Воспитанная ветром (гет)

Площадь на безопасном отдалении от места событий была заполнена людьми, но несколько человек из класса 1-A сбились в тесный кружок. На огромном экране трансляции репортёр вновь и вновь повторял: «Он сделал это! Символ Мира победил!», но в голосе ведущего звенели нотки напряжения — что-то пошло не так.

— Да вы посмотрите! — Киришима ткнул пальцем в экран. — Всемогущий еле стоит, но он поднял руку! Он победил!

— Вижу, — Бакуго скрестил руки, но взгляд его был прикован к происходящему, и он не огрызнулся, как обычно.

Иида поправив очки, всмотрелся в кадр:

— Я вижу Старателя и Меткого Стрелка рядом с фургоном... Но, где Всемогущий? Его почти не видно за толпой.

— Остальные герои оттесняют репортёров, — заметил Мидория, сжимая кулаки. — Что-то случилось. Слышите? Сирены скорой помощи...

Шото молчал. Он смотрел на экран, но видел не победный жест, а пустоту. Эмико не было ни среди героев, ни на носилках, которые грузили в машину скорой помощи.

— Эй, Тодороки, ты чего побледнел? — Киришима слегка толкнул его плечом.

Шото не ответил. Где-то в груди рос холодный ком. Ему вдруг стало трудно дышать. Он с трудом отгонял дурные предположения.

— Мы не видели Эмико, — тихо сказал Мидория, когда на экране крупным планом показали Всемогущего, который едва держался на ногах. — Её нет рядом с победителем.

— Может, она уже в той самой скорой? — предположил Иида, но его голос дрогнул.

— Заткнитесь! — Бакуго вдруг оборвал их. — Хватит гадать. Если эта дура вляпалась из-за того что вовремя не убежала, сама виновата. Но она не может так просто сдохнуть.

Но Шото не слушал. Он смотрел на экран, и внутри что-то щемило сердце. Это было не просто беспокойство за одноклассницу и подругу. Это был страх потерять ту, что осмелилась смотреть в глаза его отцу и не сломаться. Ту, что стала для него опорой, хоть он сам этого до конца не понимал.

— Надо позвонить, — он вдруг резко развернулся и полез в карман за телефоном. — Старателю. Узнать, где она.

Мидория мягко остановил его:

— Тодороки, погоди. Сейчас они все заняты. Давай подождём хоть пять минут. Если что, мы поедем в больницу все вместе.

Шото замер, сжимая телефон в руке. Впервые за долгое время ему было плевать на «путь героя» и на анализ ситуации. Он просто хотел убедиться, что с ней всё в порядке.

Бакуго только фыркнул, но не стал возражать.

— Да, там столько зданий разрушено, — отметил Иида. — Герои могут сейчас проверять периметр на наличие людей в опасности.

— Тогда я напишу ему сообщение, — всё же принял Шото менее радикальное решение. — Ответит, когда освободится.

Под одобрительный кивок Мидории и молчание остальных, он написал лишь короткое: «Где Эмико?»

Прошло долгих пятнадцать минут. Шото не сводил глаз с экрана телефона, сжимая его в ладони так, что побелели костяшки. Рядом Мидория то и дело поглядывал на него, но молчал. Киришима пытался завести разговор о тактике боя, но его никто не поддержал. Даже Бакуго стоял тихо, лишь изредка фыркая.

Вибрация разорвала тишину резко, как выстрел.

Шото дёрнулся, едва не выронив телефон. Разблокировал. Сообщение от Старателя.

«Жива. Тяжёлое ранение. Больница «Джаку». Приедете — предупредите».

Он перечитал дважды. Трижды. Сердце пропустило удар, а потом забилось чаще. Жива. Жива.

— Ну? — Бакуго шагнул ближе, заглядывая через плечо. — Чего молчишь?

— Она в больнице, — голос Шото прозвучал глухо, но в нём прорезалась нотка облегчения. — «Джаку». Тяжёлое ранение, но жива.

Мидория выдохнул так, будто сам всё это время не дышал:

— Слава богу...

— Тогда чего мы ждём? — Киришима уже развернулся к выходу с площади. — Едем!

Иида закивал, поправляя очки:

— Я вызову такси. Хотя всем вместе будет тесновато. Но, думаю, поместимся.

Бакуго лишь буркнул что-то вроде «живучая», но в его голосе не было привычной злости.

Шото на секунду задержался, глядя на экран телефона. Он хотел написать Старателю «спасибо», но пальцы застыли. Вместо этого он просто убрал телефон в карман и пошёл за остальными.

Он увидит её. Убедится сам. И больше никогда не позволит себе стоять в стороне, пока она рискует жизнью.

* * *

Красные лампы над дверью операционной горели не мигая. За стеклом двигались силуэты хирургов в зелёных халатах. Их резкие движения, иногда замирали, когда аппараты издавали тревожные сигналы.

В коридоре находилось пятеро одноклассников Эмико.

Мидория сидел на пластиковом стуле, сцепив пальцы в замок, и смотря в пол. Он не двигался уже полчаса. Рядом стояла пустая чашка кофе — он взял её в автомате, сделал глоток и забыл. В голове прокручивалось одно и то же: «Она не могла… она должна была… это же дочь Всемогущего… он только что… нет, нет, нет…»

— Иида, сядь, — устало произнёс Киришима, прислонившись спиной к стене. Тот мерил шагами коридор уже минут двадцать. Это раздражало даже его самого, но он не мог остановиться.

— Я должен убедиться, что все в порядке. Сообщить преподавателям. Проверить, не нужно ли…

— Ничего не нужно, — резко оборвал его Бакуго. Он сидел на корточках у стены, держа руки на коленях и смотря в одну точку. Его голос прозвучал глухо, без обычной агрессии. — Прекращай мельтешить и жди.

Иида замер, желая возразить, но всмотревшись в лицо Бакуго, осёкся. Тот знает больше всех в этом коридоре. Они все знают, что Эмико была в плену вместе с ним, когда Лига… пыталась её завербовать. Он ничего не сказал тогда, не показал, но сейчас Бакуго сжал кулаки до побеления костяшек.

Шото стоял в самом конце коридора, у окна, лицом к тёмному небу. Он не поворачивается. Его плечи были слегка напряжены, одна рука засунута в карман, другая — прижата к груди. Он не плакал — Тодороки не плачут на людях. Но он дышал слишком ровно, слишком контролируемо. Каждый раз, когда из операционной выходила медсестра, он оборачивался быстрее, чем Мидория поднимал голову.

Он представлял, как впервые увидел её. Яркую, живую, с этой дерзкой улыбкой — «Ты сын Старателя? Круто. А я дочь Всемогущего. Выходит, от нас обоих многого ждут». Тогда он фыркнул, но запомнил. А теперь она там, на столе, и её рана — та самая, что когда-то чуть не убила её отца.

Мидория, наконец, поднял голову.

— Шото… с ней всё будет хорошо. Ты же знаешь её — она сильная.

Шото ничего не ответил. Только сжал край подоконника с такой силой, что раздался треск пластика.

Киришима переводил взгляд с одного на другого и тихо вздыхал. Он не был так близок с Эмико как некоторые из присутствующих, но всё же она и ему одноклассница. Но он помнит, как она смеялась, когда он в очередной раз дурачился с ребятами.

Иида остановился и поправил очки.

— Я связался с директором Недзу. Он сказал, что Всемогущий стабилен, просто истощён. Скоро придёт в себя.

— Скоро, — горько усмехается Бакуго. — А его дочь тем временем…

Он не договорил. Над входом в операционную погасла красная лампа.

Все замерли. Шото резко обернулся. Мидория вскочил. Дверь открылась — вышел хирург, устало стягивая маску. На его бледном лице читалась лишь усталость, но не траур.

— Пациентка стабилизирована. Кризис миновал. Она в глубоком сне, но жизненные показатели пришли в норму.

Шото выдохнул — так, что качнулись шторы на окне. Он медленно опустил голову, закрывая глаза. Мидория схватился за сердце. Бакуго отвернулся, пряча лицо, и еле слышно процедив: «Идиотка, зачем было так пугать».

Киришима так похлопал Ииду по плечу, что тот едва не упал.

— Ей нужен покой, — продолжил врач. — Никаких посещений до утра. Но вы можете подождать в приёмном покое.

Мидория кивнул, но никто из них не спешил уходить. Они стояли возле операционной ещё долго, пока за окнами не зажглись огни города, и Шото, наконец, сел на пол, прислонившись к стене — прямо напротив двери, за которой лежала Эмико. Живая.

* * *

На часах было около пяти утра. В палате другой больницы пахло антисептиком и тишиной — той особенной, что бывает только в больницах под утро, когда город ещё не проснулся, а ночные смены уже на исходе.

Всемогущий лежал с закрытыми глазами, но не спал. Он не мог позволить себе провалиться в глубокий сон — будто если он отключится хоть на минуту, мир успеет рухнуть снова. Его тело было тяжёлым, словно налитым свинцом: каждая мышца ныла, а дыхание давалось с усилием. Врачи настаивали на полном покое, на капельницах и контроле показателей, но он уже несколько раз незаметно отключал лишние датчики — те, что пищали слишком громко и мешали думать.

Когда дверь тихо приоткрылась и вошла медсестра с планшетом, он даже не шевельнулся — только чуть приподнял веки, давая понять, что не спит.

— Вы должны отдыхать, — мягко, но настойчиво сказала она. — Ещё хотя бы сутки.

Он хотел ответить привычной улыбкой, хотел сказать: «Я в порядке, спасибо», — но улыбка не получилась. Вместо этого он просто кивнул, дождался, пока она выйдет, и медленно потянулся к тумбочке, где лежал его телефон.

Экран вспыхнул тусклым светом. Десятки уведомлений — сообщения от героев, от ЮЭЙ, от правительства, от журналистов. Он пролистывал их, не читая, пока пальцы не замерли на одном: сообщение от Старателя. Короткое, без лишних слов: «Эмико жива. Тяжёлое ранение. Больница Джаку».

Сердце пропустило удар. Потом ещё один.

«Жива», — повторил он про себя, будто проверяя, имеет ли это слово вообще какой-то смысл. Жива. Не погибла от ранения нанесённого Все За Одного, которое он не успел предотвратить.

Он открыл новостной агрегатор. На первой полосе — его силуэт на фоне руин… Он закрыл вкладку, потом следующую, потом ещё одну — но везде было одно и то же, будто эти заголовки специально преследовали его.

А где-то в другой больнице, в нескольких километрах отсюда, его дочь лежит под капельницами, и никто не пишет о том, как близко она была к тому, чтобы не пережить эту ночь. И он боялся даже думать, какими последствиями может обернуться это ранение.

Чувство вины накрыло его холодной волной. Оно не кричало — оно просто сидело внутри, тяжёлое и липкое, и шептало: «Ты был рядом. Ты мог успеть. Ты должен был успеть. Точно бы успел, если бы выбрал её».

Но в голове всё равно крутились привычные оправдания: «Ты спас сотни людей», «Ты остановил величайшую угрозу», «Ты сделал всё, что мог». Но для него они звучали как нелепые отговорки. Как будто можно обменять одну жизнь на сотни других и сказать: «Это справедливая цена». Он так не мог.

Он медленно сел, опираясь на локти. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна. Он замер, дожидаясь, пока мир перестанет качаться, потом спустил ноги на пол.

— Что вы делаете? — в дверях снова стояла медсестра, на этот раз с тревогой в глазах. — Вам нельзя вставать!

— Мне нужно увидеть дочь, — голос звучал хрипло, непривычно тихо, без знаменитой мощи. — Пожалуйста, помогите мне одеться. Или вызовите такси. Или… что угодно. Но я должен быть там.

Она хотела возразить, хотела напомнить о рисках, о том, что его состояние нестабильно, что врачи запрещают любые нагрузки. Но, увидев его взгляд — не героический, не величественный, а просто отцовский, полный страха и усталости, — она, молча, подошла и подала халат.

Через десять минут он уже сидел на заднем сиденье такси, прижимая к груди телефон, будто тот мог каким-то чудом приблизить его к Эмико. Окно было опущено, и прохладный утренний воздух касался лица, но он почти не чувствовал его. В голове крутилась одна и та же мысль: «Прости. Прости, что был недостаточно быстрым. Прости, что выбрал толпу».

Город просыпался: загорались фонари, на перекрёстках появлялись первые машины, где-то вдалеке слышался гул метро. Для всех остальных это самое обычное утро. Для него — день, когда он должен был, наконец, оказаться рядом с дочерью, даже если для этого придётся идти на своих двоих, даже если каждое движение будет отзываться болью во всём теле.

Такси остановилось у входа в больницу «Джаку». Всемогущий расплатился, не глядя на сумму. Не дожидаясь, пока водитель откроет дверь, он потянул ручку — и на секунду замер, чтобы не покачнуться. Потом сделал шаг вперёд, будто снова вступая в бой, только теперь — за право быть рядом с дочерью. И направился к главному входу, туда, где за толстыми дверями лежала она — живая, но слишком близко к той черте, которую он поклялся никогда не подпускать к ней.

* * *

Утро в больнице «Джаку» пахло не антисептиком, а слабым ароматом кофе из автомата и едва уловимым запахом свежей выпечки — кто-то из персонала принёс с собой завтрак, и этот почти домашний запах странно не вязался с белыми стенами и тихим писком приборов.

Коридор уже не был таким безжизненным, как ночью: на стульях в приёмном покое сидели люди в гражданской одежде — чьи-то родственники, которые наконец-то получили разрешение на короткие посещения. А у двери палаты Эмико стояли пятеро ребят из 1‑A, будто выстроившись в негласную стражу.

Иида поправил очки, посмотрел на часы и тихо сказал:

— Время посещения начинается ровно в восемь. Ещё три минуты.

— Три минуты — это вечность, — буркнул Бакуго, скрестив руки. Он старался выглядеть так, будто ему всё равно, но взгляд его то и дело скользил по табличке с номером палаты, будто он боялся, что дверь исчезнет, если отвести взгляд.

Киришима переминался с ноги на ногу, пытаясь скрыть волнение за привычной бодростью:

— Ну вот, теперь можно. Теперь точно можно.

Мидория стоял чуть впереди, сжимая и разжимая кулаки. Ему хотелось забежать первым, но он сдерживал себя. Будто боялся, что любое резкое движение может потревожить тишину, в которой сейчас нуждалась Эмико.

Шото молчал. Он смотрел на дверь, но видел не табличку и не ручку, а ту секунду, когда экран трансляции перестал показывать её силуэт. Сейчас он хотел только одного: увидеть её грудь, поднимающуюся и опускающуюся в ровном ритме. Этого было бы достаточно.

Ровно в восемь дверь приоткрылась, и из палаты вышла медсестра в светло‑голубом халате. Она окинула взглядом группу подростков, потом чуть улыбнулась — не дежурно, а по-человечески:

— Вы из её класса? Заходите, но только по двое. И тихо. Она ещё очень слаба.

Ребята замерли на секунду, будто не веря, что им, наконец, разрешили. Потом Мидория и Шото шагнули вперёд — почти одновременно, будто заранее договорились, хотя никто ничего не говорил.

Палата была небольшой и залитой мягким утренним светом, который пробивался сквозь полупрозрачные жалюзи. Эмико лежала на кровати, бледная, почти сливающаяся с подушками, но живая. В вене — игла капельницы, на груди — датчики, но лицо было спокойным, будто она просто уснула после изнурительной тренировки.

Мидория остановился у изголовья, не решаясь подойти ближе. Его голос прозвучал непривычно тихо:

— Эмико… Это мы. Мы тут.

Он не ждал ответа — знал, что она не услышит, но ему нужно было сказать это вслух.

Шото встал у окна, откуда открывался вид на узкий больничный двор. Он не смотрел на приборы, не считал цифры на экранах — он смотрел на её лицо. На лёгкую тень ресниц, на едва заметное движение губ, когда она во сне что-то шептала.

— Она дышит ровно, — тихо сказала медсестра, стоя в дверях. — Кризис миновал. Но ей нужно время.

Шото кивнул, не отрывая взгляда.

В палату осторожно заглянули Киришима и Иида — не все сразу, чтобы не создавать толкучки. Киришима тихо выдохнул:

— Слава богу… Она правда выглядит… ну, будто просто спит.

Иида кивнул, сглотнув:

— Да. Просто спит.

Бакуго остался в коридоре. Он не вошёл, а стоял, прислонившись плечом к стене, будто охраняя вход. Когда медсестра вышла, он коротко бросил:

— Долго ей так лежать?

Медсестра посмотрела на него внимательно, будто оценивая, насколько глубоко он хочет знать правду:

— Несколько дней точно. Потом будет реабилитация. Но она сильная.

Бакуго хмыкнул, но в этом звуке не было злости — только облегчение, которое он не хотел показывать.

Внутри палаты Мидория осторожно сжал край одеяла в руке, чтобы просто почувствовать, что ткань настоящая, что это не сон.

— Знаешь, — прошептал он, будто Эмико могла его услышать, — мы все здесь. Никто не ушёл.

Шото, наконец, оторвал взгляд от её лица и посмотрел на приборы. Цифры казались ему бессмысленными, но он всё равно их запоминал — как будто они могли стать доказательством, что она жива.

— Мы будем приходить каждый день, — сказал он тихо, скорее себе, чем ей или другим. — Каждый день.

Где-то в коридоре скрипнула тележка, кто-то тихо засмеялся, и этот обычный, почти раздражающий звук вдруг стал самым правильным в мире — потому что больница жила, Эмико дышала, а они стояли рядом.

* * *

Ребята выходили из палаты тихо, будто боялись нарушить ту хрупкую тишину, которая теперь казалась им чем-то ценным. Первым шагнул в коридор Иида — он по привычке хотел что-то сказать, но тут же прикусил язык, потому что слова сейчас звучали бы слишком громко. За ним Киришима, потом Мидория, а следом — Шото, который напоследок ещё раз обернулся на кровать, словно проверяя, не исчезнет ли Эмико, если он отвернётся.

Бакуго стоял там же, где и раньше — прислонившись к стене у двери, будто держал оборону. Он первым и заметил фигуру в конце коридора.

Всемогущий шёл медленно, не той уверенной поступью, к которой все привыкли, а так, будто каждый шаг приходилось выторговывать у собственного тела. На нём не было геройского костюма — только простая тёмная куртка поверх футболки, свободные брюки, кроссовки. Лицо осунувшееся, под глазами — глубокие тени, а плечи чуть ссутулены, как будто на них лежала тяжесть всего мира.

Он не пытался казаться сильнее, чем был. Не улыбался заранее. Не делал вид, что всё под контролем. Это был человек, который едва держится на ногах, но идёт — потому что должен.

Киришима замер, будто наткнулся на невидимую стену. Иида поправил очки, хотя в этом не было нужды — жест вышел нервным, автоматическим. Шото чуть нахмурился, будто пытался совместить в голове два образа: легендарного Символа Мира и этого уставшего мужчины, который сейчас казался почти чужим.

Только Мидория не застыл. Он видел Всемогущего таким раньше — в те моменты, когда сила уходила, и оставалась только человеческая слабость. И сейчас он не удивился, а просто шагнул чуть вперёд, будто хотел быть тем, кто первым подтвердит: «Я здесь. Я вижу тебя. И я понимаю».

— Всемогу… — тихо начал он, но Тошинори не дал ему договорить.

— Не надо, — его голос звучал хрипло, тихо, без привычной мощи. — Не надо меня сейчас так называть. Просто… скажите, как она.

Шото сделал полшага вперёд, будто хотел одновременно и защитить право говорить за всех, и не мешать, если кто-то скажет лучше.

— Кризис миновал, — ровно произнёс он. — Дыхание ровное. Медсестра сказала, что нужно время. Но она… просто спит. Будто после тренировки.

Тошинори кивнул, будто эти слова были для него не просто информацией, а чем-то вроде разрешения дышать. Он прикрыл глаза на секунду, и в этом движении было столько облегчения, что даже Бакуго опустил скрещённые руки.

— Хорошо, — прошептал Тошинори. — Просто… хорошо.

Мидория сделал ещё один шаг и остановился в полуметре, будто не хотел вторгаться, но хотел быть рядом.

— Мы не уйдём, — сказал он просто. — Мы будем здесь. Пока она не проснётся.

Тошинори посмотрел на него внимательно, будто пытался найти опору. Потом перевёл взгляд на остальных. На Киришиму, который сжимал и разжимал кулаки. На Ииду, который старался держаться ровно. На Шото, в чьих глазах читалась та же тревога, что и у него самого. И, наконец, на Бакуго — который не отводил взгляда, не прятался, просто стоял и слушал.

— Спасибо, — тихо сказал Тошинори, и это прозвучало не как благодарность учителя ученикам, а как просьба отца, который не справляется в одиночку. — Спасибо, что были здесь до меня.

Бакуго хмыкнул — коротко, без злости, почти как кивок.

— Да ладно, — буркнул он. — Она же из нашего класса. Кто-то должен был сидеть тут и не дать всему этому сойти с ума.

Уголок губ Всемогущего чуть дрогнул. Этот жест не превратился в улыбку, а скорее в её тень, попытку собраться.

— Тогда… можно мне к ней? — спросил он, будто снова просил разрешения, хотя имел на это все права.

Иида первым шагнул в сторону, освобождая проход.

— Конечно, — тихо сказал он. — Мы… мы подождём здесь. Или в приёмном покое. Как скажете.

— Здесь, — твёрдо сказал Шото. — Мы останемся здесь.

Тошинори снова кивнул. Он прошёл мимо ребят — медленно, но уверенно, будто теперь, когда он знал, что она жива и что рядом есть те, кто тоже о ней заботится, силы у него прибавилось хотя бы на несколько шагов.

Он остановился у двери палаты, положил ладонь на ручку — и на секунду замер, собираясь с духом. Потом глубоко вдохнул, выдохнул и вошёл.

В коридоре стало тише. Напряжение сменилось надеждой. Той самой, которая держится на простых вещах: на том, что кто-то находится рядом, что дверь открыта, и что внутри за этой дверью кто-то дышит.

* * *

Дверь тихо щёлкнула за его спиной, отрезая коридор с его суетливым, но таким нужным шумом — скрипом тележки, приглушёнными голосами, шагами в резиновых подошвах. Здесь, в палате, время будто замедлилось. Воздух был тёплым, чуть густым от стерильной тишины, и в нём витал тот самый ровный, едва уловимый ритм — писк приборов, похожий на тихое, упрямое «я здесь».

Тошинори остановился у изножья кровати, будто боялся подойти ближе — словно одно резкое движение могло спугнуть эту хрупкую реальность. Он смотрел на Эмико так, будто пытался запомнить каждую чёрточку: лёгкую тень на скулах, едва заметное движение ресниц, то, как ровно, без рывков, поднималась и опускалась её грудь.

Он сделал шаг. Потом ещё один. Остановился у изголовья, положил ладонь на спинку кровати — не для опоры, а чтобы почувствовать что-то твёрдое, настоящее. Пальцы слегка дрожали, и он сжал их, пряча эту слабость.

— Прости… — прошептал он, и голос прозвучал непривычно ломко, будто слова царапали горло. — Прости, что я не успел. Прости, что был не там, где должен был быть.

Он опустил взгляд на её руку — тонкую, с выступающими венами, с крошечной точкой от иглы. Осторожно, почти не касаясь, провёл пальцем по краю простыни рядом с её пальцами, будто хотел передать ей хоть каплю своего тепла.

— Я ведь клялся, — снова тихо, будто разговаривая не с ней, а с собственной памятью. — Клялся, что ты никогда не окажешься на линии огня. Что я буду стеной между тобой и всем этим кошмаром. А в итоге… в итоге ты оказалась там, потому что я был занят тем, чтобы спасать других.

Его плечи чуть опустились, и на секунду он прикрыл глаза, будто пытаясь удержать внутри ту волну вины, которая грозила его сломать.

— «Ты остановил Все За Одного. Ты спас сотни людей». Да, я знаю, мне будут это повторять. И я должен этим гордиться. Но знаешь, доченька… сейчас мне от этих слов только тяжелее. Потому что для меня нет «сотен» — для меня есть ты. Одна. И если с тобой что-то случится… если ты не проснёшься… никакая победа этого не оправдает.

Он наклонился чуть ближе, так, чтобы его голос звучал только для неё, не тревожа тишину палаты.

— Пожалуйста, — произнёс он почти беззвучно. — Пожалуйста, просто проснись. Хоть на минуту. Хоть чтобы сказать: «Папа, ты опять всё усложняешь». Хоть чтобы нахмуриться и сказать, что я слишком много волнуюсь. Мне хватит даже этого.

Он снова посмотрел на приборы — на цифры, которые ничего ему не объясняли, но которые сейчас казались единственным доказательством, что она держится.

— Ты всегда была сильнее, чем я думал, — продолжил он, уже чуть спокойнее, будто разговор с ней помогал ему держаться на ногах. — Даже когда ты спорила со мной, когда доказывала, что можешь справиться сама, что не нужно тебя оберегать… я злился. Думал: «Ну почему ты не можешь просто быть в безопасности?» А теперь понимаю: ты не могла. Потому что ты — не из тех, кто прячется. Ты — из тех, кто идёт вперёд, даже если страшно.

Уголок его губ дрогнул, но улыбка не получилась — вместо неё вышло что-то похожее на горькое признание.

— И именно поэтому ты оказалась там. Не потому что я плохой отец. А потому что ты выросла такой — смелой, упрямой, настоящей героиней. И я… я должен перестать винить себя за то, что ты такая. Но пока не могу. Прости.

Он осторожно сел на стул у кровати, подвинув его так, чтобы видеть её лицо, не заслоняя свет. Взял край простыни, сжал в пальцах, потом отпустил — проверял, осталось ли в этом мире хоть что-то, что он может удержать.

— Я посижу тут, ладно? — снова прошептал он. — Пока ты не проснёшься. Даже если это займёт день. Или два. Я никуда не уйду. Обещаю. В этот раз я точно никуда не уйду.

И он остался сидеть, глядя на её лицо, на то, как свет из окна ложится на подушку, на едва заметное движение воздуха, которое шевелило выбившуюся прядь волос. И в этой тишине, среди писка приборов и его тихого, неровного дыхания, было что-то важнее любых подвигов: отец рядом со своей дочерью. Не Символ Мира. Не герой. Просто отец, который шепчет извинения и обещания, надеясь, что она их слышит.

* * *

Иида посмотрел на часы и тихо, почти виновато, произнёс:

— Занятия начинаются через час. Если мы не появимся, директор Нэдзу сам придёт сюда — и тогда нам точно не дадут просто постоять у двери.

Киришима дёрнулся, будто от удара:

— Час? Уже? Но… мы же только зашли. Только убедились, что она дышит…

— Я знаю, — голос Ииды звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. — Но если мы не придём, это вызовет панику. А паника сейчас никому не поможет.

Бакуго стоял, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то в сторону, будто разглядывал узор на линолеуме.

— Да ладно, — буркнул он, не поднимая глаз. — Она не одна. Тут её отец. И врачи. И… всякие эти штуки, которые пищат. Они скажут, если что.

Он не договаривал «а мы должны быть там, где от нас есть толк», но все услышали это между строк.

Мидория сжал кулаки, потом медленно разжал — будто пытался вернуть себе контроль.

— Мы не бросаем её, — тихо, но твёрдо сказал он. — Мы просто… не можем стоять тут весь день. Но мы вернёмся. После занятий. Сразу.

Шото не сводил взгляда с двери палаты. Он не спорил, не торопил, просто впитывал этот момент — как будто хотел сохранить его, чтобы потом, когда вокруг снова будет шум и бой, ему было за что держаться.

— Пусть кто-то из учителей сообщит, если… если что-то изменится, — наконец произнёс он. — Не нам. А Всемогущему. Он должен знать первым.

Иида кивнул, поправил очки — этот привычный жест сейчас выглядел как попытка собраться.

— Я поговорю с Нэдзу. Скажу, что ситуация под контролем. И что мы будем приходить каждый день.

Киришима тяжело вздохнул, будто сбрасывал с плеч что-то тяжёлое:

— Ладно. Тогда… тогда пошли. Но сразу после уроков — сюда. Даже если будет тренировка. Даже если Нэдзу будет ругаться. Сюда.

Они двинулись по коридору — не спеша, будто каждый шаг давался тяжелее обычного. У самого выхода Киришима вдруг остановился и обернулся.

Тошинори стоял у окна палаты — не внутри, а в проёме двери, так, чтобы видеть дочь и одновременно не мешать медсёстрам. Он выглядел измотанным, но спокойным. Когда их взгляды встретились, он чуть наклонил голову — не как герой, а как человек, который принимает эту негласную смену караула.

— Мы вернёмся, — тихо сказал Мидория, будто это было обещание не только Эмико, но и ему.

Тошинори кивнул.

Ребята вышли в больничный вестибюль, где пахло кофе и холодом улицы. Дверь за ними закрылась с тихим щелчком, буднично отсекая больничный коридор.

На улице было непривычно светло. Солнце слепило, машины гудели, кто-то рядом громко смеялся — обычный город, обычная жизнь, которая не знала, что этой ночью чуть не оборвалась чья-то судьба.

— Ну что, — Киришима натянуто улыбнулся, пытаясь вернуть себе бодрость. — Кто быстрее до ЮЭЙ? Спорим, я обгоню даже Бакуго?

Бакуго фыркнул, но в этом звуке не было злости — только попытка спрятаться за привычным раздражением.

— Мечтай. Я вообще не собираюсь тратить силы на эту ерунду.

Иида уже доставал телефон, чтобы сверить расписание.

— Сегодня теория тактики и первая часть практики. Постараемся не опаздывать хотя бы на теорию.

Шото шёл чуть позади, засунув руки в карманы. Он не смотрел по сторонам, а будто держал перед глазами тот самый момент: Эмико на кровати, Всемогущий в проёме двери, тихий писк приборов.

— После уроков, — тихо повторил он, скорее себе, чем остальным. — Сразу сюда.

Мидория кивнул.

— Сразу сюда, — подтвердил он. — И если Нэдзу спросит — скажем правду. Что мы должны быть рядом с другом.

* * *

Медсестра появилась в дверях палаты с таким видом, который не оставляет пространства для споров — спокойным, но непреклонным.

— Вы обещали пять минут, — сказала она твёрдо, без раздражения. — А уже почти час. И я понимаю почему, правда. Но сейчас нам нужно провести осмотр, поменять систему капельницы, и в это время посторонних быть не должно.

Тошинори будто только сейчас по-настоящему почувствовал, как тело налилось тяжестью: плечи ныли, в висках стучало, а пальцы, сжимавшие спинку стула, едва слушались. Он хотел возразить, хотел сказать: «Я просто посижу в углу, я не буду мешать», — но слова застряли в горле, потому что он знал: она права. Если он потеряет сознание — это станет ещё одним несчастьем, которое Эмико придётся познать, когда проснётся. А он не мог этого допустить.

— Я уйду ненадолго, — тихо произнёс он, сам себе обещая, что это не ложь. — Просто… дайте мне знать, если что-то изменится. Хоть в середине ночи. Я приеду.

Медсестра чуть смягчилась — не отступила, но поняла.

— Мы позвоним, — кивнула она. — Но и вы должны сделать кое-что для неё. Позаботиться о себе. Если вы свалитесь от истощения, ей будет некого ждать. А она будет ждать.

Тошинори снова кивнул. На этот раз с горькой признательностью. Его не просили быть героем, его просили остаться отцом — тем, кто доживёт до пробуждения дочери.

«Ладно, — подумал он. — Сначала я позабочусь о том, чтобы не сломаться. А потом вернусь. И буду рядом — столько, сколько нужно».

Он отошёл от окна — медленно, но уже без той отчаянной спешки, будто впервые за долгое время позволил себе признать простую истину: невозможно всё удержать одной силой воли.