На Божьей ладони (джен)

Всех дел не переделаешь, поэтому, когда встреча с арлезийским посланником закончилась раньше, чем планировалось, Аластор решил, что вполне успеет прогуляться верхом до ужина. Он уже приказал оседлать Огонька, когда в кабинет вошёл Лучано. Аластор собирался предложить ему составить компанию, но что-то в лице Лу заставило его насторожиться. От странной остановившейся улыбки Лучано нехорошие предчувствия взвились в душе роем потревоженных пчёл.

— Что?

Лучано посмотрел на секретаря, и тот понятливо встал, поклонился и вышел, а сам Лу пошёл к нему от двери, неся на лице эту улыбку, словно криво приклеенную маску, и глаза его блестели и казались глубоко запавшими.

— Да что случилось??

В руке Лу держал сложенный листок бумаги, держал, слегка отставив руку, словно это и не бумага вовсе, а колба с ядовитым зельем. Он протянул Аластору этот листок, и взгляд его вильнул в сторону. На листке знакомым чётким почерком было написано:

Дорогой Лучано!

Однажды вы пообещали оказать мне очень важную услугу, сделав всё как для самого себя. Думаю, время пришло. Жду вас у себя дома.

Ваш Дункан Роверстан

Аластор вопросительно посмотрел на Лучано:

— О какой услуге речь?

— А ты не помнишь? — Лу судорожно вздохнул. — Магистр рассказывал о Барготе. О том, что он Избранный.

У Аластора мурашки побежали по спине.

— И ты обещал…

— Приготовить для него яд. Как для самого себя. Если понадобится.

— Коня, — голос сорвался, прозвучал еле слышно, и Аластор рыкнул ещё раз, — коня! Быстро!!

— Альс, может не стоит, мало ли что там… я сам сначала…

— Коня!!!

— Двух, — вздохнул Лучано.

За воротами дворца Аластор пустил Огонька в карьер. Застоявшийся жеребец радовался возможности скакать во всю прыть, и о том, что на улице, где живёт Магистр, вообще-то нельзя ездить иначе, чем шагом, Аластор вспомнил, только осаживая коня у самых ворот.

У мальчика, который открыл ворота и принял их лошадей, были заплаканные глаза. Аластор переглянулся с Лучано, и они поспешили в дом. Но Дункана там не оказалось. Там, в нарядной гостиной им навстречу поднялся какой-то одетый по-арлезийски немолодой мужчина, очевидно, родственник. Аластор поразился, как при таком явном сходстве, два человека могут производить такое разное впечатление. У Дункана был мягкий, чуть насмешливый взгляд, и под усами в уголках губ всегда таилась улыбка. На эту улыбку всегда хотелось улыбнуться в ответ. От встретившего их человека хотелось отвернуться. Он был неприятен. Серое лицо в морщинах, редкая, неопрятная борода, тяжёлый взгляд. Человек этот поклонился и произнёс:

— Спасибо, что вы пришли, ваше величество.

У Аластора подкосились ноги, и он со всего маху плюхнулся на низкий, жалобно скрипнувший диван. Голос! Это был голос Магистра — низкий бархатный баритон, который ни с чем невозможно спутать.

— Дункан? Это вы? Что с вами? — ошеломлённо пробормотал Аластор. — Это проклятие? Или иллюзия?

— Это наказание.

— Наказание? Но за что? И кто посмел?...

— Я совершил ошибку. Очень серьёзную ошибку, которая стоила многих жизней. Вы ещё не получали доклад нашего Великого Магистра для королевской канцелярии?

Аластор помотал головой. Картина перед глазами упорно не хотела совмещаться с тем, что слышали уши. Этого не может быть! Это какой-то дурной сон!

— Значит, они проверяют сведения, — продолжал тот, в ком Аластор никак не мог признать своего наставника и друга. Чтобы избавиться от наваждения, он откинулся на удобно изогнутую спинку дивана и закрыл глаза. Знакомый мягкий голос рассказывал о Витольсе, Архимаге и суде Магистров, и можно было представить, что ничего страшного и необратимого не произошло, и то, что рассказывает Дункан — просто ещё одна поучительная история из древних замшелых хроник, которой можно поужасаться, извлечь урок и забыть за приятными или не очень текущими заботами. Что человек, сидящий перед ним по-прежнему молод, любим и полон сил, и что у него впереди вся жизнь, долгая и счастливая.

В конце концов, он не выдержал:

— Но это мы виноваты! Это мы, то есть я пригласил Витольса в Дорвенну!

— Вы не можете быть в этом виноваты, ваше величество…

— Потому что я король?

— Потому что вы — профан.

— Но Айлин — некромантка!

— Айлин — хоть и безмерно талантливая, но всё же недоученная адептка. К тому же, у неё такой удивительный взгляд на мир… — голос его дрогнул. — Она-то как раз и могла пригласить его, просто пожалев о его одиночестве. Тем не менее, вам и вашим спутникам нечего было противопоставить существу такой ментальной силы. Он мог сделать с вами всё, что угодно. Вероятно, ваша троица заинтересовала его, и он заставил вас пригласить его в Дорвенну так, что вы остались искренне убеждены, что это ваше собственное решение.

— А это не так?

— Вероятнее всего, нет. Многие источники указывают, что на аккару наложен древний непреложный запрет, согласно которому они не могут прийти куда-либо без приглашения. Я спрашивал Витольса об этом, и он поднял меня на смех, но поскольку, как я теперь понимаю, он лгал мне практически непрерывно, это отрицание тоже могло быть ложью.

Роверстан поднялся со своего места и стал прохаживаться по комнате. Аластор помнил эту его привычку, привычку преподавателя, привыкшего выступать перед аудиторией. Вот только походка его уже не была упругой походкой бретёра. Он тяжело, как старик, шаркал и подволакивал ноги. И Аластор снова закрыл глаза.

— Горькая ирония этого дела как раз и заключается в том, — продолжил Роверстан негромко, — что из всех магов Дорвенанта, именно я обладал всеми возможностями, чтобы остановить Витольса. Я — историк, и знаком со многими исследованиями природы аккару с самых древних времён. Может быть, я знаю об этом даже больше Орденских некромантов. Некроманты в основном нацелены на практическую сторону магии — им хватает имеющейся нежити, с которой они сталкиваются постоянно, и им не до таких преданий глубокой старины, как аккару.

Роверстан перевёл дыхание и обратился к Лучано:

— Дорогой Лучано, не угостите ли вы нас вашим прекрасным шамьетом? Я был бы несказанно рад его попробовать.

«В последний раз…» повисла в воздухе невысказанная мысль. Лу кивнул и исчез, а Роверстан заговорил снова.

— А ещё, я — маг разума, — тут лицо его дрогнуло. — Был магом разума. Причём не просто магом, а целым Магистром гильдии! Кто лучше меня мог распознать чужое ментальное воздействие? Кто мог противостоять ему лучше, чем я? Но я предпочёл закрыть глаза на многочисленные предупреждения об опасности и коварстве аккару во всех прочитанных мною исследованиях. Во всех, понимаете! Но я решил, что страхи эти преувеличены и необоснованны, и что я имею право на своё собственное мнение. Решил, что уж я-то смогу противостоять чужому внушению. Решил, что знаю, как лучше. Именно эту ошибку и совершил Морхальт. Он тоже решил, что имеет право не оглядываться на мнение других, поскольку умнее их и знает, как лучше. Мы знаем, куда это его привело. И я оказался на том же пути, и поддался тому же искушению. И точно так же не смог остановиться.

— Вы — не он! — горячо возразил Аластор. — Вы же не хотели никому причинять вреда, вы всего лишь совершили ошибку! И уже поняли её! Вам не нужно доводить всё до… — он посмотрел в ту сторону, куда ушёл Лучано.

— Нет, ваше величество, я не понял своей ошибки, мне её показали. Вернее, меня весьма ощутимо ткнули в неё носом. Я рассказывал вам, что читал дневники Морхальта. Он тоже далеко не сразу стал тем беспринципным чудовищем, которого мы знаем. Он тоже осознавал свои ошибки, и раскаивался в них вполне искренне. И он прощал себе эти ошибки, оправдываясь тем, что не хотел никому причинить вреда, а хотел помочь, хотел как лучше. И совершал новые ошибки, и снова находил им оправдание. И так до самого конца. Это и есть путь Баргота: каждый шажок такой маленький, что кажется незначительной уступкой, которую так легко оправдать. Но за ней следует ещё одна, и ещё. И в какой-то момент понимаешь, что зашёл так далеко, что обратного пути уже нет. И тут — либо плюнуть на всё, на честь, совесть, мораль, человечность и окончательно превратиться в чудовище, либо… уйти. Уйти совсем, навсегда. И тут мне повезло больше, чем Морхальту — меня остановили раньше, чем я потерял себя.

Неслышно вернулся Лучано и поставил на низкий столик поднос, на котором исходили паром и одуряюще пахли шамьетом чашки в яркой арлезийской росписи. Аластор поймал взгляд Роверстана, обращённый на эти чашки, и сам посмотрел на них с ужасом. Лучано взглянул на них и чуть отпрянул назад, вскинув руки:

— Нет! Вы что! Нет! Это… это просто шамьет со специями и всё! Я бы не стал… — голос изменил ему, он упал на кресло возле стола и закрыл лицо руками.

Лицо Дункана, такое незнакомое и чужое, дрогнуло.

— Знаете, друзья, в горах Арлезы, недалеко от моего поместья есть место, где вода течёт вверх.

— Магия?

— Нет, никакой магии. Просто уклон дороги в этом месте невелик, и чувство равновесия не может его распознать, а окружающий ландшафт состоит только из кривых линий, склонов, отрогов и обрывов. Горизонта не видно, и нет ни одной прямой линии, которая послужила бы ориентиром. И глаз обманывается и говорит нам, что дорога идёт вверх, а на самом деле она идёт вниз. И вода, вылитая на дорогу, естественно, тоже течёт вниз. Но, даже видя эту текущую вниз воду, глаз всё равно не хочет ей верить, и убеждает нас, что вода течёт вверх. Я словно оказался на этой дороге, и шёл по ней довольно долго, вполне убедив себя, что вода может течь вверх, а аккару может предпочитать блинчики свежей крови.

Он сел, взял в руки тонкую расписную чашку, бережно поднёс к лицу, вдохнул аромат. Лицо его исказилось, и Аластор понял, что Дункан улыбнулся. Это было худшее из того, что он уже сделал. Аластору захотелось никогда больше не видеть эту… это выражение лица. Он тоже взял чашку с шамьетом и отпил глоток. По крайней мере, так можно было не смотреть на то, что осталось от его бывшего наставника и спасителя, а просто потягивать шамьет, надеясь, что он не закончится ещё долго.

— Но вы уже понесли наказание, Дункан, — сказал он, когда шамьет всё же закончился. — Вы же можете просто уехать в Арлезу, или куда-нибудь ещё. Зачем же…

— Хотите заменить мне каторгу поездкой на тёплые воды? — лицо Дункана снова искривила эта уродливая гримаса. — Нет, ваше величество, не получится. Даже лишившись магии, я не лишился способности мыслить. А к чему могут привести мои размышления, и кому и во что обойдутся мои решения, я больше не хочу знать. Я и так жил, взвешивая и подвергая сомнению каждый свой шаг, а теперь совсем не могу доверять самому себе. Это кого-то вроде Бастельеро можно остановить, лишив магии, а меня можно остановить, только лишив разума. Я надеюсь, вы не станете обрекать меня на это?

— А как же она? Айлин? Она же… Она здесь? Знает? — и Аластор посмотрел в глубину дома, в сторону жилых комнат.

— Нет. Её здесь нет.

Дункан отставил пустую чашку на стол, и Лучано тут же снова её наполнил.

— Мне повезло, что её сейчас здесь нет, — продолжил Роверстан. — Я сегодня провёл ночь в Академии. Передавал дела новому Магистру гильдии, ну, и мы немного отпраздновали. А она ещё вчера вечером уехала навестить Элоизу и осталась там ночевать.

— Уехала одна, без сопровождения? — возмутился Аластор.

— Она уехала под чужой личиной, в карете, и мы договорились, что я снова пришлю за ней карету сегодня ближе к вечеру. Поэтому мне бы хотелось закончить всё до её возвращения. Я написал ей, — Дункан кивнул на большую деревянную шкатулку, стоящую на столике. — Я надеюсь, она меня поймёт и простит. И надеюсь, что вы её не оставите.

Он мимолётно погладил крышку шкатулки, словно надеясь, что его прикосновение почувствует Айлин, когда возьмёт её в руки. Потом, будто вспомнив что-то, сказал:

— Только не оставляйте её с ним! С Бастельеро. Устройте её развод. Конечно, Магистры Волански и Бреннан уверяли меня, что Бастельеро изменился, что его безумие отступило, но я, признаться, ничего такого не заметил. Даже если Бастельеро и осознал что-то — безумие не наступает и не отступает мгновенно. Это долгий путь, чреватый срывами, и Айлин лучше держаться от всего этого подальше.

Аластор потёр лицо руками. Конечно, они не оставят Айлин, и к Бастельеро она не вернётся, но разве кто-то заменит ей Дункана? Происходящее как-то совсем не вмещалось в голове. Должен же быть какой-то приемлемый выход, должно же что-то найтись! Он ведь король, должен же он что-то суметь сделать! Зачем ему корона, если он не может помочь тем, кто ему дорог?

Роверстан посмотрел на него с печалью, а потом вдруг отвёл глаза:

— Знаете, ваше величество, наверное, больше всего я должен сожалеть о тех, кто погиб по моей вине. Но на самом деле, больше всего я сожалею о том, что мой вклад в науку, который я надеялся сделать с помощью Витольса, оказался пшиком. Непроверяемыми сказками. Научное наследие Морхальта по крайней мере вполне реально и значительно, несмотря на все… издержки.

Аластора словно окатило ледяной водой. «Издержки»? Это то множество останков женщин и детей, которых извлекли из земли в этом саду — «издержки»? Ему стало душно, он тяжело поднялся и поймал взгляд Лучано, бледное лицо которого было совершенно бесстрастно и неподвижно. Долгое мгновение они смотрели друг другу в глаза, потом Аластор коротко кивнул и пошёл в сад, прочь из этой нарядной, пропахшей сладкими благовониями гостиной, от этого чужого и страшного человека, который просто не мог быть его спасителем, другом и учителем Дунканом Роверстаном.

Дорожка уводила его прочь от дома, деревья шумели под ветром, где-то бесконечно высоко в их кронах верещали птицы, ярко-алые георгины покачивались под окнами. Сад выглядел так умиротворенно и обыденно, словно ничего особенного сейчас в доме не происходит, словно всё осталось по-прежнему, и Алонсо сейчас окликнет их и скажет, что купальни готовы, и мясо замариновалось, и вино уже открыто и оставлено подышать…

Наверное, так это и происходит на Барготовом пути — исподволь и незаметно человек превращается в чудовище, которое перестает считать других людьми. Наверное, именно так видел их всех Витольс — забавными и милыми кроликами, пасущимися на лужайке. С ними можно играть, их можно гладить, подкармливать, а потом, когда захочется есть — взять и приготовить из них жаркое. Аластора передёрнуло от этой картины. Неужели Дункан, общаясь с Витольсом слишком долго, стал смотреть на мир именно так? …«Издержки»…

Аластор зажмурился изо всех сил, и перед его глазами встало лицо хозяина дома — жуткая морщинистая маска, на которой светятся умом и печалью тёмные глаза. Аластор резко обернулся — маска! глаза! Он всё никак не мог себя заставить всмотреться в это лицо, и не видел глаз… А глаза Дункана ничуть не изменились! И последняя реплика — он ведь нарочно сказал именно так, чтобы оттолкнуть Аластора, чтобы не дать ему придумать что-то, что помешает…

Он бросился назад, в дом, и у самых дверей столкнулся с Лучано. Тот подхватил его за руку, удержал на месте.

— Лу, он нарочно сказал именно так! На самом деле он так не думает!

Лицо Лучано было всё также бледно и неподвижно.

— Да. Нарочно. Не думает. Именно так. Альс, не надо, не ходи.

— Но я должен сказать ему…

— Альс! Стой!

— Да пропусти ты! Что?

— Всё.

Аластор замер, потом схватил Лучано и стал трясти его как яблоню.

— Что?! Что значит всё? Что ты сделал??

Лу каким-то непостижимым образом, не выворачиваясь из его хватки, оставался на месте сам и удерживал его, и бормотал, словно заклинал или молился:

— Всё, Альс, всё. Это его право. Мы не можем… не можем запретить ему… это его право… Мы должны принять его решение. Его право…

Аластор всё же вырвался из цепких объятий Лучано и бросился в дом. Дункан лежал там, в гостиной на низком диване, и у него был вид человека, который проделал длинный и трудный путь и, наконец, достиг своей цели. Поза его была свободной и расслабленной, глаза прикрыты, черты лица разгладились, и выглядел он совсем как раньше, и даже тень улыбки вернулась в уголки его губ.

Лучано возник рядом, произнёс тихо-тихо:

— Он ушёл дальше, Альс. Он просто ушёл, — и добавил после паузы, — идём и мы. Идём к ней. Мы должны сказать ей. Или я сам?

В голосе его ясно прозвучала просьба — «не сам», и Аластор конечно же ответил на эту невысказанную просьбу:

— Вместе.

К дому Элоизы Арментрот они ехали медленно вовсе не потому, что лошади устали. Аластор даже поехал бы кружным путём, если б эта отсрочка хоть что-нибудь изменила. И всё равно, приехали они слишком быстро. И тут выяснилось, что Айлин к Элоизе не приезжала.

* * *

Лучано снился сон, сумбурный и путаный, без начала и конца. Во сне он шёл на кухню в доме Дункана, чтобы сварить шамьет, но попадал всё время в дворцовые коридоры, и ему приходилось, петляя, выбираться из дворца, скакать на Донне к дому Магистра, заходить в дом, окликать хозяина, чтобы открыв очередную дверь, снова оказаться во дворце, в своей спальне или в тронном зале. Эта мучительная погоня сопровождалась неотвязным чувством безвозвратно утекающего времени, и он снова и снова спешил к дому Магистра, уже понимая, что опоздал.

Когда, наконец, в очередной раз, открыв двери гостиной в доме Дункана, он увидел его самого, по-прежнему молодого, слегка усмехающегося, то, застонав от облегчения, уже ничего не стесняясь, бросился к нему в объятия. Прижимаясь к груди Дункана, он рассказывал ему, какая глупость с ним приключилась — ему пришлось приготовить и дать Дункану отраву, и как это нелепо, и как хорошо, что это оказалось неправдой, и что на самом деле с ними со всеми всё хорошо. И Дункан, обнимая его, подтверждал, что всё действительно хорошо, и что он ему очень благодарен, и что отрава оказалась отличной, и что Лучано ни в чём не виноват. А потом он так убедительно и разнообразно доказывал, что Лучано ни в чём не виноват, что даже во сне Лучано догадался, что это сон, потому что наяву Магистр ни за что не сделал бы ничего подобного.

Проснувшись среди ночи от осознания несбыточности и необратимости случившегося, он закусил угол подушки и завыл отчаянно и беззвучно. Потом лежал, вытянувшись на постели с закрытыми глазами, и старательно вспоминал последовательность приготовления Слезы феникса, настойки Истины и Поцелуя Претемнейшей. Когда последняя капля сока белладонны растворилась в воображаемом котле, даря процессу завершённость, делая яд прозрачным и текучим, он вспомнил, для кого он готовил этот яд в последний раз, и всё его мнимое спокойствие разбилось в прах, и ему снова пришлось уткнуться в подушку, давя крик.

Он всё пытался вспомнить, как же ему раньше удавалось так легко и беззаботно отнимать жизни других. Он называл это работой, заказами, клиентами, как угодно лишь бы не задумываться о них, как о людях. Как же легко он забывал, что за каждым исполненным приговором стоит не только мешочек золота и запись в книге грандмастера! Утешал себя тем, что многие из них заслужили смерть, а даже если и нет, то их всё равно убьёт кто-нибудь другой. Шип, который позволяет себе слишком много думать и чувствовать — это мёртвый Шип.

Но потом он позволил себе любить, и оказалось, что жить по-прежнему невозможно! И он думал, что нашёл новый смысл жизни — не убивать, а хранить и беречь… и не справился! Магистр мог сколько угодно твердить, и наяву, и во сне, что Лучано не виноват, что он ничего не мог сделать, что это противник не его уровня, но сам-то он понимал, что это не так.

Он ведь видел Витольса, его спокойное и отстранённое лицо, чувствовал, что тот сыт. Сыт и доволен! Но, как это бывало раньше, он просто отворачивался и шёл дальше, предпочитая не думать, чем и как тот насыщался. Ведь ему сказали, что и сам он, и те, кто для него важен — в безопасности. Он знал, что за Витольсом присматривает Магистр Белой гильдии, и вполне этим удовлетворился. Дункан прав — это не его уровень.

Но ведь он теперь он не просто Шип, и даже не просто Старший Мастер Шип! Он — правая рука короля. А значит, в какой-то мере отвечает за всех подданных королевства. Даже за тех, живущих в нищете на окраинах Дорвенны, среди которых и кормился Витольс. И он не справился! Так на что он вообще годен? Варить шамьет и делать массаж Аластору, да собирать дворцовые слухи?

Он даже Айлин найти не смог! От неё не было известий, и дозваться её по их связи они не смогли. Утешало хотя бы то, что оба они чувствовали, что она жива, но она словно спала где-то далеко-далеко, укутанная в плотный ватный кокон, в котором вяз их зов.

Осложнялись поиски тем, что приходилось тщательно выбирать, кого можно посвятить в обстоятельства пропажи леди Бастельеро, а кого — нет. Лорд-канцлер которому Аластор отдал соответствующие распоряжения, узнав о гибели Дункана и пропаже Айлин, побледнел так, что Лучано испугался, что тот сейчас грохнется в обморок. Однако лорд Аранвен только низко поклонился и молча удалился, держась прямо, как светлая стальная рапира.

Утро не принесло облегчения. Лорд-канцлер принес Аластору отчёт Великого Магистра об обезвреживании опасной нежити, а на вопросительный взгляд и беззвучный вопрос короля: «Айлин?» только молча качнул головой.

Отчёт произвёл на Аластора очень тяжёлое впечатление. Он читал его, бегая глазами по строчкам, и на лице его играли желваки. В какой-то момент он вдруг набрал воздуху в грудь и вскинул голову, словно чтобы что-то спросить, а потом замер, выдохнул длинно и осторожно и просидел так пару минут, глядя в папку с отчётом пустыми глазами. И Лучано понял, кому предназначался этот незаданный вопрос, и поискал глазами подушку. Завыть хотелось нестерпимо, до жуткой, звериной тоски.

Когда Альс отмер, тон его не предвещал ничего хорошего.

— Почему же это всё не обнаружили раньше? Куда смотрел городской некромант?

— Городского некроманта уже сменили. Прежнего законопатили куда-то в провинцию. И насколько я понял объяснения леди Аранвен, призраки укушенных аккару не являлись зов некромантов. А Витольс маскировал своих жертв под жертв уличных грабителей. Но Избранный Претемнейшей имеет некоторые привилегии, вот и дозвался.

— Как он вообще на него вышел?

— Милорд Архимаг проинспектировал городскую мертвецкую, почитал учётные книги, обнаружил несоответствия, допросил призрака одного из погибших, ну и…

Лицо Аластора исказила болезненная гримаса.

— Почему?... — негромко, словно самого себя, спросил он. — Он же не убивал раньше, там, у себя … Так почему здесь?

Лучано оставалось только вздыхать и разводить руками:

— Мы не знаем, что он делал раньше. Может, и убивал. Но там, в Керуа, у него под рукой была всего пара деревень — это от силы сотня человек. Синьоры некроманты утверждают, что аккару этого хватило бы на год-другой, не больше. Вот он и берёг своих… свою…

— Свой кроличий садок, — жёстко сказал Аластор. — А здесь у него был дикий лес, изобильные охотничьи угодья и непуганая дичь. Я понял.

— И охотился он, похоже, очень осторожно, обставляя всё как самозащиту. По некоторым улицам ведь достаточно просто пройтись в приличном платье, без шпаги и держа на виду кошелёк, чтобы на тебя попытались напасть.

— То есть, он ещё и услугу мне оказывал, выходит, очищая город от… нежелательных элементов? Может, мне и памятник ему поставить? А что? Памятник демону у меня уже есть, будет ещё и аккару!

Лицо Аластора затвердело, плечи напряглись, и Лучано пришлось спешно разминать каменные мышцы и отвлекать пересказом дворцовых слухов.

Как ни старались господа маги, происшествие с аккару утаить не удалось, и вот уже второй день по столице бродили самые разные слухи, один невероятнее другого. Аластор, погружённый в мрачную задумчивость, реагировал на байки Лучано вяло и односложно.

— …Говорят, между Великим Магистром Ордена и аккару произошла великая битва, в результате которой башня Архимага в Академии была полностью разрушена, а то, что видно на её месте сейчас — это наведённая магами иллюзия.

— А.

— Ещё говорят, что на Дорвенну надвигалась ужасная и непобедимая армия ходячих мертвецов во главе с аккару, и отважный лорд Бастельеро бился с ними три дня и три ночи, но всё же победил их всех, разметал в прах, а аккару отрубил голову…

— И съел?

Лучано хрюкнул от неожиданности.

— Нет. Из черепа он сделал волшебный кубок, а в глаза ему вставил два огромных рубина. И вино, налитое в этот кубок, превращается в кровь. И каждый, кто выпьет эту кровь…

— Превращается в аккару?

— Ты знаешь, Альс, может быть. Но становится бессмертным, это точно.

— Кошмар.

— Нет, это ещё не кошмар. Кошмар в том, что теперь все придворные дамы с нетерпением ожидают бал в честь героического спасителя столицы.

Аластор смерил его мрачным взглядом и отвернулся.

— Знаешь, Лу, если бы Дункан погиб в бою или на дуэли, да даже если б его Бастельеро ножом в спину зарезал, было бы проще, наверное. Я бы казнил Бастельеро и успокоился. А так… — и он безнадёжно махнул рукой. — Теперь его ещё и награждать…

Он поднялся и направился к дверям. У самых дверей остановился и оглянулся:

— Ладно, награжу. Чего там ему не хватает? Льва третьей степени? Ну, пусть получит. А бала не будет, обойдётся.

Награждали Бастельеро через три дня. Никаких торжеств по этому поводу Аластор устраивать не стал, и скромную церемонию провели в малом тронном зале.

Бастельеро явился на награждение такой же равнодушный и надменный, как всегда. Орден принял, словно большое одолжение, смотрел мимо, двигался нарочито медленно, говорил с оттяжкой, с эдакой аристократической ленцой, словно раздумывал, стоит ли удостаивать собеседника ответом, причём отвечал он Аластору цитатами из учебника по этикету «Наставления о поведении приличном для благонравных дворян». Лучано как раз недавно пролистал это полезное издание, чтобы поднахвататься вежливых фразочек. Бастельеро цитировал «полезные фразы на любой случай» из этого учебника, вроде «Вы так добры, ваше величество», «Какая глубокая мысль, ваше величество», «С этим сложно спорить, ваше величество», причём цитировал именно в том порядке, в каком они приводились в «Наставлениях». Это выглядело такой тонкой издёвкой, которую скорее можно было ожидать от Дункана, а не от этого мороженого упыря. Фразы эти были составлены настолько обтекаемо, что действительно подходили почти на любой случай, и Аластор всё никак не мог подобрать реплику, чтобы сбить Бастельеро игру.

Лишь в самом конце церемонии Бастельеро неожиданно отступил от заданных им правил и задал конкретный вопрос. И тут уж Альс не сплоховал и тоже ответил ему цитатой из «Наставлений».

Когда Бастельеро удалился, Лучано наклонился к уху Аластора и промурлыкал:

— Скажите, ваше величество, вы сильно огорчитесь, если Дорвенант лишится своего героя?

Альс резко на него оглянулся:

— Что ты ещё натворил?

Это «ещё» больно резануло по сердцу, он ведь уже почти уверил себя, что не виноват в смерти Дункана, но лицо он удержал, и даже преувеличенно затряс головой и вскинул руки, отрицая малейшую свою вину:

— Ничего, совсем ничего! Просто слегка принюхался. Если грандсиньор некромант действительно принимает все те зелья, которыми пропах, как хорошая аптечная лавка, боюсь, скоро его семье придётся надеть траур. Синьорине пойдёт траур, м?

— Пойдёт. Пусть только найдётся, — совсем помрачнел Аластор. — А что за зелья?

— Совершенно определенно кроветворное и сердечное, и ещё несколько укрепляющих составов. Похоже, он упустил в отчёте некоторые подробности, и битва с Витольсом не прошла для него даром.

Аластор нахмурился:

— Кроветворное? То есть он потерял много крови? Мне тоже показалось, что он бледноват. Что ты там говорил насчёт волшебного кубка и превращения в аккару? А что, если Витольс успел его обратить?

И они с ужасом уставились друг на друга и Лучано прошептал:

— Только этого нам и не хватало! Надо сказать синьоре королевской некромантке!

* * *

Грегор чувствовал себя никак. Бревном он себя чувствовал. Тяжёлым суковатым бревном, которое ворочали с места на место, оставляя на время постоять то тут, то там.

Дробный сон, на который уговорил его Долински, оказался совершенно чудовищной вещью. Три коротких, двадцатиминутных сонных провала каждые пять часов и три часа сна ночью выматывали так, что на третьи сутки этой пытки он не чувствовал уже ничего. Короткие промежутки сна он не ощущал вообще. Они казались сплошным издевательством. Стоило ему прилечь и закрыть глаза, как его тут же поднимали, уверяя, что он проспал столько, сколько назначил господин целитель, а ночной сон проносился коротким серым и бессвязным потоком, оставляя голову с каждым разом всё более тяжёлой и мутной.

Себе Долински организовал совсем уж нечеловеческий режим — шесть двадцатиминутных промежутков сна каждые три с небольшим часа. Пока Грегор ещё был в состоянии что-то воспринимать, целитель утешал его, что нужно только подождать пару недель, и тело привыкнет к новому режиму, главное чётко выдерживать график.

Грегор очень скоро перестал понимать, выдерживает он этот барготов график или нет. День и ночь слились для него в сплошную туманную пелену. Ему казалось, что прошло уже много недель, которые он провёл у кровати Айлин, изо всех сил удерживая контроль и цедя тонкий поток силы в магический канал на холодном голубоватом запястье. Удобный стул ему заменили на какую-то жёсткую колченогую табуретку, потому что на стуле он сразу засыпал, а мерзкая табуретка качалась, стоило ему наклониться, и будила его. Сначала он всерьёз опасался, что сорвётся и проклянёт кого-нибудь, но потом силы кончились, растворились в полусонной мути, и он уже просто шёл, куда вели, сидел, где посадили, ел, что давали, не чувствуя ничего, придавленный неподъёмной свинцовой усталостью.

На приглашение из дворца он кивнул и мгновенно забыл о нём. Поэтому, когда ему принесли камзол, в котором он обычно ездил во дворец, он долго тупо его рассматривал, не понимая, чего от него хотят. В конце концов, он позволил обрядить себя для поездки ко двору, прицепить рапиру, и усадить в карету. Ехать верхом не решился, всерьёз опасаясь свалиться с лошади по дороге.

Поездка в карете вытрясла из него остатки сил, поэтому во дворце разум его отключился полностью, и тело действовало само. Тело послушно шло за сопровождавшим его гвардейцем в тронный зал, выполняло предписанные этикетом действия, в какой-то момент склонило голову, позволяя надеть что-то на шею, и даже отвечало на вопросы. Грегор не был уверен, что отвечало оно правильно — и вопросы, и ответы до сознания не доходили, тонули в плотном ватном коконе, окутавшем разум, но что-то с его ответами было не так, потому что он видел словно со стороны, как наливается гневом мрачное лицо короля. Поэтому, в конце концов, неимоверным усилием, словно выныривая с большой глубины, он разорвал этот кокон, возвращая себе контроль, и услышал:

— Это всё, что вы хотите сказать, лорд Бастельеро?

Очнувшийся разум подсказал ему вопрос:

— Найдены ли похитители моей жены?

По тому, как поджались губы и напряглось лицо короля, Грегор понял, что сейчас услышит ложь.

— Этот вопрос вызывает нашу глубокую озабоченность, милорд.

«И что это должно означать? Что королю всё равно? Нет, не то! Значит, их уже нашли? Нашли и не наказали? Я не слышал, чтобы кого-то отправили в опалу или казнили. Неужели король спустил кому-то нападение на свою фаворитку? Быть не может! Но тем лучше! Если король озабочен этим вопросом, значит, у меня есть все основания скрывать местонахождение Айлин как можно дольше!»

Идя к выходу из дворца длинными коридорами и разглядывая спину сопровождавшего его гвардейца, обтянутую серым сукном мундира, он вспомнил-таки новость, которая удивила его по возвращении из отпуска. Отставка Эжена Райнгартена с поста мэтр-командора показалась ему неожиданной. Не то, чтобы он что-то имел против Кастельмаро — тот тоже был толковым командиром, но зачем менять командора безо всякого повода? Это же ведёт к перестановкам по всей командной пирамиде и совершенно ненужным дрязгам. Конечно, Эжен звёзд с неба не хватал, и во время бунта черни показал себя не лучшим образом, да и командовать армией на войне Грегор бы ему не доверил. Но в мирное время Эжен Райнгартен был далеко не худшим командором — старательный и опытный служака, который и позаботится, чтобы армия была сыта и обучена, и в тоже время не задёргает солдат и офицеров излишним рвением. К тому же, он — зять короля, и чтобы получить отставку, ему нужно было перед королём очень сильно провиниться. Но ни о какой вине не было сказано ни слова, и вообще, причины отставки были названы очень невнятно... Неужели за похищением стоит Райнгартен? Зачем Эжену его жена? Или не Эжену? Или это Этьен не оставил мысль об одержимости Айлин Барготом?

Эта странная идея требовала проверки. А ведь где-то у него в мастерской лежит артефакт для вызова призраков похитителей. А он так этим и не занялся. Ничего, теперь у него будет много времени, чтобы заняться всем, что так долго откладывал, вот только втянется в этот проклятый рваный режим и начнёт хоть что-то соображать!

На обратном пути в карете Грегора вконец укачало, и он всё же уснул. А когда проснулся, не сразу понял, где находится. Его окружали темнота и тишина. Он засветил огонёк и понял, что всё ещё сидит в карете, карета стоит в каретном сарае, лошади выпряжены, и вокруг никого нет. Его просто не стали будить по приезде. Побоялись или пожалели? Побоялись, скорее всего. Странное чувство кольнуло его. Давно ли он стал жалеть о том, что его боятся?

Зато, наверное от того, что впервые за эти дни он проснулся сам, Грегор почувствовал себя почти выспавшимся, и если не бодрым, то по крайней мере живым и работоспособным.

В дверях его встретил дворецкий:

— У вас гости, ваша светлость. Из Академии. Их принимает сейчас милорд Аларик. В большой столовой накрыт парадный обед.

«Гости? Из Академии? Магистры опять пришли меня навестить? Чего ради? Недели не прошло, как я отдал им их звезду! Что у них опять стряслось? Они же не за Айлин?...»

Почти бегом он прошёл в большую столовую. Там ярко сияли магические шары, отражаясь в хрустале и фарфоре парадных кувертов накрытых на застеленном белоснежной скатертью обеденном столе. На противоположном конце длинного стола восседал милорд Аларик, разрумянившийся и словно помолодевший. А за столом сидели вовсе не Магистры. За столом сидели адепты его спецкурса. Его Вороны. Все девятеро, исключая, разумеется, ту, что лежала сейчас в одной из гостевых комнат. И при его появлении они встали и подняли свои бокалы, салютуя ему, а Дарра Аранвен поклонился и произнёс:

— Милорд! Для нас большая честь поздравить вас сегодня с высокой и заслуженной наградой! Отныне вы — полный кавалер ордена Золотого льва. Это очень редкое и выдающееся достижение. Последний раз полным кавалером этого ордена стал Магистр Дерек Сазерленд двести пятнадцать лет назад, — и они зааплодировали.

Грегор склонил голову в ответном поклоне и обнаружил у себя на груди орден. Так вот что навесил на него король, вот зачем его вызывали во дворец! Он едва не расхохотался, представив, как будет рассказывать Долински, что из-за его зверского режима проспал собственное чествование, но пришлось сдержаться — вряд ли его бывшие ученики поймут причину его веселья.

Сохраняя на лице ровное, невозмутимое выражение, он выслушивал от них одно поздравление за другим, кланялся, говорил приличествующие слова благодарности и рассматривал своих бывших адептов. Они сияли не хуже фарфора и хрусталя, произнося свои поздравления, и явно им гордились, но их радость и гордость не трогали его. В столовой разливался сытный аромат жареного мяса, но у него в горле поднимался совсем другой запах — запах холодного дыма от погасших праздничных костров и вонь подкисших недоеденных угощений после Ночи Боярышника, когда он мотался по Дорвенне словно неупокоенный дух, с пустой головой и пустым сердцем, не в силах найти пристанища. Глядя на своих бывших учеников, он снова ощущал этот горький запах, запах предательства.

Он преподал тогда жестокий урок Саймону Эддерли, и его ученики преподали не менее жестокий урок ему. Не похоже, что Саймон усвоил этот урок, но свой урок Грегор усвоил очень хорошо. Он никогда больше не будет любить своих учеников. У него, конечно, будут ещё ученики, у него у же есть договорённости и со Ставором, и с Войцеховичем, так что бросать преподавание он не намерен. Это его долг как некроманта, долг перед Претемнейшей и перед живыми, которых надо защищать от мёртвых, и обучать этому смену, чтобы всегда было кому хранить эту границу. И он будет это делать, он будет честен и добросовестен со своими учениками, но никогда больше он не отдаст сердце никому из них. Любовь — это обман, химера, ловушка, которая делает слабым и уязвимым и не приносит счастья. И больше он в неё не попадёт. А гостеприимство дома Бастельеро молодым перспективным магам он конечно окажет.

Он взял бокал, отсалютовал им своим гостям и пригубил. Вино было тёмно-алым, терпким, и, глотнув его, он сразу почувствовал голод. Оказывается, он забыл, когда ел в последний раз. И что ел — тоже. Ел же он что-то? Но в памяти всплывала только отвратительная на вид жидкая серая кашица, которой Долински с большими предосторожностями кормил спящую Айлин. Он сам что, тоже её ел? Неудивительно, что ему кажется, будто он не ел неделю.

Он приглашающим жестом предложил гостям занять места, сам тоже сел за стол и вонзил нож в кусок отлично прожаренного стейка. И стейк, и брусничный соус к нему были выше всяких похвал.

За столом витал лёгкий гул застольной беседы, и Грегор поддерживал её, как гостеприимный хозяин, учтиво интересуясь успехами и планами своих гостей. Адепты охотно рассказывали, как велись у них занятия, как идёт подготовка к экзаменам, делились надеждами на будущее, обсуждали, к кому из Мастеров будут проситься в личные ученики.

Он услышал, как Кэдоган, отвечая на чей-то вопрос, сказал:

— У меня уже есть Мастер, и я не буду искать другого, — и поклонился, отсалютовав бокалом, милорду Аларику. Тот расплылся в улыбке и торжествующе глянул на Грегора.

— Вы не намерены получать мастерство в некромантии, милорд Кэдоган? — уточнил Грегор.

— Я буду художником, — тихо и упрямо ответил Кэдоган, оглядываясь на милорда Аларика. И тот сразу ринулся на защиту:

— Вы полагаете, милорд, что художники нужны меньше кладбищенских мастеров? Что дар художника менее ценен, чем дар некроманта?

— Я говорю не о даре, милорд, а о ремесле. Возможно, дар художника — редкость. Одарённых магов тоже не слишком много. Но ремесло художника может освоить каждый, а ремесло кладбищенского мастера — только тот, в ком есть фиолетовая искра.

— Вы неправы! — неожиданно горячо и громко воскликнул милорд Аларик. — И я готов держать с вами в этом пари!

— Пари? — изумился Грегор. — О чём? Вы всерьёз считаете, что профан может стать кладбищенским мастером?

— Нет, разумеется, — отмахнулся милорд Аларик. — Я считаю, что художником, даже ремесленником, может стать далеко не каждый. Вам, например, это не дано.

Слова милорда Аларика звучали бестактно и даже оскорбительно. К чему выносить на публику их семейные разногласия? И Грегор постарался смягчить ситуацию:

— Разумеется, я не стану художником, не имею ни малейшего желания и никогда этому не учился. Не вижу здесь предмета для спора, милорд.

Кажется, судя по румянцу на лице, милорд Аларик перебрал вина.

— Вот видите, вы сами себе противоречите! Я настаиваю, милорд, что вы не станете художником, даже если захотите! А это значит, далеко не каждый способен освоить это ремесло!

Грегор с удивлением посмотрел на милорда. Его поведение выглядело почти непристойно и уж слишком далеко выходило за рамки приличий. На щеках его выступили лихорадочные красные пятна, и, хотя милорд Аларик смотрел на него в упор, Грегору казалось, что он его не видит. А видит кого-то другого, и спор свой ведёт с кем-то другим. Грегору даже захотелось оглянуться, так явственно ему показалось, что за его плечом стоит дед и смотрит на милорда Аларика как на самое большое своё разочарование. В других обстоятельствах он может и посочувствовал бы милорду, но сейчас за столом сидели Кэдоган с Галахером и смотрели на них во все глаза. И отдавать своих, пусть даже бывших учеников милорду Аларику Грегор не хотел. Поэтому он сказал:

— Хорошо, если вам так угодно, давайте заключим пари. Но чтобы наши гости не заскучали, я предлагаю им поучаствовать. Я утверждаю, что каждый за этим столом способен изобразить что-то, что может послужить отправной точкой для обучения рисованию. Судить о результатах предлагаю вам самому, раз вы художник. Полагаюсь на вашу объективность. Согласны?

— Согласен! — с какой-то болезненной горячностью воскликнул милорд Аларик.

— Отлично. И чтобы было проще судить, предлагаю всем рисовать одно и то же.

— Ворона!... — неожиданно подал голос Кэдоган и тут же смутился.

— Прекрасно, пусть будет ворон.

Что-то тёмное мелькнуло в глазах милорда Аларика, когда он произнёс:

— Будем спорить на желание.

— Принимаю, — невозмутимо ответил Грегор.

Он ничем не рисковал, принимая это пари. Он пять лет проверял письменные работы с иллюстрациями у этих девятерых и прекрасно знал, на что они способны. В конце концов, те же Кэдоган с Галахером начинали своё увлечение художествами именно с иллюстраций к бестиариям в письменных работах. Из всех адептов основные опасения у него вызывал Саймон. Именно его иллюстрации были наиболее… хм… приблизительны, хотя Грегор всегда высоко оценивал его работы, потому что небрежность картинок в них всегда искупалась точностью содержания.

Милорд Аларик отдавал лакеям распоряжения о том, где взять бумагу и карандаши, а Аранвен обратился к нему:

— Милорд, не сочтёте ли вы оскорблением, если изображение ворона будет недостаточно совершенно?

— Если вы не поставите себе целью нанести оскорбление, полагаю, оскорбления не будет, милорд.

Лакеи раздвинули тарелки и раздали всем по листу бумаги и карандашу. К счастью, гости не стали длить неловкость от слишком личного характера спора, а отнеслись к этому как к салонной игре. Они охотно взялись за карандаши и, пересмеиваясь и переглядываясь, начали рисовать. Саймон сразу начал выводить размашистые линий, Дарра Аранвен рисовал свои очень медленно и тщательно, кто-то рисовал мелкими штрихами, кто-то — широкими. Милорд Аларик, примериваясь, оставлял на своём листе лёгкие, едва заметные пометки в разных местах…

…Рисования как отдельного предмета в Академии не было, но руку всем адептам ставили очень тщательно. Ритуалы являлись важнейшим магическим инструментом в любой магической гильдии, и от точности и твёрдости руки ритуалиста зависел не только успех ритуала, но и жизнь самого ритуалиста, а часто и многих других. Каждый факультет по-своему решал эту задачу, например, иллюстрации к письменным работам требовали от адептов даже на Алом факультете, а у некромантов, у которых больше половины магических действий завязаны на ритуалы, вообще существовал отдельный предмет — начертательная некромантия.

Ух, как Грегор намучился с этим предметом в своё время! Больше чем с любым другим! Это у Дилана была лёгкая рука и начерталка давалась ему легко, а Грегору пришлось сотни и сотни раз повторять все эти бесконечные упражнения и учебные схемы! Сначала с циркулем и линейкой, потом по сетке, потом от руки, на бумаге, на грифельной доске, на песке, снова, и снова, и снова… Видимо, он действительно был левшой и рисование правой рукой давалось ему тяжело. Получаться стало только тогда, когда он научился полностью сосредотачиваться на рисунке, проваливаясь в боевую концентрацию. Ну ничего, научился же в конце концов. Сейчас он был полностью уверен в каждом штрихе любого своего ритуального аркана. Значит, нет ничего невозможного в том, чтобы этому научиться. Вопрос времени и старания.

Он посмотрел на лежащий перед ним белый лист и взял карандаш. Краем глаза поймал на себе жадный изучающий взгляд милорда Аларика и усмехнулся.

Рисованием он тоже успел немного позаниматься с подачи Долински. Тот счёл это полезным «для обретения душевного равновесия», и Грегор не возражал. Ему было любопытно. Долински принёс ему папку с чинскими акварелями, и Грегор долго и заворожённо их разглядывал. Никол был прав — эти акварели позволяли очень тонко почувствовать равновесие. Все они были абсолютно асимметричны, и вместе с тем — полностью уравновешены. Светлый фон рисунка был такой же полноправной частью композиции, как и размытые тёмные детали, и всё вместе придавало этим обманчиво простым, состоящим из плавных неровных линий рисункам внутреннее равновесие и законченность. Это действительно было немного похоже на магию, потому что эта законченность каким-то непостижимым образом сочеталась с недосказанностью. В каждый рисунок хотелось вглядываться долго-долго, так что начинало казаться, что он оживает. Что листья деревьев сейчас шевельнутся, губастая рыба плеснёт хвостом, а птица взлетит с ветки.

Один рисунок особенно его зацепил. Он был очень простым, наверное, самым простым из всех — искривлённая узловатая ветка с парой узких листьев и на ней маленькая нахохленная птичка с красной грудкой, похожая на зимородка. И всё. Но если всмотреться пристальнее, возникало стойкое чувство, что там, внизу, за пределами листа, под этой веткой течёт невидимая река. И от этой реки поднимается холодный белый туман и птице на ветке зябко от этого тумана. Грегор всё не мог оторвать от этого рисунка глаз и даже проверял его на чары, пытаясь разгадать, откуда возникает это ощущение, этот запах тумана и речной воды. Но нет, никакой магии там не было — только бумага и немного туши.

Долински начал их уроки рисования с растений, и Грегор всё время вспоминал эту птичку, когда вслед за Николом рисовал широкой кистью суставчатые тростники и голые кривые ветки. Каждую ветку, каждый лист нужно было рисовать сразу, одним слитным движением, и малейший огрех тут же становился виден, совсем как в ритуальных схемах. Сначала у него ничего не получалось, но когда он сумел вызвать в памяти это ощущение невидимой реки, её несуществующий запах, его трава и ветки выровнялись, ожили, обрели внутреннюю силу подобно магическому ритуальному чертежу…

… Сейчас, глядя на чистый лист бумаги, он вспомнил этот туманный запах речной воды, а ещё холодный снежный запах зимнего сада, стаю воронов, атакующих маленькую белую собачку, забившуюся под куст, но отчаянно на них огрызающуюся, их широкие чёрные крылья, разинутые клювы, распущенные когти…

Первая линия легла на бумагу широкой пологой дугой. Грегор поморщился — получилось неточно. Линия получилась слабой, словно провисшей. Он чуть наклонил карандаш, и провёл им по бумаге ещё раз, делая линию толще, выразительнее. Стало лучше, размах крыльев ворона сделался упругим, сильным. Короткий изогнутый штрих примерно посередине дуги — голова. Ещё один — разинутый клюв. Под ним — встопорщенные перья зоба. Теперь спина… вот так… Нет, перетянул, линия провисла, анатомия нарушилась. Тогда хвост вот отсюда, нет, ещё повыше… Да! Широкий веер хвоста распустился внизу, над ним короткими резкими штрихами скрючились поджатые лапы, и линия от груди к хвосту замкнула контур арка… нет, не аркана, конечно. Ворона. Вот, в общем-то и всё. Каркас готов. Теперь несколько длинных плавных штрихов — маховые перья на крыльях, потом на хвосте. Затемнить и растушевать, усилить некоторые линии — плечи, спина, хвост, и для равновесия — подбрюшье, и вот уже ворон кричит сердито и беззвучно и слепо пялится на него с листа. Ну да, ещё глаз. Черная злая точка на голове ближе к клюву. Вот так. Равновесие найдено, и теперь надо остановиться, чтобы его не нарушить. И он передаёт лист стоящему за его спиной лакею, а взамен получает десерт — что-то воздушное из взбитых сливок и смородинового джема. Очень недурно.

Милорд Аларик бросил на него удивлённый взгляд. Сам он ещё был занят своим рисунком, что-то выводил на нём карандашом, разрисовывал меленькими штришками. Расправляясь с десертом, Грегор огляделся. Гости всё ещё рисовали, но постепенно, один за другим, откладывали карандаши и передавали свои рисунки прислуживающим им лакеям. Дольше всех провозились Кэдоган с Галахером и сам милорд Аларик, всё что-то дорисовывали, докрашивали, заштриховывали. Но, наконец, закончили и они, хотя Кэдоган пару раз отнимал у лакея свой рисунок и что-то там исправлял.

Когда милорд Аларик спросил: «Все ли готовы?», Грегор уже почти покончил с десертом. Нестройный хор «Да!», был ответом милорду, и тот махнул рукой лакеям, чтобы они повернули рисунки лицом к публике и подняли их повыше. Грегор принялся с интересом изучать результаты этого импровизированного эксперимента. Как он и ожидал, больше всех отличился Саймон. Он изобразил скелет. Видимо, всё же скелет ворона, потому что у него был длинный клюв, а из косточек крыльев торчали какие-то палки, вероятно обозначающие остья маховых перьев. Дарра Аранвен довольно точно воспроизвёл герб Бастельеро с летящим вороном. Встрёпанный ворон Драммонда больше походил на ёжика на птичьих ногах и с длинным клювом и хвостом, торчащими из мешанины коротких хаотичных штрихов. Остальные тоже справились неплохо, на взгляд Грегора. По крайней мере, на всех рисунках можно было уверенно опознать именно ворона, даже на сомнительном шедевре Эддерли. Наиболее правдоподобными, разумеется, получились вороны двух Оуэнов и самого милорда Аларика. У Кэдогана ворон стоял на земле, обозначенной неровной линией, и представлял собой более аккуратную версию «ёжика» Драммонда. У Галахера ворон летел, и этот рисунок понравился Грегору больше остальных, потому что в нём чувствовались сила и движение. Дыхание той самой «невидимой реки». Ворон милорда Аларика тоже сидел, только не на земле, а на ветке, слегка сползши назад. Анатомия, пропорции, линии — все было в этом рисунке хорошо, вот только ворон не может так сидеть, это же не летучая мышь, чтобы вот так повиснуть на тонкой ветке. Настоящий ворон — тяжёлая сильная птица, вон как гнутся под ними ветви деревьев в их саду! Он уже свалился бы с этой ветки или, по крайней мере, раскинул бы крылья, ловя равновесие. Вот чего не было в рисунке милорда Аларика — равновесия! И от этого его ворон больше походил на попугая, разве что клюв прямой.

Грегор хмыкнул про себя. Надо же, как Долински заморочил ему голову этим равновесием. По его доводам выходило, что милорду Аларику до внутреннего равновесия далеко. Он взглянул милорду в лицо и увидел, что тот неотрывно смотрит ему за спину, на его собственный рисунок. Грегор оглянулся и слегка поморщился. Всё же он немного промахнулся с пропорциями, надо было поднять птицу повыше, увеличивая белое поле снизу, тогда взмах крыльев чувствовался бы сильнее. Но, в конце концов, он действительно не художник.

— Ну, что скажете, милорд? — спросил он. — Насколько все эти вороны — вороны?

И он, усмехнувшись невольному каламбуру, кивнул на рисунок Саймона. Адепты заулыбались вслед за ним, запереглядывались, а потом уставились на милорда Аларика, ожидая его вердикт. Но тот кажется совсем не взглянул на их рисунки. Он смотрел только на рисунок Грегора и на него самого. Смотрел так странно, что Грегор никак не мог расшифровать его взгляд. Наконец, милорд произнёс:

— Вы победили.

Адепты оживились, зааплодировали, но Грегор переадресовал их восторги на них самих:

— Благодарю вас за участие, милорды, вы все прекрасно справились.

Кэдоган, который тоже очень внимательно рассматривал рисунок Грегора, произнёс негромко:

— Да, вы победили, — и продолжил словно через силу, — вы считаете, милорд, что я должен оставить рисование и стать некромантом?

— Я больше не ваш учитель, милорд Кэдоган, — ответил Грегор, — и я не стану давать вам советов. Это должно быть только ваше решение, и ничьё больше. И ответственность за то, как вы распорядитесь своими дарами, будет только вашей. И перед людьми, и перед Претемнейшей Госпожой.

— Никаких советов?...

— Думаю, вы в состоянии представить, какой совет я бы дал вам, если бы остался вашим наставником.

Кэдоган растерянно оглянулся на Галахера, на милорда Аларика, потом его лицо приняло упрямое, замкнутое выражение.

Тут из-за стола поднялся Драммонд. Он поклонился низко и почтительно, как младший старшему, как ученик учителю.

— Мастер Бастельеро, нижайше прошу вашего разрешения считать вас своим учителем. Прошу провести меня путём мастерства, помочь мне овладеть достойным ремеслом некроманта, постичь мудрость и просветлить ум.

Тут он исподтишка метнул быстрый взгляд на Аранвена. Грегору показалось, что Аранвен ответил ему едва заметным кивком.

Драммонд, сильный и способный маг, обещающий вырасти в прекрасного проклятийника. Сложись всё иначе, Грегор может и обрадовался бы такому ученику. Но сейчас у него в горле снова встал тот горький запах сгоревших праздничных костров, запах предательства. Он тоже встал, ответил на поклон Драммонда, обвёл взглядом торжественные лица своих бывших адептов и произнёс:

— Я не возьму в ученики никого из вас. Никогда.

Понаблюдал, как гаснет радость на их лицах, и продолжил:

— Я должен сейчас вас покинуть, милорды, прошу простить, меня ждут неотложные дела. Но вы оставайтесь, дом Бастельеро всегда рад гостям, и милорд Аларик позаботится о вас.

Он вышел из-за стола и направился к двери. Потом, спохватившись, обернулся:

— Да! Лорд Аранвен! Я так и не поблагодарил вас за подарок!

Брови Аранвена дрогнули в недоумении, и Грегор с удовольствием продолжил:

— Те шпильки в виде перьев, что вы мне прислали. Отличный подарок! Благодарю! Превосходные следящие артефакты! А какая дальность! Триангуляционный принцип? Очень интересно, очень! Прекрасная работа, просто прекрасная!

Отметив краем глаза, как вытягиваются лица его бывших учеников, и какие взгляды они бросают на Аранвена, он ещё раз поклонился и вышел, пряча улыбку. Лакей, открывавший двери, отшатнулся от него. Видимо, это была не слишком добрая улыбка.