Позволь себе Фли-Фли (гет)

Dorian — La Tormenta

Idris Elba — On Life (Edit)

JRY feat Rooty — Pray

Lituj — Say you Do

Одна, вторая, третья ступенька вниз… — готовый пьедестал для её падения, и взволнованный голос Алисии за спиной:

— Лекс, стой!

Хэлфорд спускается так быстро, что впору свернуть себе шею, скатившись кубарем в сети ярких лучей. Исчезнуть, стать частью всей этой цветной, качающейся людской массы, только бы не видеть этих наглых, самодовольных глаз!

— Подожди!...

Она-то подождёт, конечно!

Но всё, чего хочется прямо сейчас, — оказаться на другом конце земного шара. Или сбежать в Запретный лес, чтобы укрыть за пушистым пологом еловых ветвей вырвиглазный транспарант своего позора.

Она едва не налетает на того крепыша-бармена, неуклюже тормозит, хватаясь за крепкое плечо в гладкой рубашке.

— Мадам, осторожнее, здесь скользкий пол!.. Вы хорошо себя чувствуете? Прошу, возьмите освежающий безалкогольный коктейль! Алкогольный?... Без проблем! Кому, вы говорите, ещё дать?.. Вашей подружке? Пожалуйста!

Рассеянно-благодарный кивок услужливому мальцу: хоть один воспитанный человек на всё это прогнившее насквозь заведение!

— Я так и знала!! — запыхавшись, восклицает Алисия и хватает подругу за руку. Они стоят, обтекаемые толпой, словно крохотный островок в галдящем море. — Нельзя было оставлять тебя одну! Что там стряслось?

— Ничего особенного, просто я прилюдно призналась, что хочу трахнуться с Флинтом…

— Чегоо???

Хэлфорд смешит лицо подруги, вытянутое в продолговатую «о». Пожалуй, шока здесь хватит на добрый десяток букв.

— Мы же пили одинаково! Подожди-ка!.. — Алисия оборачивается и машет вверх, на балюстрады, высматривая в лёгкой туманной дымке чей-то силуэт: — Дэнни, эй! Я здесь!

— Мне подсунули какую-то вкусную дрянь! И понеслось… Ладно, забудь! Давай-ка выпьем до дна! Хуже этот день уже не станет!

Охотницы скрещивают руки на брудершафт. Спиннет с ходу опрокидывает в себя пол-бокала быстрее, чем Алекса приподнимает брови в безмолвном «оу! С каких это пор ты пьёшь залпом?»

— Кстати, кто этот Дэн?.. — Хэлфорд на всякий случай оглядывается: а нет ли поблизости тёмно-серых глаз?

— Макферсон, шестикурсник с Когтеврана… ты что, не помнишь? Не надо делать такое лицо! Подожди, или я тебе не рассказывала?...

Они сливаются с немноголюдной компанией в малом зале, теряясь среди разморённых выпивкой, танцами и полночной ерундой.

Алисия щекочет ухо, пытаясь перекричать музыку и рассказать про белокурого ангела, с которым болтала, пока Хэлф «развлекалась со змеями» («Эй, это они со мной нефигово так развлеклись!»).

Оказывается, Макферсон тоже играл в квиддич на третьем курсе. Даже прослыл неплохим охотником, да и по мнению мадам Трюк, у него нормально получалось. Пока одним весенним деньком серьёзный перелом ключицы от удара бладжером и вслед за тем гневное матушкино письмо не поставили маленькую, но жирную точку в его спортивной карьере.

— Ну и как думаешь, кто долбанул Макферсона? — Алисия каким-то чудом находит свободный диван в самом углу.

Хэлфорд уже знает ответ. Но всё же говорит, в надежде не услышать очевидное:

— Флинт?..

— Да.

Ну вот, не прокатило!

— У нас что, кружок пострадавших от Маркуса?

— Не кружок, а целое сообщество! — печально ухмыляется Спиннет, усаживаясь на диван. — Теперь ты тоже в нашей упряжке, подруга!

— Очевидно, да!

Кожаная обивка приятно холодит голые ноги, а ещё один бесплатный комплимент от бармена — услаждает язык клубничным, кисло-сладким букетом.

Кстати, и ракурс на редкость удачный: можно вдоволь поглазеть на все эти тяжеловесные, словно прибитые пылью, мантии, устаревшие платья с рюшами и пиджаки всех пошивов и фасонов, с примесью, точнее, претензией на замшелый бомонд.

Мысок её туфли покачивается в такт неспешному ритму льющихся в дымном пространстве слов:

«…Я опять сейчас в пути,

Чтобы отыскать рассвет,

Кто поможет мне найти

На вопрос один ответ…»

Вот-вот, на вопрос один ответ! Только у неё в голове почему-то не вопросы, а сплошные загадки и ребусы.

И она всё ещё пытается договориться со своим внутренним «критиком»…

«Да, я призналась, что хочу Маркуса! И ЧТО? Мы же с тобой за искренность, ведь так?»

«Хм, а как же «в каждой девушке должна быть загадка?».. Ладно, загадку оставим кисейным обморочным барышням прошлого века, но изюминка, изюминка должна же быть!»

«Ах, изюминка!.. Знаешь, а я не боюсь лишиться сморщенного куска винограда! Пусть отсыпят хоть целую бочку: честность и прямота на рынке душ всё равно стоят дороже…»

— У меня в голове не укладывается!!..

А вот и реплика любимой подружки подоспела! Не в бровь, а в глаз, Алисия.

— Нет, ты правда как на духу выложила ему это??

— Ну-у-у, перед этим мы очень мило побеседовали, знаешь, как старые добрые приятели! — фыркает Алекса.

— Ладно, как там говорила твоя любимая героиня Скарлетт…О'Шмара?.. — (в этот момент Хэлфорд распрыскивает оставшийся коктейль). — Что ты ржёшь?.. Не помню точно имя, ну не суть… в общем, «подумаю об этом завтра»!

— И то верно! — розовые липкие капли стекают с носа, Алекса наспех промакивает их бумажной салфеткой и замечает ярко-жёлтую кляксу от прожектора на светлой макушке высокого паренька в десяти метрах от них.

Он неловко крадётся сквозь толпу, раздвигая острыми локтями всю эту хаотичную мозаику тел. Голубая рубашка, синие брюки-трубочка и почему-то… школьный галстук — когтевранская невозможно благородная синь — ха! — на фоне пропахшего пивом, прокуренного паба.

— Дэни! Эй, Дэн! Мы здесь! — пока Алисия радостно изображает ветряную мельницу, Хэлфорд остаётся с улыбкой освободить Макферсону местечко между подругой и собой.

— Ты ведь Алекса, верно?

У него странные, по-рыбьи бесцветные глаза даже сейчас, под слоем бархатной тени.

— А тебя Дэн зовут?

Когтевранец самодовольно кивает, подхватывая горящий любопытством взгляд Алисии. На его худом скуластом лице проступает многозначительная улыбка, когда он вновь смотрит на Хэлфорд:

— Я много о тебе слышал!

— Да?...

Алекса вот так сразу не может понять, хорошо это или плохо: быть предметом кулуарных разговоров в закрытой магической школе где-то на отшибе Британии?..

— Всякого разного, — таинственно добавляет Дэн, и сразу становится ясно: плохо.

— Я тоже наслышана о твоих подвигах в квиддиче! — парирует Алекса.

— Было дело, — когтевранец глотает наживку, приняв за чистую монету мнимое восхищение. — Пока этот чокнутый Флинт не нанёс мне травму… Кстати, он тоже здесь. Всё стоял около перил, я ещё подумал: кого это ты поджидаешь, урод?

Мелкий смешок Дэна тонет в сочных децибелах басов… и в её вновь проснувшемся смятении.

Он ждал кого-то?

Невысказанные вопросы застревают между губ… страсть как хочется позадавать их все, но странный когтевранец, явно решивший подкадрить её подругу, — увы, не самый лучший собеседник.

Хорошо бы уйти на время, потому что и дальше вести непринуждённый дружеский трёп, пытаясь унять непонятную дрожь в груди, — выше её сил.

— Я сейчас!

— Только не влипни в новую историю! — хихикает порядком захмелевшая Спиннет, неверной рукой поправляя съехавший поясок платья, Макферсон уже тянет к нему свою бледную птичью кисть…

Это последнее, что видит Алекса сквозь пушисто-розовую шапку тумана. Дрожащее месиво тел поглощает: чьи-то руки на талии, неосторожный тычок в спину — и где-то там спасительным маячком сигналит барная стойка.

Наконец, ладонь с зажатым галлеоном хватается за лаковый борт. Одинокий стул на высоких ножках — довольно шаткое прибежище в этой людской стихии, но он свободен, единственный из десятка занятых.

— Что вам угодно, милая? — второй бармен, высокий медноволосый парень, обмахивает накрахмаленным платочком стойку перед самым её носом.

Взгляд заинтересованный, мол «что это за пташка прилетела в наши края?», но без раздражающей пытливости. Так, лёгкое любопытство.

— Чего-нибудь сладкого, крепкого и освежающего!

Несочетаемая фигня, но внутри бродят настолько разноречивые чувства-мысли о Маркусе!... Этом невыносимом, грубом, заносчивом…

Начищенная монета призывно стучит ребром об упругое дерево, заметно влияя на веснушчатого бармена:

— У вас весьма изысканный вкус!

— На кого?..

— Я говорю, весьма оригинальный выбор коктейля!

— Ой, простите!..

— У нас таких нет, но… — в раскосых блеклых глазах отражаются золотистые искорки галлеона, — я приготовлю специально для вас!

Мелькают быстрые руки в рыжеватых брызгах пигмента, позвякивая высокими бутылями с разноцветным сиропом. Длинные зазубренные щипцы ловко крошат кубики льда в металлический шейкер. Раз кубик, два…

— Красотка, не желаешь со мной выпить?

Алекса почти подпрыгивает на стуле, увидев рядом бородача в затёртой мантии, из которой выглядывает несвежая полотняная рубаха.

В ноздри ударяет резкий запах спирта с едкой примесью каких-то трав.

Что ж, ещё один потрёпанный жизнью завсегдатай.

— Нет, спасибо.

— А всё-таки! Негоже такой миленькой дамочке коротать время одной! — он придвигает свою полную рюмку ближе, нетерпеливо перебирая кряжистыми пальцами хрустальный ободок.

— Извините, я правда не хочу!

Алекса чувствует себя загнанной в клетку: в полной тишине в наглухо запертой комнате, где кто-то мерзко и надрывно кричит. Неприязнь, колкая и распирающая, поднимается изнутри.

— Ты это… подумай, детка!

Грузное тело, пышущее дюжей силой и одышкой, надвигается на неё, как скала. Узкие глазёнки в набрякших мешковинах век похотливо блестят в неверном свете, крупный рябой нос свисает картошкой, до верхней вывернутой губы.

С такими бесполезно разговаривать.

Сначала он предложит выпить, потом настойчиво вольёт в неё несколько крепких рюмок (так, по его мнению, расслабляются приличные хорошенькие дамы), а потом устроит свою толстую мясистую ладонь между её ног.

Склизкая паника вовсю разворачивает щупальца под кожей, когда резкий холодный голос разрывает чьи-то ровные кольца кальянного дыма.

— Отвали от неё!

Хэлфорд оборачивается и встречает в полутьме зала выразительную черноту слишком знакомых, тщетно избегаемых глаз.

Флинт стоит позади здоровяка, почти касаясь рукой складок его мантии. Угрожающе близко.

Девушка не замечает, как хватается за стойку вмиг оледеневшими пальцами.

Бородач нехотя, с видимым трудом преодолевая свою массивную плоть, поворачивается к непрошеному гостю на этом интимном рандеву.

— Что ты сказал, малец?

— Иди на хер отсюда, если не хочешь проблем! — нарочито медленно повторяет капитан.

Внешне спокойный и выдержанный, внутри он словно до упора натянутая струна.

Она чувствует, кожей ощущает эту силу и уверенность в себе, волнами исходящую от его статной фигуры.

Похоже, оппонент чует то же, расценивая это, как явное посягательство на свой авторитет.

— Слышь, сосунок! Угрожать мне вздумал?

Нечаянно сдвинутая рюмка едва не падает с края, но молниеносная реакция Хэлфорд спасает несчастную посудину от участи сотен стекляшек до неё.

Мужчина дёргается вперёд, кажется, она даже слышит треск швов его мантии.

Ёкнувшее сердце не успевает сделать и двух ударов: кулак Флинта с излёту впечатывается в широкую грудь, выбивая из утробы противника хлюпающий влажный хрип.

Опешивший здоровяк замахивается ручищей-молотом, целясь в голову, но получает мощный апперкот в лицо.

Что-то ломается с хрустом сухой ветки.

— Ааа…сука!... — прижав к переносице ладонь, мужчина отступает на шаг и наваливается на барную стойку. — Я тебя урою!!..

Свободная рука его хаотично шарит по мантии, наконец, достаёт из кармана смятый носовой платок. Но тонкая струйка крови, словно чернила из треснутой ручки, уже стекает по щеке, грозя испачкать воротник.

Бармен в панике суетится за прилавком, взывая к благоразумию. Толпа вокруг Маркуса опасливо редеет, и косой луч прожектора ярко высвечивает его прямой силуэт, бросая зловещую чёрную тень на Алексу.

— Билли, Билл! — машет бариста, бросив маленькое скомканное полотенце. — Хватит! Не трогай его, слышишь? Это сын Флинта!

— Мне до Мордреда, кто это, хоть сраный Фадж!! — рычит Билл, сверкая по-бычьи налитыми глазками.

Охваченная страхом, сама не зная, за кого, Хэлфорд незаметно съезжает с высокого сиденья и замирает в нерешительности, невольно любуясь Флинтом.

Он статен и высок, но не настолько, чтобы прослыть долговязым. Мышечная сила, влитая в идеальные пропорции форм, скрытых дорогой, ладно пошитой одеждой. Магловские по виду джинсы на крепких скатах бёдер. Вся его фигура, облизанная изменчивым, мерцающим светом… и её преступными глазами.

— Билл, всё, перестань! Иди домой, к жене, я пришлю тебе две пинты «Скаутского»!

Жене.

Чувство жалости к бедняге, проснувшееся где-то между смачным ударом и грязным словцом, вдруг сменяется острым, ядовитым презрением. Этот потный боров сидит здесь, просаживая последний кнат да нагло клея молодых девок, когда дома, замотанная бытом и тремя детьми, ждёт вечно уставшая Миссис-Как-Там-Её! И ей уж точно не перепадёт ни унции его потных ласк.

Оказывается, халявная выпивка — весьма подходящая наживка, чтобы утопить неудавшийся вечер!

Сплюнув на пол вязкую тёмную слюну, злой, проигравший Билл грузно шаркает громоздкими сапогами в сторону выхода. Не глядя на своего успешного и дерзкого соперника.

— Вы бы поосторожнее, мистер Флинт, — обеспокоенный взгляд бармена всё ещё шарит поверх голов, пока ловкие кисти машинально трут бокал. — Он человек злопамятный!

— Мне по хер, — отвечает слизеринец, подходя вплотную к Хэлфорд. Так, что она вновь забирается на барный стул, но голая коленка всё равно касается его бедра в жёсткой ткани.

Коктейль стоимостью полгаллеона, увешанный дольками цитруса вокруг пухлой сливочной шапки, наконец-то гордо возвышается над жалкими шотиками и дешёвым пивом.

Маркус провожает взглядом первый глоток, завороженно наблюдает, как прозрачный край ложится на её нижнюю губу.

Терпкий лёд, переходящий в нежную сладость. На языке и в его глазах: то, что нужно.

— Собираешься надраться, Хэлф?

Голос насмешливый, но без обычной резкости, скорее, вкрадчиво-любопытный.

Кривая ухмылка симпатично раздвигает его полные губы, пока он медленно, с особым удовлетворением, разминает ударную кисть.

Да уж, бармен намутил ей потрясный коктейль, а Флинт прошёлся по всем оголённым фибрам души.

Так умеет только он. Одновременно вызвать страх, мандраж и тучу грёбаных мурашек.

— А тебе какое дело? — она не слишком-то вежлива, внутренне сгорая от волнения, не зная, как лучше поступить с ним: обдать колким холодом или согреть дружеской улыбкой?...

И его рука на лакированной глади, отбивающая кончиками пальцев ритмичное стаккато в паре дюймов от её локтя. Узкий рукав тёмно-синего свитера, обхватывающий жилистое запястье. Тонкие, набухшие после удара венки до выпуклых бугорков суставов, переходящих в длинные пальцы с аккуратными лунками ногтей.

У Маркуса красивая, но не изящная кисть.

Это не руки пианиста, но руки пахаря: сильные, крепкие, натруженные метлой, иссушенные стылым ветром.

Алекса так и замирает с прижатым ко рту бокалом, наблюдая за соблазнительной игрой тени во впадинках между жил, скользит вверх, к сгибу руки, где тонкая вязка джемпера, натянувшись, красиво облекает тугие бицепсы и округлые, развитые дельты.

Флинт замечает её взгляд и тут же самодовольно ухмыляется, придвигаясь ближе:

— А где же твоя мужиковатая подружка? Сосётся с придурком Макферсоном?

Широкая улыбка так и светится на его лице, и грубоватые, резкие черты приобретают соблазнительную мягкость.

— Она не мужиковатая, это раз! — Алекса театрально загибает палец, так, будто растолковывает трёхлетке. — Даже если и сосётся: её право, знаешь ли, так что — два! И Макферсон не придурок — это три!

Он придурок, но тебе это знать не обязательно!

В полумраке зала выразительная темнота флинтовских глаз действует… словно капелька сладкого яда на завязавшего алкоголика: медленно, но верно развращает, заставляя просить ещё. Само присутствие Маркуса: такое близкое, тёплое, ощутимое — лихорадит сердце, словно таблетка от головной боли с лошадиной дозой кофеина.

Хэлф тянет мысленные поводья, закусывая удила, будто та ретивая лошадка, дрожащая от одного только желания, чтобы её скорей обуздали. Схватили твёрдой рукой, сжали мускулистыми бёдрами судорожно вздымающиеся бока.

— Ты не фига не разбираешься в людях, — улыбается Маркус (да, поэтому я выбрала тебя!). — Кстати, как вы добрались?

— На метле, — хвастливо, с нотками обречённо-скучающей дамы, бросает охотница, улавливая взглядом лиловый отсвет, красиво стекающий по его скуле к подбородку.

Брови Флинта ползут вверх, зажигая в ней жаркое самодовольство:

— Ну ты и безбашенная, Хэлф!

Он усмехается, на мгновенье отводя взгляд, но вновь возвращается к ней.

Не может не вернуться.

Вообще Маркус как-то слишком часто опускает взор к её губам, задумчиво приоткрывая свои. Так, будто ему неудобно дышать через нос.

— Да, я такая! — ей тяжело под этим липким, пристальным вниманием. И больше не хочется дерзить, только мило улыбаться в ответ. Очень фиговый знак!

Помолчав, слизеринец машет бармену:

— Эй, Бёрнс!

Тот уже услужливо оправляет рубашку возле, готовый угодить любому желанию важного клиента:

— Да, мистер Флинт?

— Выключи ту хрень, что сейчас играет! У тебя есть что-нибудь более… — щёлкнув пальцами, капитан игриво косится на Алексу, — лиричное?

— Одну секунду!

Звон литавр тут же прерывается, вызывая недовольные окрики в зале, и уступает место сочным, глубоким басам прошлогоднего хита «Диких Роджерсов» «Песчаная буря».

Глаза Маркуса обретают какой-то загадочный блеск.

Или ей так чудится в уютной темноте?..

В набирающих силу аккордах его уверенный, спокойный голос набатом бьёт в перепонках. Оглушая чертовски волнующей неожиданностью:

— Пошли потанцуем.

Это не вопрос, а утверждение. Но растерянность на её лице сейчас больше похожа на шок, чем на милую, кокетливую неопределённость.

— Извини, я не в настроении танцевать… — Алекса держится за хрупкую ножку бокала, точно за несчастный тонущий буёк.

Ухмылка на лице Флинта отметает любой намёк на кратенькое отрицание из трёх букв: наглый ехидный тиран.

— Пфф, я избавил тебя от вонючего старого козла, так что… — он хватает её за руку, стягивая со стула, — ты мне должна!

Боже, этот игриво-галантный, невозможно обаятельный парень — прежний дьявол Маркус Флинт?

Тёплая, слегка шершавая ладонь увлекает её в самый центр танцпола, пронизанного гаснущими розовыми и синими вспышками света, а мелодичный баритон уже тянет свою извечную балладу о жестокой любви:

«Я потерял тебя в толпе,

Я обожал тебя и ненавидел…»

Она едва успевает полюбоваться его спиной и осознать свой первый маленький триумф, как слизеринец резко притягивает её к себе, заключая в крепкие грубоватые объятия:

— Попалась, охотница?

Такая неожиданно-желанная близость сводит с ума, лишая способности мыслить, дышать, говорить… обрекает растворяться в каждой букве его хрипловатого тембра.

Вся окутанная Флинтом, Алекса осторожно касается его плеч, словно боится, что под ладонями окажется раскалённый печной бок, а не приятное, возбуждающее тепло мужского тела. Пальцы её аккуратно обводят тугие мышцы спины, запоминают каждый дюйм приятной на ощупь ткани.

«В глубине души ты прекрасно знаешь,

Что в худшие времена

В тебе живёт чёрный ангел,

Что тянет ко дну нас двоих…»

Вокруг качаются сплетённые тела, их связывает упругий бит, прошивает сквозь нутро, вырывая с корнями глубоко затаённые желания.

Алые капли огней кляксами спускаются вниз, растекаются по одежде, ползут по стенам, окрашивая лица фантастическим светом…

Но для Алексы существует лишь одна реальность — его тёплое дыхание на шее, лёгкие касания щеки.

Флинт сильнее прижимает её к себе в изматывающем, сводящем с ума темпе.

Медленном, как ленивый плеск тёплых волн, лижущих сухие камни на рассвете.

Чтобы прочувствовать сквозь тонкую преграду смятого между ними платья: вот он, здесь, рядом с тобой.

Её ладони смелее скользят по крепким, напряжённым плечам, принося ни с чем не сравнимое наслаждение обладать.

Пусть на краткий миг, но ласкать тёплые мышцы под мягкой тканью, сходить с ума от ощущения этих рук, собственнически сомкнутых на талии.

Чистейшая эйфория, и имя ей — две дальние буковки алфавита.

Она летит в пропасть от пьянящего осознания, что вот он — слизеринский «бэдбой», недоступный, сотканный из вечных оскорблений, тычков и угроз, — так легко впустил её к себе. Так, будто сам мучительно долго жаждал слияния.

«И когда наступает новый день,

Ты клянёшься мне, что

Изменилась бы,

Но вновь сдаёшься…»

— Ты вкусно пахнешь, Хэлфорд, — тихо произносит Маркус в самое ухо, отодвигая прядку.

Подушечки его пальцев легонько обводят завиток, задержавшись на мочке, но это невесомое, словно трепет крыльев мотылька, прикосновение прошибает током.

Она хочет сказать ему то же: как сладок запах вишни и немножко — виски, смешанный с мускусом его духов, да только нервно улыбается в ответ:

— Неужели?..

— Значит, я нравлюсь тебе?

О нет, чьё-то самолюбие по-прежнему размером с Эверест! На который ей ещё предстоит взойти в полной амуниции.

— Не обольщайся, Флинт! Мне нравишься не только ты… Ой!

Он грубо стискивает её, вызывая лёгкий вскрик. Требовательный вопрос вновь опаляет ухо:

— Кто ещё тебе нравится?

— Не скажу!

— А я скажу, что ты заноза в заднице, Хэлфорд!

Алекса угадывает его гаденький смешок возле виска, и сама смеётся.

Странное чувство, они словно давние приятели: пикируются колкими фразочками, беззлобно поддевая друг друга.

Но у неё есть тайное оружие любой привлекательной девушки — уверенность в том, как она влияет на таких парней, как Флинт.

Хэлфорд обнимает его, тут же ощущая ответную реакцию: Маркус шумно выдыхает, крепче сплетая руки за её спиной. И она горячо жалеет, что не надела другой свой наряд, — с глубоким вырезом до самой ямочки на пояснице.

Слегка отстранившись, слизеринец ловит её взгляд. Его восторженное лицо в тёплом мерцании света навсегда отпечатывается в памяти.

А ещё эти чёрные радужки, полные клубящихся далёких гроз.

Понимание озаряет слишком ярко, кричит крупным шрифтом с детской книжки: она никогда не забудет Маркуса, даже если обзаведётся красавцем-мужем и дюжиной детей, даже если умрёт старой кошатницей под пыльным чердаком…

Они вдвоём прекрасно знают, что сейчас произойдёт: Алекса читает это по его жадно приоткрытым губам, застывшему в туманной поволоке взгляду.

Но Флинт не спешит, до немеющих мурашек растягивая сладкое предвкушение между ними.

Медленно скользит ладонями вдоль её позвоночника вверх, погружая пальцы в мягкие пряди волос, слегка массирует затылок, заставляя Алексу в блаженстве прикрыть веки, и нежно обхватывает её нижнюю губу.

Тело прошивает раскалённая, искрящая стрела, прямо от места соприкосновения их губ до кончиков пальцев на ногах — так это ощущается.

Пружина, туго скрученная все эти месяцы, с щелчком рвётся внутри, выпуская наружу целый водопад чувств.

Хэлфорд не замечает, как они перестают танцевать и замирают, погружаясь в мармеладную пучину взаимного влечения. Это не остановить. Уже поздно, детка!

Мягкий влажный язык ласкает её всё смелей…

Так нежно!

Словно ешь ложечкой взбитые до крутой пены сливки: они обволакивают губы, мягко ложатся на кончик языка, оставляя тающее послевкусие… как самый изысканный десерт из «Сладкого королевства».

Она понимает: попробовав раз, уже не остановиться.

Лёгкий, но сильнодействующий наркотик: слишком божественно, чтобы подчиняться доводам рассудка...

И плевать на всех, плевать на эти бесконечные дни без него! Всё это было до. А сейчас… она ласкает Маркуса, поглаживая в такт чувственным поцелуям. Невесомые пальчики порхают по шее, касаются короткостриженых волос.

— Ммм… Хэлф… — горячий выдох растворяется на её мокрых губах.

Холодок людного зала едва успевает коснуться их, как Флинт снова приникает языком, крепче сплетая на пояснице руки.

Ему хорошо.

Сладкая радость от осознания поджигает кровь с той же скоростью, с какой невинные прикосновения распаляют высокомерного слизеринца.

Не в силах сдержаться, он со стоном углубляет поцелуй, обхватив её лицо и направляя для себя. И Алекса тонет в хаотичном ритме на своих губах, не успевая дышать между этими жадными ласками…

Боже, она ведь всегда считала, что круто целуется! Самодовольно черпала своё вдохновение в восторженных глазах неискушенных юнцов.

Но то, что вытворяет Флинт…

Каблуки пошатываются на скользком полу, она поджимает пальцы ног в мучительной истоме, в нервном дрожании коленок, когда Маркус скользит ниже, отпуская красные, припухшие губы, и рассыпает лёгкие поцелуи вдоль шеи до самой выемки между ключиц.

Может быть, она очнётся завтра с утра, и всё это окажется сном — злой насмешкой судьбы, издёвкой воспалённого воображения… Как угодно, но только пусть не высыхает влажная дорожка у воротника, не останавливаются тёплые ладони, пусть и дальше нежат её тело, сминая платье!..

Она готова часами стоять в очереди под дождём, ветрами и снегом, только бы получить ещё порцию его ласк, вновь с трепетом ощутить, как он обволакивает её всю, словно многорукий Бог, заставляя отречься от прежней веры…

«Нет, это невозможно!»

Некстати пробудившись, внутренний голос нашёптывает горькие крамолы:

«Так не должно быть! Ты забыла, что у него есть другая? Это неправильно: любить его!»

И ещё сотня «не».

— Маркус… подожди… стой…

Задыхаясь, Алекса упирается ему в грудь, чувствуя, как под ладонями мощно толкается тренированное сердце.

Флинт не слышит её, закрытые веки мелко подрагивают в обрамлении тёмных ресниц, будто и он видит тот же беспокойный, возбуждающий сон.

Как же хочется запечатлеть это мгновение!

Взять широкую кисть и резкими, точными мазками обрисовать линию бровей, высоту напряжённых скул; тонкой штриховкой подчеркнуть тени у нижних век и загнутые кончики ресниц…

«Ты не достойна быть с ним!»

— Мне надо идти… я сейчас…

Маркус открывает глаза, но не замечает той бури, что разносит в щепки наспех сколоченный, хлипкий шалаш из обрывков брошенных фраз и всех этих «если» и «но».

— Опять хочешь убежать от меня? — он снова пытается её целовать, с силой убирая руки и заводя их за спину. — Я тебя не пущу!..

Кто теперь узнает в этом страстном слизеринце прежнего грубияна?...

Теперь ей физически плохо от губительных противоречий, от того, какая неразбериха творится сейчас в душе. Будто жалкий воришка, застигнутый врасплох, поспешно прячет она чувства-улики, но зоркий взгляд полицейского увидел достаточно для возбуждения дела.

— Нет, Маркус, пожалуйста!... Я в туалет, отпусти!...

Последние слова тают на его губах. Флинт жадно слизывает этот отчаянный протест и, наконец, отпускает, сжав ягодицу:

— Три минуты, поняла?

Алекса растворяется в толпе, не зная, куда идти.

Кругом лица, лица, лица…

Расслабленные, утомлённые, счастливые в фальшивой искренности, одинаковой для всех.

На секунду чудятся светлые волосы и красное платье Алисии, но слепящие блики высвечивают какую-то толстушку в пшеничных кудрях.

Тёмная лакированная дверь, открытая рывком… и Хэлфорд забегает внутрь маленького тёмного туалета, в эту чёрно-кафельную клетку с белоснежными раковинами, тусклым светом и кабинками вдоль левой стены.

Она дёргает кран, получая в лицо мириады мелких брызг от смачного напора, набирает полные ладони обжигающе-ледяной воды и плещет на раскрасневшиеся, горящие щёки. Фух!

Так, всё, успокойся! Ничего ещё не произошло! Чего ты боишься? Вы просто танцевали, просто целовались, вы просто, просто, просто…

Ну, знаешь, зажиматься с человеком, который наверняка помолвлен, — ни фига не «ПРОСТО»!

Узкое прямоугольное зеркало отражает обезумевшие, слезящиеся глаза и мелкие завитушки мокрых прядей, змейками прилипшие ко лбу.

Нужно отдышаться, привести себя в порядок, найти Алисию и свалить!

Сама не зная, почему, Алекса до трясучки, до потеющих ладошек боится Флинта, боится своей пробудившейся реакции на него…

И знает точно: что не сможет находиться здесь, под одной крышей с ним, ни секунды, ни чёртова мгновения!

Она находит Алисию здесь же, в узком мерцающем коридоре.

— Алекса, что случилось? Я искала тебя...

— Идём!

Когда она быстрым шагом, словно клинок, рассекает редеющую толпу, цветные полосы стробоскопов змеями обвивают её тело, раскручиваясь по ногам вниз. Змеями.

Музыка оглушает, Алисия что-то тараторит вслед, хватаясь за рукав, но Хэлфорд не различает слов, лишь успевает бросить на самом выходе, у порога: «Сумочка при тебе?»

Крыльцо и лужайка перед ним усеяна людьми, кто-то с помощью магии устанавливает огромное соломенное чучело с нахлобученным поверх головы несуразным полотняным колпаком. Остальные выстраиваются в круг, распевая хмельные песенки про «чистоту удалой крови» и «беднягу Гая».

Стук тяжёлых пивных кружек, кислый запах солода и сырой травы, прелый — водорослей, оседают в плотном воздухе, и первые оранжевые всполохи от взявшейся соломы впиваются в него, застревают, точно иглы.

Пьяные крики и смех летят в непроницаемое небо вместе с тёмными силуэтами двух ведьм на изящном тонком древке.

А внизу разгорается вакханалия: пламя, усиленное заклинанием, рваными языками яро лижет тугие связки выжелтевшей травы, разбрасывает жаркие снопы искр на десятки метров вокруг. Свистят шутихи, с треском разрывая густо-синее небо мерцающими кометами. Окружённый беснующейся толпой, горит Гай Фокс — несчастный поборник за справедливость.

Неудавшийся бунт полукровок! Так символично…

Алекса улыбается ночному ветру, но улыбка отдаёт едкой горечью, словно в её душе тоже подожгли фитиль чьи-то нежные губы, и теперь внутри всё плавится и сгорает, как то чучело внизу — символ её прежней жизни.