Интуиция (джен)

В пятницу Уинслоу закрыли после того, как школьная секретарша рассказала более чем о двух десятках проблем, которые скрывала директор, в том числе о чёрной плесени в стенах школы. Директор Блэквелл потратила школьные средства на специальные очистители воздуха для школьной администрации, но никого больше не предупредила и ничего не предприняла, чтобы исправить ситуацию. Кто-то связался с прессой, и разразившегося за ночь скандала хватило, чтобы школьный совет отменил занятия на день: так у них получалось три дня на попытку устранить проблему. Этого было совершенно недостаточно, но, возможно, они хотя бы создадут видимость, что что-то делают.

Плесень в школах встречалась довольно часто, особенно в наших краях. У старых школьных зданий хватало конструктивных недостатков, и через них постоянно проходило множество людей. Броктон-Бей стоял на побережье, поэтому влажность обычно была высокой. Часто шли дожди, мокрые рюкзаки бросали где попало. Трубы протекали, и из-за этого развелось множество тараканов и других насекомых.

Однако именно этот вид плесени был особенно опасен, и директор Блэквелл об этом знала.

История попала в вечерние новости, и, хотя имя человека, раскрывшего правду, не назвали, я знала, кто это. Секретарша решила, что Блэквелл собирается отправить её на пенсию, и потому нанесла упреждающий удар.

Я была не против лишнего выходного, но всё же надеялась, что Уинслоу не закроют совсем: тогда её учеников распределят по другим школам. Если это случится, может оказаться, что Эмма или кто-нибудь из её прихлебательниц последуют за мной в Аркадию.

Мне было немного стыдно за то, как я набросилась на Эмму. Не то чтобы она этого не заслуживала, но ведь последние полтора года я пыталась доказать, что я выше такого. Если бы при триггере мне досталась полезная сила — скажем, сила вроде той, что у Александрии, — я смогла бы оставить всё это позади и больше никогда не оглядываться. Я стала бы тем героем, о котором мы обе говорили в детстве, и этого было бы достаточно.

Однако то, кем я стала сейчас, совсем на это не походило. Скорее всего, ближайшие несколько лет мне предстояло провести где-нибудь в лаборатории, перемежая работу дежурствами за пультом, чтобы учиться вести бои, в которых я никогда не окажусь. Время от времени я буду появляться на мероприятиях, раздавать автографы и фотографироваться, а ещё играть в переодевания.

Я буду приносить пользу обществу, но героем не стану.

Будь я настоящим героем, я либо радовалась бы тому, что каждый раз, когда Эмма видит меня в геройском обличье, я опровергаю всё, что она когда-либо обо мне говорила, даже если сама она этого не знает. Либо я была бы настолько занята своими делами, что у меня не оставалось бы времени о ней думать.

А застряв в лаборатории, я получу уйму времени на размышления. Для человека, в чьей семье уже были случаи депрессии, сочетание не самое удачное. Много времени, чтобы думать, оставаясь в одиночестве. Пережёвывать одно и то же, позволять мыслям снова и снова крутиться в голове. Было бы нетрудно ожесточиться от мысли, что Эмме, Мэдисон и остальным сойдёт с рук всё, что они сделали, и что, возможно, они уже займутся тем же самым с кем-нибудь ещё. В конце концов, они не входили в сферу ответственности СКП, а полицию травля почти не интересовала, если только люди не заходили настолько далеко, что их уже нужно было арестовывать.

Какая-то тёмная часть меня хотела разрушить жизнь Эммы. Как бы мне ни нравилось притворяться, что я выше этого, похоже, это было не так. Меня тревожило то, что ради возможности причинить ей боль мне пришлось самой стать Эммой. Я ненавидела, когда так поступали со мной, но ирония заключалась в том, что мои силы, похоже, лучше всего подходили именно для того, что я так ненавидела.

Когда у тебя есть только молоток, всё начинает казаться гвоздями.

Так что я сделала всё, что могла, чтобы развалить маленькую империю Эммы. Насколько мне это удалось, я надеялась никогда не узнать. Ведь для этого пришлось бы потратить ещё больше времени на мысли о ней. А я действительно хотела оставить всё позади.

Может быть, и во всей этой истории с секретаршей я тоже слегка перегнула палку.

Я думала, у секретарши найдётся немного компромата на Блэквелл, а не нечто такое, из-за чего закроют целую школу. Блэквелл следовало организовать работы в школе на время двухнедельных зимних каникул, но, похоже, у неё либо не было денег, либо она не хотела их тратить. Разве нельзя было как-нибудь обратиться к школьному совету за деньгами? Или она боялась, что её за это как-то накажут, урежут финансирование?

А может, она не хотела, чтобы они заглянули в её бухгалтерию?

Это были досужие предположения, а не сведения, которые сообщила мне сила, но я не могла понять, зачем ей было всё скрывать.

Я бы расстроилась сильнее, но меня уже лечила Панацея, и я предполагала, что, исцеляя всё остальное, она устранила и последствия воздействия чёрной плесени. Скольких детей она вылечила и почему не заметила связи?

Конечно, возможно, никто просто не удосужился сказать ей, в каких школах они учатся, и она решила, что дело в Доках. Я слышала о случаях, когда в некоторых местах сотни младенцев умирали от синдрома внезапной детской смерти, а родителей обвиняли в том, что они причиняют им вред, хотя в итоге виновницей оказывалась плесень, появившаяся после наводнения. Возможно, в Доках всё обстояло так же. Нельзя сказать, что за этим районом хорошо ухаживали.

— Не надо было мне вообще отпускать тебя в эту школу, — бормотал папа. — Подумать только, мы доверили той женщине заботиться о твоём благополучии.

— Меня на днях вылечила Панацея, — сказала я. — Не стоит беспокоиться о чёрных лёгких или что там бывает от чёрной плесени.

А что чёрная плесень делает с организмом? Чтобы это увидеть, мне пришлось бы осмотреть труп. На мгновение я задумалась, не разрешили бы мне поприсутствовать на вскрытии. Я была уверена: если смогу хорошенько рассмотреть человеческое тело изнутри, моё понимание начнёт расти в геометрической прогрессии. Тогда я смогу лучше помогать людям.

При случае я спрошу, но не рассчитываю, что мне это разрешат. Их куда больше интересовала моя работа над технарскими устройствами, а отправлять меня на задания медиком, с их точки зрения, означало бы растрачивать мои способности впустую. Именно поэтому Панацею обычно и не отправляли на передовую: один выстрел в голову — и они лишились бы одной из лучших целительниц в мире.

— Когда это тебя лечила Панацея? — потребовал папа, резко повернув голову и уставившись на меня.

— После той истории с автобусом, — сказала я. — Там летали осколки стекла, ничего страшного. Я дождалась, пока она вылечит всех остальных, и только потом позволила ей хотя бы осмотреть меня. Она даже исправила мне зрение.

Он нахмурился.

— Я попросила Крутыша заменить линзы, — сказала я. — Теперь в очках обычные стёкла, без диоптрий. Я решила пока походить в них, а отказаться от очков уже в Аркадии.

— Поэтому мы сейчас и идём покупать тебе одежду? — спросил он.

— Я хочу начать с чистого листа, — твёрдо сказала я. — Первое впечатление очень много значит. Если я приду в школу в толстовке с капюшоном и ужасной одежде, там будут относиться ко мне ненамного лучше, чем в Уинслоу.

То, что в Аркадии учились более обеспеченные дети, тоже не помогало: это означало, что и ожидания насчёт одежды будут куда выше. Что-то около семидесяти процентов учеников Уинслоу получали льготные школьные обеды; в среднем по штату эта доля была вдвое меньше. Я бы не удивилась, если бы в Аркадии она оказалась ещё вдвое ниже среднего по штату. Бедные дети там не будут чем-то обычным и станут выделяться сильнее остальных.

— Мне раньше срока выдали первую зарплату, — сказала я и нахмурилась. — Я не знала, что столько денег уходит на налоги.

— Добро пожаловать во взрослый мир, — сказал папа, обняв меня за плечи. — Только когда начинаешь зарабатывать сама, понимаешь, что лучшие грабители крадут твои деньги ещё до того, как ты успеешь их увидеть.

В среднем родители тратили на школьную одежду около семисот баксов в год. У меня в кармане было семьдесят пять долларов.

Открытие банковского счёта оказалось сплошной нервотрёпкой. Без водительских прав или удостоверения личности, выданного штатом, мне пришлось бы каждый раз брать с собой карточку социального страхования и свидетельство о рождении, когда я приходила бы в банк лично снять или внести деньги. Мы сходили оформить удостоверение, но ждать, пока оно придёт по почте, предстояло шесть недель. У меня было временное бумажное удостоверение, однако в банке всё равно потребовали свидетельство о рождении и карточку социального страхования. Со временем я смогу получить дебетовую карту, с которой пользоваться счётом станет проще, а деньги на него будут поступать переводом от одной из нескольких подставных компаний. По документам я работала уборщицей в компании под названием «Аллен Индастриз». Папе пришлось тоже поставить подпись, потому что с меня как с несовершеннолетней нельзя было потребовать исполнения договорных обязательств.

По этой же причине я не могла снять квартиру, купить машину, получить кредит и ещё много чего: я могла в любой момент отвертеться от договора. Для всего этого мне был нужен второй подписант, которого можно было бы обязать соблюдать договор. Я была уверена, что из-за этого жизнь сбежавших из дома подростков моего возраста становилась почти невыносимой, если только у них не было возможности пожить у кого-нибудь из друзей. К счастью, у нас с папой были вполне приличные отношения, и они становились лучше. Моя новая сила и, возможно, страх едва не потерять меня, похоже, вывели его из уныния. Я не могла рассчитывать, что так будет всегда: нужно было стараться не давать ему снова замереть, пока в нём ещё оставалось хоть немного сил и жизни. Когда-то я читала, что для выздоровления от депрессии нужно в том числе заставлять себя действовать, находить себе занятия и проводить время с людьми.

Папа раскошеливался на сто пятьдесят баксов. Мне удалось сэкономить нам немного денег, стараясь каждый раз ужинать в столовой Стражей. За короткое время набегало немного, но в долгосрочной перспективе это могло сильно помочь. Я переживала, что это может вредить нашим отношениям, однако папа уже некоторое время задерживался на работе подолгу: и чтобы заработать ещё немного денег и не дать нам пойти ко дну, и чтобы побыть подальше от дома, полного болезненных для него воспоминаний.

Двести двадцать пять баксов — не так уж много, а значит, мне нужно было придумать, как растянуть эту сумму и при этом не выглядеть дёшево одетой. Мы пытались позвать с собой Лейси, жену Курта, но сейчас они были за городом.

Поэтому мы шли на рынок на Лорд-стрит.

В некоторых палатках продавали остатки товаров из дорогих магазинов на Набережной, но всего за десять — двадцать пять процентов от прежней цены. Это было единственное место, где я могла бы превратить пару сотен баксов в приличный гардероб. Проблема заключалась в том, что я ничего не понимала в моде. Конечно, я видела, что носит Эмма, но, насколько я понимала, у разных женщин разные типы фигуры, и разная одежда их как-то подчёркивает? Эти типы назывались в честь фруктов, но все названия я вспомнить не могла. Были клубника, банан, груша... арбуз? Киви? Я просто не знала.

Эмма говорила, что у меня фигура-банан, а у неё какая-то получше?

Ещё что-то было про то, что разным женщинам в зависимости от цвета лица идут разные цвета, и это как-то связано со временами года? Это обычные времена года или Кванза и Синко де Майо тоже считаются? Если у тебя рождественский цветотип, это означает, что можно носить только красное и зелёное, или просто что ты толстая? Я знала только, что пытаться копировать одежду Эммы и остальных с моим типом фигуры бесполезно. Ни у кого из них фигура не была бананом.

Я даже не могла спросить никого из Стражей. Мисси была слишком маленькой, а София... что ж, об этом и речи быть не могло. Её цветотип всё равно наверняка был хэллоуинским.

— Хотел бы я тебе с этим помочь, — сказал папа, когда мы подошли к ближайшим палаткам, — но женская одежда как-то не по моей части.

— Да уж, найти что-нибудь твоего размера нам было бы непросто, — сухо сказала я.

Он кашлянул.

— Можешь пойти посмотреть на те электроинструменты, если это поможет тебе почувствовать себя немного мужественнее, — сказала я.

То, как быстро он улизнул, даже немного настораживало. Я-то думала, что стоять рядом, держа чужую сумочку, — часть цены, которую мужчинам полагается платить за то, что у них есть жёны и подруги. Дочери, наверное, другое дело.

— Это твой папа? — услышала я голос рядом.

Я резко повернула голову и посмотрела на хорошо одетую девушку с тёмно-каштановыми волосами. Она была подстрижена под пажа и, похоже, хорошо за волосами ухаживала. Волосы были одной из тех вещей, которым я уделяла внимание.

— Да, — осторожно ответила я.

Первой моей мыслью было, что её подослала одна из банд или, может быть, Эмма, но выражение её лица было открытым и простодушным. Тот, кто знал, что я кейп, а особенно если знал, что я Умник, куда осторожнее отнёсся бы к тому, чтобы просто так ко мне подойти.

— Мой папа тоже раньше вот так удирал, — сказала она. — Но твой папа хотя бы пришёл, правда? Это уже больше, чем делает большинство отцов.

В её голосе звучала грусть. Он умер или родители развелись? Матери рядом тоже не было, хотя это ещё ни о чём не говорило. Я, наверное, могла бы надавить и разузнать побольше, но сама до сих пор толком не справилась с маминой смертью. И уж точно не хотела бы, чтобы об этом расспрашивал незнакомый человек. Был час дня в пятницу, и народу вокруг было немного. Сомневаюсь, что рынок на Лорд-стрит — первое место, куда мои одноклассники пошли бы отмечать выходной от вдыхания чёрной плесени.

Хозяин палатки внимательно за нами следил, но на разговор не обращал внимания. По правде говоря, его интересовало лишь то, купим мы у него что-нибудь или нет, а позиция у него была такая: если вам нужно превосходное обслуживание, идите на Набережную и платите в десять раз больше.

— Это не бери, — машинально сказала она. — Тебе не идёт этот цвет.

— Правда? — спросила я.

— Да, — сказала она. — Попробуй вот это.

Она вытащила другие брюки, другого цвета, и даже правильно подобрала размер. Макияж у неё тоже был хорошим, но неброским.

Вещи, которые она для меня выбирала, выглядели элегантно, хотя насчёт цветов я не была уверена. Однако всё, что я могла о ней понять, говорило: она знает, о чём говорит. Это было не совсем в моём вкусе, но всё выглядело так, что я вполне могла бы это носить. Не было ничего, что заставило бы меня стесняться, или настолько тесного, что я засунула бы вещь в дальний угол шкафа и больше не надевала.

— Извини, — сказала я, когда она помогла мне выбрать несколько вещей. — Не стоит мне отнимать у тебя столько времени на всё это.

— У нас сегодня сокращённый учебный день, — сказала она, пожав плечами. — А мама вернётся домой только после шести. Я сюда в основном просто поглазеть пришла, зато так могу хоть через тебя что-нибудь купить — то, что сама носить не смогла бы.

На самом деле она просто была благодарна, что я к ней прислушалась.

— Ты учишься в Аркадии? — удивлённо спросила я.

— Не все ученики Аркадии — дети богачей, — сказала она, словно немного защищаясь. — Некоторые просто из среднего класса. А если ты там не учишься, почему ты не в школе?

— Я учусь в Уинслоу, а её пришлось закрыть из-за чёрной плесени, — сказала я. — Директор о ней знала, но ничего не делала.

— Там и правда так ужасно, как рассказывают?

— Наверное, нет, — сказала я. — Я редко вижу больше пары драк за день, а ножи в ход идут всего раз в пять-шесть недель.

Она решила, что я шучу, но это была вовсе не шутка. К тому же речь шла только о тех драках, которые я видела сама, а о других я слышала. Большинство драк происходило за пределами школы; я постоянно видела ребят, которые приходили с синяками на лицах или в повязках. В другой школе учителя были бы обязаны сообщать о подозрениях на жестокое обращение, но в Уинслоу это было настолько привычно, что никто уже ничего не замечал.

Некоторое время она молчала.

— Я уже давно пыталась добиться перевода, — сказала я. — И наконец его оформили.

— Через неделю после начала семестра?

Я поморщилась.

— Были проблемы с бумагами. Ты даже не представляешь, как ужасно в Уинслоу обстоят дела с администрацией.

— Ну, может, у нас будут общие уроки, — сказала она, улыбнулась и протянула руку. — Я Рут. Знаю, звучит как имя старушки, но мои родители очень увлекались библейскими именами.

— По-моему, хорошее имя, — сказала я. — По крайней мере, тебя не назвали Далилой, Саломеей или Иезавелью.

— Ну, а могли бы просто выбрать какое-нибудь старинное имя: Гертруда, Миртл, Берта.

— Агнес, Хельга, Долорес, — добавила я, ухмыляясь ей.

— Значит, может, мне повезло больше, чем я думала, — сказала она.

— А меня зовут Тейлор. — Я протянула деньги мужчине, сидевшему на складном стуле. Он отсчитал оставшуюся сдачу, которой было удручающе мало.

— О, а тебе досталось современное модное имя.

— Ну, уверена, через сто лет Лунный Модуль 37B и её подруга будут смеяться над тем, каким дурацким было имя Тейлор. Если, конечно, к тому времени люди ещё будут существовать.

— Да, — сказала она.

Мы обе неловко замолчали. Не стоило мне упоминать о возможности того, что общество исчезнет. Все знали, что такое может случиться, но никто об этом не говорил. Это было как с разговорами о Губителях: люди боялись, что, произнеся их имя, каким-то образом призовут их.

— Что ж, может, увидимся в Аркадии, — сказала она и ускользнула прежде, чем я успела добавить что-нибудь ещё.

Чёрт.

Для человека, который считался Умником, разбирающимся в людях, я здорово всё испортила. Надеюсь, я ещё увижу её в Аркадии и смогу загладить эту неловкость.

— Это твоя подруга была? — спросил папа, подходя теперь, когда с покупками и правда было покончено.

— Может быть, — сказала я. — Посмотрим.