Знамя — единственному (джен)

Месяц Ато, 529 г.п. Коадая, Мертвые земли (равнина Сиааля, руины Хэшфэля)

Мертвые земли казались бесконечными: они тянулись и тянулись до самого горизонта, за который тонуло сияние и Фир, и Фаэн, чтобы вновь возникнуть по другую сторону мира — над горами Исайн’Чол. Они дошли до обрывистого плата — торчащей кости земли, похожей на безмолвных свидетелей мощи северных даэ, что резали занесенный снегами Фор’шар. Но в этих землях никто не играл с мозаиками пространств, только далеко на юге встречались способные на такое. В здешних мыслях царили призраки белых стен и острых шпилей, шума и жизни, но реальность полнилась лишь серыми землями и непривычным разнотравьем. Мир изменился не только для них.

Фейрадхаан сидела на обломках колонны. Древние руины с эхом жизни и памяти в глубине камней оказались самым надежным и понятным местом на мертвой равнине. Тусклые искры не приближались к ним: ни после того, как разошлись слухи об обитающих в руинах тенях, ворующих неосторожных. Количество теней каждый раз удваивалось, и, если бы Фейрадхаан не знала истины, могла бы и поверить, что здесь таится нечто опасное. Разум этих существ порождал картины невиданного так, будто они касались его ладонью. И все же они удивительно мало знали о далеком, их миром были черная земля, поднимающиеся из нее ростки, сбор зерна и беспокойство о ворующих его серых мышах. Чтобы узнать мир мертвых земель, следовало идти дальше.

Фейрадхаан нашла способ: густой плотный кокон, надежно отсекающий сосредоточие от жадного мира вокруг. Схлопнуть и уплотнить структуры, замкнуть циркуляцию энергии внутри, не выпуская ни грана. Мир разом сузился, стал еще тверже и неподатливей, но сила перестала утекать, как из разбитого сосуда. Так можно было существовать. Не очень долго, но достаточно, чтобы получить ответы. Вокруг сгустилась зелень. Места на обломках было совсем немного, но Раэхнаарр обладал удивительной способностью втекать в любое пространство, медленно и неуклонно превращая его в часть себя. Десяток тактов, и это не зелень вплелась в паутинки, а они расцвели на ее застывшей глади. Это должно было раздражать. Фейрадхаан вслушалась в сыпучий шелест серых песчинок,отсчитывая такты беспокойного пульса. Тревога в их глубине цвела черно-белым.

Щиты Кацату они ставили вместе. Паутинки сцепляли изнутри, сводили раскрытые сосуды и жилы, стягивали просветы мозаик. Зелень цепями ложилась снаружи, сдавливала, сминала, будто сворачивала неподатливые крылья перо за пером, сгибала суставы, ложилась серыми швами. Кацат не сопротивлялся, позволял играть своей силой, но каскады мозаик рвались из хватки, проходили сквозь цепи и растворялись в паутинках. Они сплели щит, и Фейрадхаан знала: тот рассыпется в пыль, стоит Кацату сделать хотя бы вдох. Но его пальцы не могли удержать вьющуюся между ними черно-белую пыль. Скоро никаких щитов не будет достаточно, и им придется вернуться. Но позволят ли им? На самом краю невидимой доски перед глазами Фейрадхаан дрожали контуры четырех фигурок.

— Что чувствует отсеченный от Сердца т’айзенс? — серо-зеленые песчинки замерли, выкристаллизовались узором, который Фейрадхаан не могла прочесть. Не сейчас, когда ее паутинки едва шелестели за перламутровой твердостью связавшего ее кокона. Вынужденная слепота рождала воспоминания. Она молчала, перебирая их одно за другим, каждый отголосок разорванных нитей, снова, снова и снова.

— Маленькую смерть — за каждую нить, и смерть навсегда, когда рвется последняя. — Она могла не отвечать, спрятать пахнущее пустотой и кровью знание в глубине, куда не дотянется ни серое, ни зеленое. Но спрашивал Раэхнаарр, протянувший сквозь пустоту нити своего сердца, вложив в ладони все, что она смогла удержать, не оставляя себе ни крупинки. Она хотела знать, что за узор зелень соткала прямо сейчас.

— Ты здесь, — тихо напомнил Раэхнаарр, и мимолетная хватка серого и зеленого стала плотнее и настойчивее. Паутинки свернулись глубже. Зелень текла вокруг, не спеша проникать в глубину, но омывая шелестом и хрупкими песчинками ожидания. Узор не полон: фигурка не сделает хода, не увидев следующую клетку. Не узнав, что та хотя бы может существовать.

— Я была готова, — маленькая искра-бусинка скользнула по паутинкам и растворилась в зелени. Ни слово — едва уловимый образ, не достигший никого за пределами их смешанного воедино кокона. Меня отсекали дважды. Он должен был спросить давно, еще в самом начале задать вопрос: за что Облачный Форт отказался от ашали? Но Раэхнаарру Кэль будто не было до этого дела. Зелень только на мгновение стала тяжелее, окутала, проникая в самые кости, скользнула стальными цепями по жилам и позвоночнику и отступила, оставив лишь безусловное ощущение присутствия.

— Покажи мне.

Фейрадхаан повернулась. Открыла глаза, распахивая разом все три века, вглядываясь не жалким осколком зрения, похожим на то, каким пользовались обитатели мертвых земель, а самой сутью, спрятанной за паутинками, бесцеремонно минуя разом и зеленое и серое, касаясь таящейся под ними многоцветной сути. Ты понимаешь, о чем просишь? Что хочешь увидеть? Под серым и зеленым ткался обсидиан. Тяжелая черная стрела, уже узревшая цель и жаждущая только одного — шагнуть к ней. Остальное —пыль, оседающая на складках плаща. Фейрадхаан сняла перчатки — освободила палец за пальцем — сжала ладони, привыкая к ветру и холоду тянущейся вокруг пустоши, и коснулась, врезаясь когтями в скулы, лоб, бьющиеся на висках сосуды.

— Смотри. Это — маленькая смерть, — не сказала, впечатала тонким прикосновением паутинок, кончиками пальцев и когтей, по которым побежали струйки темной, сверкающей в глубине голубыми искрами Фаэн крови.

* * *

Раэхнаарр ждал. Предчувствовал пустоту, что таится за гранью зелени, присутствие которой ощущал, проваливаясь между витками троп Исилара или каверн Глассиар. Но это не было пустотой. В ту пустоту он падал, теряя опоры, сейчас же пустота родилась внутри. Взорвалась там, где всегда билось Сердце — далекое биение Танцующего. А теперь — исчезло. Не сразу, по одной тонкой нити стерлось из него, как будто никогда не существовало. Это ощутил Кацат? В тот миг, когда Черное Зеркало Денхерима рассыпалось осколками? Он не знал. В миг пустоты не знал ничего, не думал, не чувствовал, не существовал. Это не было болью — последним и самым весомым доказательством жизни. Это было небытием. Абсолютным. Совершенным. Немыслимым.

Мир возвращался толчками. Он чувствовал. Снова чувствовал в глубине себя мерцающие нити, тихий шелест зелени и шорох серых песчинок. Чувствовал мозаики: черно-белое вдруг стало ужасно близким, облеклось вокруг холодной белизной шелка и жесткой чернотой стали. Он дышал. Быстро, судорожно, по крупинкам вдыхал колючую зеркальную крошку и успокаивающий шелест эха, всегда жившего в глубине денхеримских зеркал. По лицу еще текла кровь: ее густой пряный запах, теперь смешанный с другим ароматом — еще гуще и тяжелее, но, одновременно, призрачно-невесомее — щекотал обоняние. Чувства не подчинялись, зелень и серое ускользали из пальцев, и поэтому Раэхнаарр открыл глаза. Фейрадхаан стояла в десяти шагах и держала на отлете руку, от плеча до кончиков пальцев иссеченную множеством зеркальных лезвий. Пространство между ними мерцало воздвигнутым мозаичным щитом.

— Ка'у'цин'ан'с'тэ, — тихо позвал он. С каждым вдохом движение песчинок становилось более осмысленным, покорным его воле, и Раэхнаарр ткал их между вздыбленными черными иглами и острыми белыми лезвиями. — Ка’ансце...

Зелень потекла вперед, вливаясь между сегментами щита, надавила, безмолвно требуя свернуть его, убрать лишнюю сейчас преграду. Одновременно серое текло вперед, бережно касаясь разорванных зеркалами паутинок, гася танцующую на них боль и скрепляя разошедшиеся ранами связи, вновь сшивая воедино едва не распавшееся на части хрупкое целое.

— Еще раз, — сила наконец-то перестала дрожать, рассыпалась вокруг привычными кольцами и переплетением цепей. Но сила Фейрадхаан не коснулась его: не потянулись вперед паутинки, продолжавшие ловить раскаленные капли крови, обвивать их вокруг прошивших руку трещин. Так делали южане. Никто лучше них не умел обращаться с кровью Раэхнаарр никогда не спрашивал Фейрадхаан, каким было ее имя до того, как он дал свое, песню какого Сердца она слышала в своих жилах, но сейчас был почти уверен: оно билось на юге. Не Фэльч — их раскаленный голод Раэхнаарр узнал бы в любом обличье. Медная пыль Коэт, терзающая разрушительность Ан’Ашар или стылый яд Эшсар? Что на самом деле он пригрел под ладонью?

— Тебе не хватило пустоты? — Фейрадхаан не двигалась, лишь плотнее закуталась в невесомую вязь нитей и бусин, не пересекая черты, отмеченной беззвучным воем зеркальных копий. Рядом щерилась недовольством черно-белая мозаика Кацата.

— Какую опору ты отыскала в ней? — Раэхнаарр был уверен: что-то должно быть там, за гранью этой ужасающей пустоты, иначе Фейрадхаан не стояла бы перед ним. Иначе не продержалась достаточно долго, чтобы говорить и заключать сделки. Но паутинки молчали.

— О’даэК'е'а'ода'йа'эотсечет нас от Танцующего Сердца, как только мы пересечем линию Черных Башен. Если мертвые земли не убьют раньше, — Раэхнаарр знал: так будет. Ни один манш’рин не потерпит так много неповиновения от своей крови, а уж Коадай Кэль... На этот раз его не остановит ни гнев Стражей Крови, ни уязвимость всего арон. Он скорее заключит всю кровь Кэль в себя и Эльдерсет, чем хоть на волос ослабит цепи контроля. Позволит хоть кому-то думать, что он — не в воле Коадая Кэль. Говорить о таком вслух не следовало, но за эту нить держался не только он сам. И Фейрадхаан, и Кацат — им следовало знать, как непрочен мир под их ногами.

— Не ту, что можешь отыскать ты, — Фейрадхаан приблизилась, вновь вплетая паутинки в их общий контур. Мозаики на мгновение застыли, но тут же рассыпались переливчатыми искрами, сплетаясь с паутинками и залечивая оставленные раны. — Держись за него, — она кивнула на Кацата, сбрасывая с руки последний зеркальный осколок. —- Вы — больше, чем ди’гайдар. Возможно, когда стихнет многоцветье, ты сможешь увидеть зеркала.

Невозможно. Зелень застыла. Стих шелест серо-зеленых песчинок. На один бесконечно долгий такт мир обернулся тишиной, взорвавшейся черно-белыми иглами. Задремавшая сила Кацата вздыбилась, ощерилась, готовая рвать, сметать, защищать в последнем гибельном рывке свое истекающее кровью искаженное нутро. Не подпустить, не позволить коснуться ни крупинки перемолотой сути. Не уступить ни одного зеркального осколка. Но зелень и не стремилась к этому: она будто свернулась внутрь, потянулась к струящимся между ними переплетенным нитям, безмолвно спрашивая: это действительно так? Там, за привычным многоцветьем Танцующего, и правда живет эхо зеркальных отражений? Их касание уже стало... настолько глубоким?

Паутинки не вмешивались. Они наблюдали, жадно ловя каждый отголосок, каждую рождающуюся сейчас искру осознания уже случившегося, вплетенного в общий узор отчаянными попытками удержать, любой ценой сохранить просыпающиеся сквозь пальцы песчинки. Ты и правда не ощутил, как раскрылся до самого сосредоточия и сжал в ладони чужое?

Зелень потекла вперед, коснулась жесткого сплетения черно-белой мозаики, медленно, звено за звеном раскрывающейся навстречу. Не яростью — глубинным недоумением, беззвучным шелестом искаженных осколков. Ты действительно шагнешь в пустоту, надеясь лишь на смутное эхо? Доверишься неверному танцу отражений в разломанных зеркалах? Серое растекалось и таяло, вплеталось в границы мозаик. Будто вокруг вновь были только бастионы Чи, а под ногами — коварные каверны Глассиар, в которые Раэхнаарр Кэль шагал в безусловной уверенности, что и в самой глубине бездны найдется фрагмент мозаики, достаточный, чтобы сделать еще один шаг. Завершить намеченный удар.

— Мы попробуем еще раз.

— Позже, — Фейрадхаан прикрыла глаза, соглашаясь. Когда нити перестанут дрожать в твоих пальцах.

* * *

Что-то изменилось. Рихшиз ощутил это, как только скользнул между густыми тенями двух привалившихся друг к другу колонн. Он уходил далеко: к самому торчащему плато и дальше, где не было уже ничего похожего на пустошь, а тонкие стебли травы тянулись вверх, разрастались вширь, обретая подобную камню твердость. Хорошее место. Сплошная сеть теней. Если бы в нем было хоть эхо подлинной жизни. В здешних тенях жизнь тоже едва теплилась, но даже этого отголоска хватало, чтобы уловить волнение. Он посмотрел на своих спутников, выбравших для отдыха и ожидания место в глубине руин. Никто не заметил бы перемен. Но Рихшиз наблюдал — с самого первого дня, как воля Ахисара Вельд вплелась в его кости — и сейчас ясно видел: баланс сил изменился. Фейрадхаан сидела на ладонь дальше, чем обычно, по другую сторону от Кацата, но неизменно оставаясь в поле его зрения. А Кацат... обычно неестественно прямая спина северного дае казалась сломанной. Он чуть изогнулся, привалившись к плечу Раэхнаарра, но черно-белые мозаики не спали, спрятанные под серо-зеленым и призрачными паутинками, они лежали поверх, будто окутывали непривычно дремлющую зелень.

Что здесь произошло? Рихшиз чувствовал всем любопытным сосредоточием, что мимо только что проскользнуло нечто важное, едва заметная деталь, меняющая весь расклад. Мог ли он отыскать ее? Рихшиз скользнул взглядом по густому переплетению сил, в которое теперь вновь осторожно, по крупинке, вплетались призрачные паутинки. Мог. Если станет частью этого странного клубка, раскроется до самого сосредоточия. Стоило ли его любопытство такого риска? Рихшиз знал ответ. Он беззвучно приблизился, роняя рядом исчерченный линиями и непонятными значками лист — карту того, что было этими землями раньше, и тех земель, что лежали за горным хребтом, который они видели на краю западного горизонта.

Месяц Ато, 529 г.п. Коадая, Мертвые земли (равнина Сиааля, Вознесенное плато)

Фейрадхаан подбрасывала на ладони камешки. Рядом лежал уронивший морду на лапы ящер. Его ленивые мысли горели тусклым огоньком. Привычная сеть паутинок сжалась, едва охватывая ее саму, ящера и замершего на самом краю Кацата. Эта высота открывала его глазам многое: они знали, где западная пустошь, еще хранящая отголоски мощи Сердец, смешалась с мертвой землей, где клинья мертвой земли вспороли простор Исайн’Чол, срыв до основания Черные Башни. Древняя граница напоминала изрытый змеиными норами песчаный склон. Им повезло, что на этой стороне не оказалось никого, способного воспользоваться слабостью. Пока не оказалось. Принесенная Рихшизом белая карта говорила — мир за границей Завесы огромен. Так же велик, как земли Исайн’Чол, а может быть и больше. И разбросанные по нему значки и незнакомые символы означали, что он не пустынен. А значит, кроме тусклых существ, населяющих эти земли, там могли найтись и другие. Те, от кого обороты и обороты назад Велимир Кэль поставил Завесу, отгородив ей названные своими земли.

— Какое Сердце лишило тебя имени? — вокруг, едва сдерживаемые трещавшим по швам коконом, кружились черно-белые мозаики. Фейрадхаан ждала этого вопроса с самого первого мига, но мысли Раэхнаарра Кэль блуждали столь странными путями, что даже ашали запутались бы в их извивах. Фейрадхаан тронула кончиком когтя зависший совсем рядом зеркальный осколок, вслушалась в издаваемое им вибрирующее эхо.

— Облачный Форт, — слово сорвалось и зависло между ними вращающейся прозрачной каплей.

— Ты — не ашали, — мозаика искрилась сомнением. Тогда, в самый первый миг, Кацат был уверен в этом, вся его раскрывающаяся в ответ на касание сущность отзывалась ашали. Никто другой не смог бы так переплести их нити. Никто не вытащил бы его из глубины после обрушения и нового рождения Источника. Но то существо, что он знал и видел сейчас, та, что переставляла фигурки по старой доске... Айтари были иными, а ашали — еще более иными, чем любой айтари. Фейрадхаан не была ни тем, ни другим. Но и сущность гайтари в ней ощущалась... неправильно.

— Фейрадхаан — нет, та, другая — да, — Фейрадхаан закрыла глаза, подставляя лицо нестерпимо яркому свету Фаэн. Паутинки утренней росой таяли вокруг нее, неправильные, дразнящие, уже успевшие стать необходимыми — частью его зыбкого, разбитого осколками мира.

— Почему? — спросил он снова. Из-за этого? Из-за паутинок, не похожих ни на одно известное ему проявление Источников? Впрочем, песен Облачного Форта Кацат не знал.

— Мысли Облачного Форта — не для гайтари, — призрачные капли исчезли, паутинки схлопнулись, отсекая любое внимание.

Почему? Фейрадхаан думала об этом, больше, чем хотелось бы, и много меньше, чем следовало. Она помнила — слабыми отблесками давно похороненного — сияние другого Сердца, оседающие на пальцах соленые брызги и зов бесконечной дали. Обрыв. Безжалостно-жесткий, пахнущий стеклом и кровью. Холодные выхолощенные запахи, ставшие ее новой сутью. Она исследовала их, вбирала все больше и больше, пока однажды не ощутила — довольно. Пальцы будто уперлись в стеклянный потолок, за которым было... нечто. Недоступное. Скрытое. Она отступила, но кружила снова и снова, отыскивая ключи и лазейки. Вслушивалась в голоса и тревожные шепотки. Облачный Форт никогда не был тихим местом. Тревога — вот чем они жили. Хрупкие и невесомые, как ночные мотыльки, с каждым оборотом ощущавшие все меньше потребности в самих себе. Гайтари становились сильнее, крепче. С каждым новым оборотом крови их сущности все меньше нуждались в скрепах. Что им оставалось делать? Выбирать ди’гайдар? Жалкая мелочь, не требующая такой роскоши, как целый Источник. Рано или поздно, но нашлась бы кровь, попытавшаяся покорить Облачный Форт. Особенно теперь, когда вся Исайн’Чол казалась хрупче, чем принесенный песками змеиный выползок. Велимир не хотел ашали, но не нашел ничего, способного заменить их. Что будет, если надобность отпадет?

Но эта тревога касалась всех ашали. Где переступила грань она сама? Какой образ сумела разглядеть сквозь стеклянный потолок, прежде чем ее настиг новый обрыв вместе с немертвой смертью? Или достаточно оказалось того, что она вообще смогла его коснуться? Ашали никогда не было много. Но и слишком сильных среди них Фейрадхаан не помнила. Кроме Виснеры. Мощь Альсе’Схолах плескалась у самых стоп манш’рин, хотя и не превосходила тех, кто слил свои сердца с Источниками. Но другие... камешки в пальцах Фейрадхаан рассыпались песчинками. В Облачном Форте не было никого сильнее ее самой или хотя бы близкого к ее силе. Почему? И если пришедший ей в голову ответ правдив... Но чтобы получить его, следовало выиграть в другую игру.

— Он будет сражаться? — Фейрадхаан смотрела на восток. Она не видела, но где-то вдалеке высилась линия Черных Башен. Они вернуться к ним — и много раньше, чем их ждут — она чувствовала это во всплесках и дрожании черно-белой мозаики, в последних искорках энергии, тлеющих на дне последнего из подаренных Ахисаром камней удрин.

— Даже за гранью пустоты, — в ровном голосе Кацата не

было сомнений. Не было пустой веры — только спокойное знание. Так будет. Перед мысленным взором Фейрадхаан Дракон Золотых шагнул на серебряную клетку, занятую Башней-в-цепях.