Мусуби (гет)

К одиннадцати годам Наруто научился трём вещам, о которых не знал никто.

Первое: он держал пять точек. Не минуту, как раньше, а сколько нужно. Пять точек — четыре нити, и каждая длиной в пять шагов. Голова всё ещё гудела, но кровь из носа шла только тогда, когда он пытался сделать шестую.

Второе: нить резала дерево. Не только тонкие ветки. Палку толщиной с его запястье он теперь разрезал одной нитью, без удара в голову. Толщиной с руку — двумя нитями, натянутыми рядом. Он проверял это сотни раз на старых буках в роще, а потом аккуратно, как учил Итачи, ломал срезанные ветки руками, чтобы срез выглядел рваным. Чтобы никто, кто найдёт их, не задумался.

И третье: он мог натянуть нити вокруг себя, на высоте щиколотки, низко над травой, и сидеть в центре, закрыв глаза. И знать. Мышь пробежала слева. Птица села на нижнюю ветку справа. Лиса прошла в трёх шагах за спиной. Нити резали, конечно. Мыши иногда оставались без хвостов. Но он чувствовал всё, что их касалось, и это было похоже на то, как паук сидит в центре паутины.

Он назвал это «слушать лес». И записал в тетрадь «Рецепты», под номером двадцать три. Первая тетрадь давно кончилась, эта была уже третья.

* * *

Остальное было обычным.

В академии он был в самом низу списка по ниндзюцу. Клоны так и не получались: из него по-прежнему хлестало слишком много чакры, и бледные двойники лежали на полу, как дохлые рыбы. Класс давно перестал над этим смеяться. Привыкли. Наруто шутил, что его клоны просто очень ленивые, в Шикамару, и Шикамару, не открывая глаз, говорил «мендокусай», и класс всё равно смеялся.

Зато по тактике он был вторым. Первым был Шикамару. Учитель тактики, старый чунин с повязкой на глазу, однажды задержал их обоих после урока и долго смотрел на работу Наруто: схему засады, которую нужно было нарисовать для задачи.

— Ты поставил ловушки там, где противник ещё не появился, — сказал он. — Почему?

— Потому что он туда придёт, — сказал Наруто. — Он же убегает. А когда убегают, бегут туда, где легче. Вот тут легче.

Учитель помолчал, потом поставил «отлично» и больше ничего не сказал.

С Саске они почти разговаривали.

Саске ходил к ручью. Не каждый день, но часто. Садился на камень Итачи, смотрел на воду. Наруто сидел рядом. Иногда они ловили рыбу, и Саске ловил больше и не упускал случая это сказать. Иногда они спорили: кто быстрее доберётся до верхушки сосны, кто дальше метнёт сюрикен, кто дольше простоит в ледяной воде. Саске всегда выигрывал в скорости и меткости. Наруто — в упрямстве. Однажды они простояли в ручье в ноябре почти час, синие, стуча зубами, и ни один не вышел, пока Микото, пришедшая искать сына, не вытащила обоих за уши.

Про ту ночь Саске больше не спрашивал.

Но иногда Наруто ловил его взгляд, особенно когда кто-то в академии говорил «Итачи» или «предатель». Тяжёлый, тёмный взгляд. И знал: Саске помнит. Саске не простил.

По четвергам они ужинали за одним столом. Микото рассказывала о Кушине. Саске делал вид, что не слушает.

Ино Яманака называла Наруто «громким недоразумением» каждый день, иногда по два раза.

А на крыше дома напротив по-прежнему иногда сидел бледный мальчик с блокнотом. Наруто его не замечал. Он вообще давно перестал искать на крышах белую маску с красными полосами. Ласка исчезла в ту же ночь, что и Итачи, и больше не появлялась. Её место занимали другие маски. Безликие. Скучные. Никто из них ни разу не оставил ему точильный камень.

* * *

Полевой выход был в конце сентября.

Три дня в лесу к северу от деревни, на старом полигоне, где когда-то, говорят, тренировались ещё ученики Второго Хокаге. Весь выпускной класс. Двадцать семь человек, разбитые на команды по трое, и два учителя-чунина: Ирука и Мизуки.

Ирука за эти годы изменился. Он больше не сжимал челюсти, проходя мимо парты Наруто. Однажды, в прошлом году, после урока, он остановил Наруто в коридоре и неловко сказал: «Твоя схема засады. Это было хорошо. Правда хорошо». И ушёл, покраснев до ушей. Наруто потом весь день не мог перестать улыбаться.

Мизуки был другим. Красивым, с длинными светлыми волосами, всегда улыбающимся. Девчонки его обожали. Он был добр ко всем. Даже к Наруто. Особенно к Наруто. Он всегда спрашивал, как дела, хлопал по плечу, говорил: «Не переживай из-за клонов, у тебя всё получится».

Наруто улыбался в ответ. И помнил то, что сказал ему Итачи у ручья: «Особенно тем, кто будет добр к тебе без причины».

Он не знал, почему Мизуки добр. И потому не доверял ему.

* * *

Команды распределили жребием. Наруто попал с Шикамару и Чоджи. Шикамару посмотрел на жребий, на Наруто, на Чоджи и сказал:

— Ну хоть думать не придётся.

— Это почему?

— Потому что за нас будешь думать ты, а есть будет Чоджи.

— А ты что будешь делать?

— Смотреть на облака, конечно.

Задание было простым: дойти по карте до трёх контрольных точек в лесу, у каждой найти спрятанный свиток, вернуться в лагерь к вечеру третьего дня. Выжить, не потеряться и не убить друг друга.

Первые два дня прошли весело.

Они нашли первый свиток к полудню, потому что Наруто «по наитию» предложил проверить дупло старого дуба, мимо которого все проходили. Нашли второй к вечеру, потому что Шикамару, лёжа на траве и глядя в небо, заметил, что одна из ворон всё время возвращается к одному и тому же камню. Чоджи нёс еду и делился ею так щедро, что к концу второго дня у них почти ничего не осталось.

На третье утро они пошли к последней точке. Она была дальше всех, у реки, в узком скалистом ущелье. Там Наруто и почувствовал неладное.

* * *

Он делал это каждое утро в лесу, по привычке. Пока Шикамару зевал, а Чоджи доедал последний рисовый шарик, Наруто садился чуть в стороне, закрывал глаза и натягивал вокруг себя пять нитей. Низко, над самой травой. «Слушать лес».

В это утро лес говорил странно.

На северо-востоке, у ущелья, птицы молчали. Совсем не пели. И что-то касалось нити. Не его нити: нити были вокруг него, в пяти шагах. Но он чувствовал... дрожь. Будто кто-то большой и тяжёлый шёл далеко, и земля чуть-чуть передавала шаги.

Он открыл глаза.

— Шикамару.

— М-м-м?

— Там кто-то есть. У ущелья. Большой. Не наши.

Шикамару открыл один глаз, посмотрел на Наруто, потом на северо-восток и открыл второй.

— Откуда ты знаешь?

— Птицы молчат.

Это была правда. Не вся, но правда. Шикамару сел и прислушался. Птицы действительно молчали.

А потом, далеко, со стороны ущелья, кто-то закричал. Это был детский голос, девчачий, короткий и сразу оборвавшийся.

* * *

Они побежали. Чоджи отстал почти сразу, задыхаясь. Шикамару бежал рядом с Наруто, бледный, сосредоточенный, совсем не ленивый. Лес кончился, начались камни, скалы, узкая тропа над рекой.

Наруто резко остановился у края скалы и упал на живот. Шикамару упал рядом.

Внизу, в ущелье, на небольшой каменной площадке у воды, стоял человек. Взрослый, крупный, в грязной рваной одежде шиноби, с протектором, на котором знак деревни был перечёркнут глубокой царапиной. Нукенин. Беглец. Лицо заросшее, глаза бешеные. На плече у него была повязка, пропитанная кровью: кто-то его уже ранил.

Одной рукой он держал за волосы девочку. Светлый длинный хвост, фиолетовая одежда, лицо белое, как бумага. Ино Яманака. К её горлу был прижат кунай.

У его ног неподвижно лежал мальчик в серой куртке с капюшоном. Рядом скулил маленький белый щенок, тыкаясь носом в его руку. Киба.

А чуть поодаль, у края воды, стояли Ирука и Мизуки. Ирука с кунаем в руке, напряжённый, как струна. Мизуки чуть сзади.

— Ещё шаг, — хрипло сказал нукенин, — и девчонка умрёт. Мне терять нечего. За мной три дня гонится охотник. Мне нужен заложник до границы. Одна девчонка. Остальных отпущу.

— Отпусти её, — сказал Ирука. Голос дрожал. — Возьми меня. Я пойду с тобой до границы.

— Ты — чунин. Ты попробуешь меня убить по дороге. — Нукенин оскалился. — А она — нет. Она будет плакать и идти. Назад! Оба! Назад к лесу, или я начну резать!

Ирука сделал шаг назад. Мизуки тоже.

Ино плакала беззвучно. Слёзы текли по её лицу, а кунай у горла не давал даже всхлипнуть.

* * *

— Надо за помощью, — прошептал Шикамару. — Наруто. Надо бежать за помощью. Мы ничего не можем.

Наруто не слушал. Он смотрел вниз: на площадку, на скалы вокруг, на воду. Площадка была маленькой. С одной стороны — река, быстрая, холодная. С другой — отвесная скала, по которой они пришли. Выход только один: узкая расщелина в скале, вверх по течению, между двумя большими камнями. Метр шириной. Может, меньше. Туда он и пойдёт. Больше некуда. Он сказал «до границы». Граница на севере. Расщелина ведёт на север.

«Он же убегает. А когда убегают, бегут туда, где легче».

— Шикамару, — сказал Наруто, не отрывая взгляда от площадки. — Беги за помощью. Быстро. В лагерь.

— А ты?

— Я тут посмотрю.

— Наруто...

— Беги. — Наруто наконец посмотрел на него. — Пожалуйста.

Шикамару долго смотрел на него. Потом кивнул и исчез среди камней, так быстро, как Наруто никогда не видел, чтобы Шикамару двигался. Наруто остался один.

* * *

Расщелина была в пятнадцати шагах от него. Внизу, справа. Если спуститься по скале — шагов пять до её начала.

Пять шагов, а точки держатся, пока он не дальше трёх. Он медленно пополз по камням вниз, к расщелине. Сверху, с другой стороны, чтобы нукенин не видел. Камень скользил под ладонями. Мелкие камешки срывались и сыпались вниз, и Наруто замирал каждый раз, но внизу шумела река и заглушала всё.

Он добрался до верхнего края расщелины, лёг на камень и посмотрел вниз, в узкую щель. Метр шириной, каменные стены. Нукенин пойдёт здесь, прижимая Ино к себе. Правая рука с кунаем у горла, левая держит её за волосы. Он будет идти боком, наверное, или спиной вперёд, глядя на чунинов.

Одна нить не справится. Человек с чакрой — это не ветка. Наруто помнил ту ночь, руку в чёрной перчатке. Нить резала кожу и упиралась во что-то, налитое чакрой, как камень водой. Значит, нужно три нити рядом, почти вплотную, как три лезвия ножниц.

Где их поставить? Не на уровне шеи: он не хотел, он не мог. Не на уровне груди, там Ино. Значит, рука. Правая рука с кунаем вытянута вперёд, к шее Ино. Когда он войдёт в расщелину, рука пойдёт первой.

Наруто вытянул руки вниз, в щель. Шесть точек, три нити. Он никогда не делал шесть.

Взять. Стянуть. Повернуть. Первая, вторая — нить. Третья, четвёртая — нить, и в голове загудело. На пятой из носа хлынуло, он почувствовал вкус крови на губах. На шестой мир качнулся. Белая вспышка. Он вцепился пальцами в камень, чтобы не потерять сознание. Держать. Держать. Держать. Третья нить встала.

Три тонкие, почти невидимые линии в узкой каменной щели, одна над другой, на расстоянии в палец. На высоте вытянутой руки взрослого человека.

Наруто лежал на камне, и кровь капала с его подбородка в расщелину, и он держал.

* * *

— Назад! — кричал внизу нукенин. — Дальше! К лесу!

Ирука и Мизуки отступали. Нукенин медленно пятился к расщелине, волоча за собой Ино, спиной вперёд, глядя на чунинов. Кунай у её горла.

Наруто видел, как он входит в щель. Видел, как его правая рука, вытянутая вперёд, с кунаем у горла Ино...

Нет, не так. Нукенин шёл спиной вперёд. А рука с кунаем была впереди, перед Ино, с той стороны. Он входил в щель спиной. Значит, первой в нити войдёт не рука. Первой войдёт его спина. Его затылок. Наруто похолодел.

Он рванулся. Не телом. Иглой. Шесть точек держали его, как гвозди, он не мог сдвинуть ни одну, правило шесть, точку нельзя двигать...

Но можно погасить и поставить заново. Он погасил верхнюю нить. Голова взорвалась, он прикусил губу до крови.

Нукенин сделал ещё шаг назад, и ещё. Его спина вошла в щель. Две оставшиеся нити были ниже, на уровне его поясницы, нет, ниже, на уровне...

Нукенин дёрнулся. Он почувствовал. Не нить, нить не видна и не чувствуется до касания. Но что-то в нём, звериное, чутьё беглеца, три дня уходящего от охотника, заставило его остановиться. В шаге от нитей. Он повернул голову и посмотрел вверх, прямо на Наруто.

* * *

Их глаза встретились на секунду. Мальчик с лицом в крови, лежащий на камне над расщелиной. Беглец с бешеными глазами.

— Ах ты... — сказал нукенин.

И сделал то, что сделал бы любой: дёрнул руку с кунаем от горла Ино, чтобы метнуть его вверх, в мальчика на скале.

Рука пошла вверх и назад. Через щель. Через то место, где висели две нити.

Наруто почувствовал касание, тяжёлое, плотное. Нити вздрогнули, как струны, по которым ударили топором. Резали. Резали. Упирались. Наруто вцепился в них изо всех сил, всем, что у него было, и нити прошли.

* * *

Крик нукенина эхом прокатился по ущелью.

Ино упала. Нукенин отпустил её волосы, хватаясь левой рукой за правое запястье, там, где было запястье. Кисть, сжимающая кунай, ударилась о камень и упала в воду.

Ино отползла к стене, не понимая, что произошло. Она смотрела на руку нукенина. На то место, где была кисть. А потом подняла глаза вверх, туда, куда смотрел нукенин за секунду до этого, и увидела Наруто.

Наруто погасил все точки разом. Мир стал белым. Он перекатился на спину, на камень, и его вырвало. Прямо там. Потом ещё раз. Он лежал на боку и его выворачивало, и он не мог остановиться, и перед глазами стояла кисть, падающая в воду.

Внизу Ирука уже был рядом с Ино и подхватил её. Мизуки бросился к нукенину, который сидел на камнях, качаясь и воя.

А потом откуда-то сверху, со скалы напротив, на площадку спрыгнул человек.

Высокий, немолодой, с длинными белыми волосами, собранными в хвост, и шрамом через бровь. В простой серой одежде без знаков. С коротким мечом на поясе.

Он приземлился рядом с нукенином бесшумно. Одним движением, Наруто даже не успел увидеть каким, уложил его лицом в камни. Надавил коленом на спину и перехватил левую руку.

— Охотник, — выдохнул нукенин. — Ты...

— Я, — сказал седой человек спокойно. — Три дня. Ты хорошо бегаешь, Кенджи. Но плохо выбираешь, через что бежать.

Он быстро и умело перетянул культю нукенина жгутом, посмотрел на рану и замер.

* * *

Наруто видел это сверху. Видел, как седой охотник долго смотрит на руку. Как наклоняется ближе. Как проводит пальцем у края раны, не касаясь. Потом поднимает голову и смотрит вверх, на скалу, на Наруто.

Наруто не мог пошевелиться. Он лежал на камне, весь в крови и рвоте, и смотрел на седого человека сверху вниз, и не знал, что сейчас будет.

Седой человек долго смотрел на него. Его лицо ничего не выражало.

Потом он перевёл взгляд на Ино. Девочка сидела у стены, прижавшись к Ируке. В её руке, судорожно сжатый, был маленький кунай. Её собственный. Тренировочный, тупой, из набора, который выдавали всем ученикам. Она достала его, когда нукенин схватил её, и так и не смогла им воспользоваться.

— Девочка, — сказал седой человек. Голос у него был спокойный, глуховатый. — Ты ударила его кунаем. По запястью. Когда он отвёл руку. Повезло. Очень сильный удар. Очень удачный.

Ино смотрела на него, на свой тупой тренировочный кунай, снова на седого человека. Потом вверх, на Наруто.

— Да, — сказала она тихо. — Я... ударила.

Ирука посмотрел на кунай в её руке, на рану нукенина, нахмурился и открыл рот.

— Шок, — сказал седой человек, поднимаясь. — У всех шок. Потом разберёмся. Чунин, у вас мальчик без сознания. — Он кивнул на Кибу. — Займитесь. И уберите детей отсюда.

* * *

Наруто сидел за кустами, в стороне от тропы. Его ещё трясло. Он вытер лицо мокрым мхом, но кровь всё равно была на рукавах, на куртке, везде.

Кусты раздвинулись. Там стояла Ино и смотрела на него. Её трясло тоже. Волосы растрепались, на шее, там, где был кунай, — красная полоска. Лицо в разводах от слёз.

Наруто не знал, что сказать. Он просто смотрел на неё снизу вверх.

Ино села рядом на землю, прямо в своей красивой фиолетовой одежде, и обхватила колени. Они молчали.

— Это ты, — сказала она наконец. Это был не вопрос.

— Нет, — сказал Наруто. — Он... об камень. Там острый камень.

— Там не было камня. — Ино смотрела перед собой. — Я видела. Его рука просто... отделилась. В воздухе. Сама. Никого рядом не было. А потом он посмотрел вверх. И я посмотрела вверх. И там был ты. Весь в крови.

Наруто смотрел в землю.

— Ты меня спас, — сказала Ино. Голос у неё был странный. Будто она сама не верила, что говорит это. — Громкое недоразумение. Меня спас.

— Тебя спасла ты, — сказал Наруто. — Кунаем. Так сказал охотник.

Ино посмотрела на свой тренировочный кунай. Тупой, как ложка. Потом на Наруто.

— Он соврал, — сказала она. — Зачем он соврал?

— Не знаю, — честно сказал Наруто.

Ино долго смотрела на него. Её голубые глаза были мокрыми и очень внимательными. Она всегда смотрела на Наруто сверху вниз, с раздражением, как на шумную муху. Сейчас она смотрела по-другому. Будто впервые видела.

— Я никому не скажу, — вдруг сказала она.

Наруто поднял голову.

— Не знаю, что ты сделал, — продолжала Ино быстро, глядя в сторону. — И не хочу знать. Мне страшно. Ты меня пугаешь. Но я никому не скажу. Потому что ты... — Она запнулась. — Потому что тебя тоже тошнит. Значит, ты не хотел.

— Не хотел, — тихо сказал Наруто.

Ино кивнула, встала, отряхнула одежду и пошла к тропе. На краю кустов обернулась.

— Ты всё равно громкое недоразумение, — сказала она.

— Знаю.

— Но... спасибо.

И ушла к тропе.

* * *

Вечером, когда класс вернулся в деревню, Наруто пошёл к ручью.

Ему нужно было побыть одному. Он сидел на камне Итачи и смотрел на воду. Перед глазами всё ещё падала в воду кисть с кунаем в пальцах. Он, Наруто Узумаки, отрезал человеку руку.

Он не хотел. Он хотел спасти Ино. Он спас Ино. Но рука...

— Это не проходит, — сказал голос за его спиной. — Сразу — нет. Потом станет легче. Но совсем — никогда.

Наруто обернулся. На краю поляны стоял седой охотник. Он подошёл и сел рядом, на соседний камень. Тяжело, как садятся немолодые люди после долгого дня. Посмотрел на ручей.

— Хорошее место, — сказал он. — Тихое.

— Как вы меня нашли? — хрипло спросил Наруто.

— Один человек сказал, что, когда тебе плохо, ты всегда приходишь сюда. — Охотник не стал объяснять, какой человек.

Наруто не знал, кто это.

— Меня зовут Хатаке Сакумо, — сказал седой человек. — Может, слышал. Когда-то меня называли Белым Клыком. Давно.

Наруто слышал. Это имя знали все дети деревни. Легенда. Шиноби, которого боялись три великие деревни. А потом — что-то случилось. Взрослые не рассказывали, что. Только качали головами.

— Вы соврали, — сказал Наруто. — Про кунай.

— Соврал.

— Зачем?

Сакумо ответил не сразу.

— Я смотрел на ту руку, — сказал он. — Срез был ровным. Слишком ровным. Таких срезов не бывает. Я сорок лет режу людей, мальчик. Я видел раны от всех клинков, от всех техник ветра, от всех нитей с чакрой. Таких — нет. — Он повернул голову. — Если бы я написал правду в рапорте, через три дня к тебе пришли бы люди. Очень вежливые. В масках без лица. И я не уверен, что ты бы вернулся.

У Наруто по спине прошёл холод.

— Вы знаете... про них?

— Я знаю про них больше, чем мне хотелось бы. — Сакумо смотрел на воду. — Однажды, очень давно, у меня была миссия. Важная. От неё зависело многое. А мои товарищи попали в беду. И мне нужно было выбирать: миссия или они. Я выбрал их. Я их спас. А миссия провалилась. — Он помолчал. — Деревня не простила. Товарищи, которых я спас, первыми от меня отвернулись. Меня называли трусом. Предателем. Мой сын слышал это на улице. Ему было пять. — Голос Сакумо не изменился, но пальцы на колене сжались. — Я был очень близко к тому, чтобы решить, что мне лучше умереть. Что так будет честнее. А потом Третий Хокаге пришёл ко мне ночью и дал мне миссию на краю света. Сказал: «Деревня не умеет прощать, Сакумо. Но она умеет забывать. Уйди. Вернись, когда забудет».

— И вы вернулись?

— Вернулся. Сын вырос. Ему уже двадцать пять. Хороший человек. Ленивый немного. — Сакумо вдруг улыбнулся, и его суровое лицо стало совсем другим. — Опаздывает везде. Говорит, что это от меня. — Улыбка ушла. — Я рассказываю это не просто так. — Сегодня ты стоял перед выбором. Ты мог спрятаться. Никто бы не узнал, что ты можешь. Твоя тайна осталась бы тайной. А девочка... может, Ирука бы справился. Может, я бы успел. Может, нет. — Он посмотрел на Наруто. — Ты выбрал девочку. Товарища. А не тайну.

— Я не думал, — сказал Наруто. — Я просто...

— Вот именно. Ты не думал. Ты выбрал. — Сакумо снова посмотрел на воду. — Когда-то я тоже так выбрал. Деревня меня за это чуть не убила. Я не жалею. Ни дня.

Они сидели молча. Ручей шумел.

— Срез, — сказал Сакумо через какое-то время. — В следующий раз, если придётся, делай так, чтобы края были рваными. Если сможешь. Ровный срез — подпись. Любой опытный шиноби прочитает.

Наруто вздрогнул. «Шиноби смотрит не на оружие, а на раны».

— Мне один человек уже говорил, — прошептал он.

— Умный человек.

— Его больше нет. В деревне.

Сакумо долго смотрел на воду.

— Иногда, — сказал он, — те, кого нет в деревне, ближе, чем кажется.

Он поднялся и посмотрел на Наруто сверху вниз.

— Нукенин Кенджи, — сказал он, — в рапорте записан как раненный ученицей академии Яманакой Ино при попытке захвата заложника. Это будет в её личном деле. Это хорошая запись. Она её заслужила: она не кричала, когда кунай был у горла. Про тебя в рапорте написано, что ты отправил товарища за помощью и наблюдал со скалы. Тоже хорошая запись. Скромная.

— Спасибо, — сказал Наруто.

— Не за что. — Сакумо повернулся к лесу. Потом обернулся. — Ещё одно. Мой сын — Какаши. Если когда-нибудь он станет твоим учителем, а с его везением так и будет, скажи ему, что Белый Клык велел смотреть тебе на руки, а не на глаза.

Наруто моргнул.

— А зачем?

— Он поймёт. — Сакумо почти улыбнулся. — Или нет. Тогда будет смешно.

И ушёл. Без шуншина, без листьев. Просто пошёл между деревьями, как обычный старик, вышедший погулять у ручья.

* * *

Дом Яманака стоял рядом с цветочной лавкой. Вечером там пахло розами и лилиями.

Ино сидела на кухне, завёрнутая в одеяло, и пила горячее молоко, которое ей сделала мама. Мама ушла укладываться. Отец сидел напротив.

Иноичи Яманака был бледен. С тех пор как ему сообщили, что его дочь была в заложниках, он не мог сидеть спокойно.

— Ты уверена, что всё хорошо? — спросил он в пятый раз.

— Пап! Да! Хорошо! Ты уже спрашивал, и мама спрашивала, и Сакура прибегала спрашивать, хотя мы с ней вообще-то в ссоре. — Ино отпила молоко. — Ну... почти хорошо. Шея болит. И я всю куртку испачкала, её теперь не отстирать.

— Сакумо-сан сказал, ты ударила нукенина кунаем. Это очень храбро.

Ино замолчала. Поставила кружку.

— Пап, — сказала она тихо. — Можно я тебе кое-что скажу? Только тебе. Ты никому не скажешь?

Иноичи посмотрел на неё.

— Никому, обещаю.

— Я не била его кунаем. — Ино смотрела в кружку. — Мой кунай тренировочный. Он тупой. Им даже хлеб не порежешь. Его рука просто... отделилась. В воздухе. Сама. Как будто её разрезали чем-то невидимым. А потом нукенин посмотрел вверх, на скалу. А там был Узумаки. Наруто. Весь в крови. И его тошнило потом. Сильно. — Она подняла глаза. — Я думаю, это он. Не знаю как. Но он. А Сакумо-сан соврал. Нарочно. Почему, пап?

Иноичи не ответил. Он сидел очень прямо. Его лицо стало белым. Совсем белым, как бумага. Ино никогда не видела, чтобы отец так бледнел.

— Пап? Ты чего?

— Ты кому-нибудь говорила? — спросил он. Голос был чужой.

— Нет. Только тебе. Я... обещала ему. Что никому не скажу.

Иноичи закрыл глаза. Он думал о тёмном море. О радужной искре на дне. О стене коридора, на которой проступали картинки: проход между домами, пустой воздух, и мальчик, смотрящий на этот воздух так, будто там что-то было. О единственном глазе Данзо, который сказал: «Пусть смотрит на то, что мальчик режет. И как».

О том, что его дочь, его маленькая Ино, только что сказала ему то, за что Данзо отдал бы очень многое.

— Ино, — сказал он медленно. — Послушай меня. Ты сдержишь своё обещание. Ты никому больше не скажешь. Ни подругам. Ни учителям. Ни маме. Никому. Ты поняла?

— Пап, ты меня пугаешь.

— Ты поняла?

— Поняла. — Ино смотрела на него широко раскрытыми глазами. — А ты? Ты тоже никому не скажешь?

Иноичи открыл глаза и посмотрел на дочь, на красную полоску на её шее, на её руки, сжимающие кружку.

Мальчик, в которого он одиннадцать лет назад вложил серую точку. Мальчик, которого он однажды заставил стоять в снегу, как куклу. Мальчик, в чью голову он вошёл ночью по приказу человека без жалости.

Сегодня этот мальчик спас его дочь.

— Я тоже никому не скажу, — сказал Иноичи Яманака.

И впервые за одиннадцать лет ему было почти не стыдно смотреть дочери в глаза.