него стаканчик, смяла и выбросила в урну.
— Подписали же, — сказала она. — Бессрочный. Справимся.
— Твой отпуск кончается в среду.
— Я знаю, когда кончается мой отпуск.
Они постояли ещё немного, затем вернулись в палату. Юи снова села на край кровати и взяла сына за руку.
— Синдзи, а знаешь, что папа сегодня сделал?
* * *
Синдзи
Мама ругается из-за Тануки.
Нет. Мамы нет. Она умерла, когда ему было три. Тётя так говорит, когда ставит её в пример.
Нет. Мама держит его за руку. Говорит про бумагу и Рей.
Какую Рей?
Рей — сестра. Маленькая. Тянет в рот всё подряд.
Нет у него сестры. Он один.
Он замахнулся яйцом на крест.
Нет, он был на карате, и Кэнта бил ему в лицо.
Нет, он нёс лилию маме, на подоконник.
Нет, он лежал на полу и слушал кассету с чужим выговором.
Всё это было вчера. В один и тот же вечер.
Так не бывает.
Темно.
* * *
Beta — 28 марта 2010 года, воскресенье, 21:40. Токио-3, городская больница.
— Икари-сан. — Медсестра стояла в дверях, скрестив руки. — Икари-сан, часы посещения закончились два часа назад.
— Я знаю.
— Вы здесь четвёртый вечер до ночи.
— Я знаю.
— Вы не спите. Вы не едите. Вчера вы уснули на стуле, упали и ударились головой о тумбочку, и мне пришлось вас перевязывать.
Гендо потрогал пластырь на виске.
— Неприятно вышло, согласен.
— Икари-сан!
Он сидел у кровати на том самом стуле, с которого упал вчера, и держал на коленях толстую книгу по неврологии из больничной библиотеки. Читал он её с первого дня, сначала про себя, а когда оставался один — вслух, тихо и медленно. Так лучше думалось.
— Вот смотри, сынок, — говорил он полчаса назад, водя пальцем по строчке. — Тут пишут про дыхательный центр. Это в продолговатом мозге. Он должен работать сам, без тебя. А у тебя почему-то не работает. Значит, будем разбираться, почему.
Ручку он всё время держал в пальцах и щёлкал ею, сам того не замечая.
— Ещё десять минут, — сказал он медсестре.
— Вы это вчера говорили.
— Вчера я говорил «пять».
Медсестра вздохнула, вошла в палату и взяла его под локоть.
— Вставайте.
Гендо встал, прижимая книгу к груди.
В коридоре на пластиковом стуле сидела Наоко. Она приезжала каждый вечер после работы и сидела здесь, пока медсестра не выводила Гендо, а потом отвозила его домой. В палату она не заходила.
Медсестра усадила Гендо рядом с ней и ушла, стуча каблуками.
Какое-то время они сидели молча.
— Я сегодня говорила с Фуюцуки, — сказала Наоко. — Он спрашивал про тебя. Ты три дня не отвечаешь на письма. В отделе всё стоит.
— Пусть стоит.
— Гендо…
— Наоко. — Он повернулся к ней. Под глазами у него были тёмные круги, пластырь на виске отклеился с одного края. — Я каждое утро сажусь за отдел. Через пять минут читаю одну строчку по третьему разу.
Наоко ничего не ответила.
— Здесь его не вылечат. — Он открыл книгу с конца. На форзаце карандашом было написано: «26.03, после обеда. 27.03, ~10:00. 28.03, днём. Никто не трогал». — Три раза монитор орал. Сестра говорит, отходит датчик. Время я у неё переписал. Ты была права, они не понимают, что с ним. А к вам я его не отдам.
— Я знаю.
— Мне нужен человек со стороны. — Он перелистнул к заложенной странице и ткнул пальцем в фамилию в сноске. — Вот он. Канэда. Писал про нестандартные дыхательные паттерны у детей. Работает в Осаке, ни с кем из наших не связан. Хочу ему позвонить.
Наоко взяла книгу и прочитала фамилию.
— Я знаю, как его найти, — сказала она. — Позвоню утром.
Гендо кивнул. Откинулся на спинку стула, закрыл глаза и через минуту уже спал, сидя, с приоткрытым ртом.
Наоко сняла пиджак и укрыла его.
* * *
Alpha — 29 марта 2010 года, понедельник. Токио, частная клиника в Мэгуро.
Гендо Рокубунги распечатал сообщения с форума на рабочем принтере, двенадцать страниц, и теперь читал их сыну вслух, сидя у кровати.
— Мама им вчера написала, что ты в больнице. Вот, отвечают. «Красная_комета» пишет: «Передайте ему, что я наконец докрасил своего "Заку". Без кисточки, как я ему объяснял. Пусть поправляется, покажу фото». Тут ещё фотография, но она не пропечаталась, уж извини. — Он перевернул страницу. — «Дзаку_002»: «Синдзи, у нас тут дождь и все поля в лужах. Скорей возвращайся, а то скучно». А вот «Мураками_Ю»: «Выздоравливай!!!» Три восклицательных знака, как всегда. Мама говорит, это признак неустойчивой психики. Я говорю, это признак хорошего отношения.
Рей сидела у него на коленях и тянулась к бумагам. Гендо отдал ей страницу с непропечатанной фотографией, и Рей тут же сунула угол в рот.
— Это не едят, — сказал Гендо без особой надежды.
Рей посмотрела на него и продолжила жевать.
Медсестра, проходившая мимо, улыбнулась.
— Рокубунги-сан, вы с ним всё время разговариваете.
— Жена сказала, что надо. Она где-то прочитала, что они слышат.
— Многие слышат, — кивнула медсестра. — Говорите, хуже ему не сделается.
Она проверила капельницу, поправила подушку, но мальчика не тронула. Над кроватью висела красная табличка, которую повесили вчера вечером: «НЕ ПОВОРАЧИВАТЬ. Только положение на спине. См. назначение д-ра Курихары».
Гендо дочитал форум, отобрал у Рей мокрую страницу и дал ей погремушку. Посидел. Посмотрел на сына.
— Я сегодня с банком разговаривал, — сказал он тише. — Нам дали кредит под квартиру. Мама сначала не хотела, потом сама подписала. — Он помолчал. — В начале месяца мы ели твой клубничный торт, и я тогда сказал: всё, долго ломались, теперь можно выдохнуть. — Он потёр переносицу. — Ну и ладно. Где наша не пропадала.
Телефон в кармане завибрировал. Юи.
— Да.
— Я говорила с Мидзусима-сэнсэем, — сказала она. — Отпуск продлят до конца июня, без оплаты. Дальше не смогут, у них проект горит. Я сказала, что мне хватит.
— Хватит?
— Не хватит. Но я так сказала. Как он?
— Так же. Я ему форум читал. Рей съела «Красную комету».
Юи в трубке тихо засмеялась. Гендо посмотрел на часы: за четыре дня это был первый раз.
* * *
Beta — 30 марта 2010 года, вторник, 22:00. Токио-3, городская больница.
Наоко Акаги сидела в коридоре и смотрела в палату через стекло в двери.
Гендо был там, как всегда. Сидел на стуле у кровати с библиотечной книгой на коленях и читал сыну вслух, водя пальцем по строчкам. Голоса через стекло слышно не было, только видно, как шевелятся губы. Иногда он останавливался, щёлкал ручкой, что-то записывал на полях, хотя книга была не его, и снова читал.
Медсестра, проходя мимо, вздохнула так, что Наоко услышала.
— Икари-сан. Часы посещения закончились.
Гендо поднял голову.
— Пять минут.
— Вы вчера говорили «пять минут» и остались до двух часов ночи. Я вас нашла спящим на полу.
— На полу удобнее, чем на стуле. Со стула я падаю.
— Икари-сан!
Наоко смотрела на него через стекло. Она знала Гендо шесть лет. Знала, как он сидит на совещаниях, положив подбородок на сцепленные руки, и молчит, пока докладчик не начнёт путаться. Знала, что он говорит «понятно», когда ему ничего не понятно, и «интересно», когда ему скучно. Знала как коллегу, мужчину, которого хотела и получила. Знала, как он ест, как злится, как врёт.
Как он спорит с медсестрой из-за пяти минут, она видела впервые.
Медсестра вывела его за локоть. Гендо сел на соседний стул, положил книгу на колени и закрыл глаза.
— Я позвонила Канэде, — сказала Наоко.
Он открыл глаза.
— И?
— Он приедет в пятницу. Сказал, что прочитал выписку, которую я ему отправила, и такого не видел. Сказал, что ему интересно. — Она запнулась. — Это не очень хорошее слово, когда речь о ребёнке. Но он врач, а не…
— Это хорошее слово, — сказал Гендо. — Если ему интересно, он будет думать, а те, кому неинтересно, проставят диагноз из учебника.
Он снова закрыл глаза.
Наоко смотрела на его профиль. На небритую щёку, на пластырь на виске. На книгу, которую он держал обеими руками.
В феврале она сидела у них на кухне, на стуле его жены. Звала мальчика «Синдзи-кун» тем же голосом, каким подписывала отчёты, и ждала, когда он начнёт звать её «Наоко-нэсан». Она искренне считала что мальчик был помехой, которую надо перетерпеть, пока Гендо к ней не привыкнет.
Наоко взяла сумку с колен, поставила на пол и снова взяла.
— Гендо, — сказала она.
Он не ответил.
Наоко посидела ещё немного. Потом встала, тихо открыла дверь палаты и впервые за все эти дни вошла.
Мальчик лежал на спине, с трубкой во рту. Маленький. Она никогда раньше не замечала, какой он маленький. Наоко постояла у кровати, не зная, куда деть руки. Потом поправила ему одеяло на груди, так же неумело, как когда-то пыталась погладить его по голове.
И вышла.
* * *
Синдзи
Его зовут Икари Синдзи.
Его зовут Рокубунги Синдзи.
Икари. Так написано на двери, на тетради, на печати за сто иен.
Рокубунги. Так говорит мама, когда сердится: «Рокубунги Синдзи, немедленно выключи компьютер».
Двух фамилий ни у кого не бывает. Он пересчитывает. Две.
Папа катает его на плечах. Папа говорит «понятно» и смотрит в табель. Папа читает вслух длинное и щёлкает ручкой. Папа уходит по платформе и не оборачивается.
Это один и тот же папа.
Он перебирает всё это, как карточки, и ищет лишнюю. Ту, которая ненастоящая. Лишней нет. Каждая была вчера.
Он перебирает снова.
Раз за разом, раз за разом.
* * *
Delta — 30 марта 2010 года, вторник. Префектурная больница.
Мураи-сэнсэй добирался до больницы два часа: автобусом до станции, поездом, потом опять автобусом. Жена хотела поехать с ним, но колени после той лестницы болели так, что она не могла спуститься с крыльца. Она собрала ему пакет: чистую пижаму, полотенце, коробку печенья для медсестёр. Он вёз всё это на коленях и смотрел в окно.
В палате интенсивной терапии было шесть коек, и на пяти лежали старики. Синдзи лежал у окна, самый маленький из всех. Трубка, аппарат, капельница, закрытые глаза.
Сэнсэй поставил пакет на тумбочку и сел на стул рядом. Мальчик не двигался. Сэнсэй не знал, что говорят в таких случаях, поэтому ничего и не говорил.
Через полчаса пришёл врач, усталый мужчина лет пятидесяти.
— Вы опекун?
— Да.
— Анализы в норме. Томография в норме. Энцефалограмма… — врач помолчал. — Необычная. Очень высокая активность. Мы запросили консультацию в Токио-2, ждём ответа.
— Понятно.
— И ещё. Выяснилось, что его нельзя поворачивать. Мы попробовали на второй день, как положено, от пролежней, и он сразу отключается: давление падает, пульс скачет. Возвращаем на спину, и через минуту всё в норме. Подложим противопролежневый матрас и трогать его не будем.
— Понятно, — повторил сэнсэй.
— Если у вас есть вопросы…
— Нет.
Врач кивнул и ушёл. Медсестра с круглым лицом, та самая, что в первую ночь принесла чай, поправила мальчику одеяло, наклонилась и сказала:
— Синдзи-кун, к тебе пришли.
Мальчик не ответил.
Сэнсэй посидел ещё, сложив руки на коленях. Потом встал, отдал медсестре печенье и пошёл к лифту.
У поста стоял человек в тёмном костюме и вполголоса разговаривал с дежурной. Та протянула ему тонкую папку. Человек пролистал её, кивнул, убрал в портфель и пошёл к лестнице. На палату, где лежал мальчик, он даже не взглянул.
Сэнсэй проводил его глазами и вспомнил голос в трубке: «Информация передана».
Потом нажал кнопку лифта.
* * *
Gamma — 1 апреля 2010 года, четверг, 22:30. Токио-3, медицинский блок «Гехирна».
Ёсикава-сэнсэй заканчивала вечерний обход, когда в палату вошёл Икари-сан.
Она видела его вблизи всего несколько раз, на совещаниях. Говорил он там два-три слова за час. Сейчас он не сказал ничего. Он был в тёмной рубашке с расстёгнутым воротом, без пиджака. Очки с оранжевыми стёклами отражали свет с потолка, и глаз за ними видно не было. Он кивнул ей и протянул руку. Ёсикава не сразу поняла, что он просит папку, и отдала.
Он читал стоя, у кровати. Лист за листом. Анализы. Две энцефалограммы в день. МРТ без патологии. Протокол двух эпизодов декомпенсации, под вторым подпись Мацуды. Назначение «не поворачивать». Читал быстро. На цифрах задерживался.
Дочитав, он закрыл папку и положил её точно туда, где она лежала.
Потом посмотрел на сына.
Мальчик лежал на спине, худой, с трубкой во рту и проводами на голове. Чёлка, которую неделю никто не причёсывал, падала на лоб. Пальцы левой руки поверх одеяла двигались мелко и вразнобой.
Икари-сан смотрел на эти пальцы. Монитор над кроватью успел отсчитать больше сотни ударов.
Потом наклонился, взял мальчика двумя пальцами за подбородок, повернул лицо к свету, приподнял большим пальцем правое веко и посмотрел на зрачок. Левый глаз был заклеен. Ёсикава ждала, что он о чём-нибудь спросит: о зрачковом рефлексе, о прогнозе, о чём угодно. Ответы у неё были готовы.
Он отпустил подбородок, выпрямился и пошёл к двери. На пороге остановился.
— Волосы, — сказал он. — Мешают электродам.
И вышел.
Ёсикава постояла у кровати с папкой в руках.
— Ну… — сказала она мальчику. — Вот и папа приходил.
Потом записала в журнал время визита, ниже отдельной строкой: «Волосы», и пошла дальше.
* * *
Beta — 2 апреля 2010 года, пятница. Токио-3, городская больница.
Профессор Канэда приехал утром: седой, низенький, в мятом пиджаке, с чемоданчиком, который не выпускал из рук. Полтора часа он читал историю болезни, ни с кем не разговаривая, потом попросил показать ему мальчика и ещё полчаса стоял у кровати, глядя то на монитор, то на руки.
— Пять минут, — сказал он наконец заведующему. — Переводим на самостоятельное дыхание с поддержкой давлением. Если сатурация упадёт ниже восьмидесяти пяти, сразу возвращаем. Икари-сан, вам лучше выйти.
— Я останусь.
Канэда посмотрел на него поверх очков и спорить не стал.
Аппарат перевели в другой режим. Шипение стало тише и сбилось.
Гендо стоял у стены и смотрел на грудь сына. Секунда. Две. Три. Грудь не двигалась. Четыре.
Синдзи вдохнул.
Сам. Коротко, рывком. Ещё раз. Ещё. Ещё. Четыре раза. И замер.
Гендо считал.
Три секунды.
Четыре вдоха.
Три секунды.
Он знал этот ритм. Он считал его, стоя на коленях на асфальте у церкви, с телефоном у уха, и говорил в трубку «как по метроному». С тех пор прошла неделя. Счёт не сбился.
— Восемьдесят девять, — сказала сестра. — Восемьдесят семь.
— Возвращайте, — сказал Канэда.
Аппарат снова зашипел ровно. Гендо выдохнул.
Канэда повернулся к нему. Профессор был на полголовы ниже Гендо и смотрел снизу вверх.
— Это не рефлекс, — сказал он. — Рефлекс не держит одинаковый счёт через неделю и не обрывается каждый раз на четвёртом вдохе. Так бывает при произвольном дыхании. Когда человек дышит сознательно.
— Он без сознания.
— По шкале. — Канэда пожал плечами. — Я такого не видел. Снимать с аппарата пока нельзя, попробуем снова через три-четыре дня.
— Хорошо.
— И ещё, Икари-сан. Я посмотрел энцефалограммы, которые мне переслала доктор Акаги, и мне нужно время, чтобы понять, что я вижу. Я бы хотел пожить в Токио-3, если вы не против.
Гендо посмотрел на сына. Потом на профессора.
— Я сниму вам квартиру, — сказал он.
Когда все вышли, он сел на стул у кровати и взял сына за руку. Пальцы под его ладонью мелко двигались.
— Сынок, — сказал он. — Ты меня слышишь? Мы разберёмся. По шагам. Сначала одно, потом другое. Как с задачей про числа от одного до ста. Помнишь? Ты тогда сначала сбился, а потом начал считать с двух концов.
* * *
Синдзи
Сегодня тише.
Голоса здесь. Если подождать и не хвататься, они расходятся сами, и их можно слушать по одному.
Вот быстрый и тёплый. Он всегда рядом и всё время что-то рассказывает: про бумагу, про форум, про чьи-то восклицательные знаки. Он говорит «Синдзи». Иногда рядом с ним что-то маленькое пищит и чмокает.
Вот тихий. Он читает длинное и щёлкает ручкой. Он говорит «сынок». Сегодня он сказал про числа от одного до ста, и Синдзи вспоминает. Один и сто — сто один. Два и девяносто девять. Пятьдесят пар.
Вот ровный. Он колет в руку, называет цифры и говорит «объект». Больше он ничего не говорит.
Вот тишина. В ней иногда кто-то говорит «Синдзи-кун», мягко и коротко.
Четыре голоса. Их можно разложить, как пары от одного до ста. Сначала одно, потом другое.
А под всеми ними, глубже, вкус крови во рту. Меньше его не становится. Откуда он, Синдзи не знает.
Он держится за голоса по одному.
И впервые ему хочется посмотреть.
Наконец-то открыть глаза.





| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |