Кипелов при дворе царя Ивана Грозного (джен)

Валерий осторожно ступал по краю дороги, стараясь держаться в тени широких еловых ветвей. Мрак был союзником в эту ночь, скрывая его от бдительных глаз дозорных на крепостных стенах Александровской слободы. Сердце Кипелова билось учащённо, дыхание превращалось в клубы пара, мгновенно растворяющиеся в морозном воздухе. Лес демонстрировал абсолютную безлюдность: ни шороха, ни предательского хруста веточки; только звёзды, разнесённые по небу равнодушной рукой, и тихий разговор снега с подошвами. Никто не заметил его полёта, погони не было.

С каждым шагом путь до ямской станции казался всё более мучительным. Снег хрустел под ногами, вязкий и непослушный, затрудняя каждое движение и отнимая драгоценные силы. Валерий мысленно проклинал глубину этого покрова, но осознавал, что другого пути нет. Чем скорее он доберётся до станции, тем ближе окажется к исходу затеянного.

К счастью, пеший путь обещал быть недолгим. Лукий ещё днём успел договориться со своим знакомым на ямской станции, чтобы Валерию дали коня. Правда, ненадолго и неофициально, с обязательным возвратом. Услуга казалась мелочью, однако ямщик запросил за неё внушительную сумму. Её пришлось взять из тех запасов, что остались от щедрого жалования князя Воротынского. Если сложить цену этой сомнительной коррупционной аренды и грядущую компенсацию за разбитый орнитоптер, выходило нехитрое равнение: к концу авантюры Валерий останется богат разве что опытом.

О договорённости Лукия с ямщиком Пантелеймоном он вспоминал с признательностью. Юный помощник оказался не только способным и хитроумным, но и удивительно коммуникабельным, сумевшим обеспечить поддержку там, где она требовалась больше всего. Однако, эта же его склонность к общению могла оказаться роковой, если о ней прознают недоброжелатели.

Вскоре Валерий различил впереди силуэты деревянного частокола и высокий конёк крыши ямской станции. Осталось совсем немного. Подойдя к воротам, он с силой постучал, и через несколько мгновений створки со скрипом распахнулись. Хмурые охранники подозрительно оглядели ночного гостя, после чего Валерий уверенно предъявил подорожную грамоту, наскоро подделанную Лукием. Сургучная печать, правда, была переснята с иной, старой грамоты, но стражники, к чести их усталости, не пристали с расспросами. Бумага есть — и слава Богу. Впускают.

Торопясь, Валерий направился прямо в кабак на первом этаже, где должен был ждать ямщик. В полумраке душного помещения он легко узнал Пантелеймона — отсутствие левого глаза было упомянутой приметой, которую невозможно было пропустить. Коротко переговорив с ямщиком и отдав ему обещанные деньги, Валерий уже вскоре оседлал заранее подготовленного вороного коня.

Оставив за спиной свет факелов станции и приглушённые голоса её обитателей, Кипелов помчался дальше. Через некоторое время, убедившись, что его уже никто не видит, он остановился и спешился, вслушиваясь в тревожные звуки ночного леса. Природа, казалось, затаила дыхание, наблюдая за одиноким путником, решившим бросить вызов судьбе.

Не в силах больше томиться в ожидании сигнала, Валерий достал из сумки хрустальный шар. Он прикрыл ладонью его поверхность, чтобы снег не закричал отражениями, и негромко сказал — так, чтобы услышал тот, кому надлежало:

— Князь Радомыслов...

Фиолетовый всполох озарил ладони, и в глубине шара проступило лицо опального мага, ехавшего верхом.

— Валерий, рад видеть тебя, — спокойным голосом выдал князь. — Не торопись, переведи дух. Мне осталось меньше получаса езды. Заградительные чары Бомелиуса не действуют за пределами крепости, я вижу через шар, где ты остановился и гоню коня на встречу. Думаю, будет лучше, если ты сделаешь тоже самое. Давай встретимся на опушке у маленькой местной речки. В качестве ориентира ты должен увидеть высокий раскидистый дуб. Он стоит на самом берегу, возле деревянного моста, что лежит через речку. Подожди меня там, возле этого дерева, но не иди через мост. На другой стороне проходит путь снабжения крепости. По незнанию там можно нарваться на конные разъезды.

— Как мне добраться до этой речки? — вопросил Кипелов.

— Продолжай двигаться по дороге, но не прозевай поворот. Первый обманный, второй — твой. То будет узкая колея, малозаметная, уходящая к низу. Пойдёшь в склон — жив будешь, — ответил Радомыслов и растворился в стеклянной глубине шара.

Не желая терять ни секунды, Валерий вновь вскочил на коня и пришпорил его.

Лес, обступивший дорогу, был глух, как очередная крепостная стена. Кипелов вел вороного шагом, позволив коню самому выбирать ритм, и прислушивался: ночь задышала туманом, тяжёлым, как мутная вода в колодце. Пары тумана висели меж стволов, рвались и сходились, и оттого казалось, будто едешь не по просеке, а по подземному ходу — сводчатому сыру, где всякий звук катится впереди, как раскат далёкого грома.

Вглядываясь в серую муть, Кипелов выискивал повороты — не только те, что бросаются в глаза, но и малоприметные, стараясь не прозевать нужный.

Вороной шёл неохотно. Недавняя метель переломала ветви, дорога была усыпана древесным мусором, и приходилось без конца то обводить ствол, то перескакивать через корч. Конь, смышлёный, сам выбирал траекторию — и всё же время таяло как воск на жаре.

Минут через десять деревья раздвинулись. Туман стал легче; веток по пути осталось меньше, и дорога, словно выдохнув, перешла в ровный, проезжий наст. Ехать стало проще и однообразнее. Вороной перешёл на бодрый рысь-трусок; Валерий расслабил повод и почти успел подумать, что самое сложное позади, — как впереди замаячило широкое пространство: перекрёсток.

И в ту же секунду из правого рукава леса брызнули огни — пучок факелов, что шёл быстро, слишком быстро для мирного обозника.

За факелами возник звук — не крик, не ржание: свист. Человеческий, высокий, азартный, каким пастух созывает собак и таким же, каким мальчишки подают знак в дворовой игре. Этот свист резанул по нервам пуще всякого горна.

Ещё миг — и на дорогу вылетели шестеро всадников. Не строем, но дружной кучей, готовые к атаке. В их силуэтах не было ничего служивого: косматые шапки, обвязанные тулупы, ножи на ремнях — вне всякого сомнения это были лесные тати. Судя по всему, их разведчик караулил из леса одинокую добычу, а увидев, унесся к своим, и те теперь «с огоньком» выходили на дело.

Назад? Поздно. Позади — заваленная ветвями теснина: развернёшься и точно окажешься в мешке. Увести коня в лес? Там вязко, там сломя шею ляжешь в бурелом, а затем будешь пойман. Спрятаться? Нет времени. Понимание ловушки пришло холодным душем — от затылка к лопаткам.

Но глаз, уже привыкший к ночи, ухитрился разглядеть пустяковую деталь: кони у разбойников — кожа да кости, сбитые холкой, сквозит ребро. Их не берегли, они явно бежали много, а ели очень мало. Вороной Кипелова был полной противоположностью — ямской, гладкий, выдрессированный, как полковой: дышит широко, глаз чистый, смышлёный. Соперники по выносливости неровня.

Думать было некогда. Решение пришло будто само. Прошить их пучок, как игла холст, — и дальше, дальше по широкой дороге, где ветви не валяются под ногами. Не выдержат их скотины долгого гону.

Валерий подал корпус вперёд, будто собираясь обнять коня, и пришпорил — раз, другой. Вороной взвёлся в галоп, упруго, почти бесшумно; воздух резанул лицо ледяным ножом. Тати только успели потянуться к оружию, а он уже нырнул в «щель» между двумя факелами. Перекрёсток мгновенно остался позади одной размазанной тёмной кляксой.

Кипелов пригнулся почти к гриве, обхватил шею коня, ногами зажал бока. Один неровный толчок — и можно вылететь. Свет факелов за спиной разбился на отдельные пятна, рявкнула ругань — сочная, из тех, что в журналах не печатают; загремели удила, послышалось фырканье: тати разворачивались на снежном насте, подрезая друг друга, суетясь и злясь. Они не ожидали такой проворности.

Валерий, будучи в ужасе от скорости коня, как мог ловил ритм; удар крупа, взмах лопаток — и через сотню саженей поймал. Позади нёсся плотный гул: шесть пар копыт и хриплые голоса — «держи его!», «срежь!» — всё это смешивалось в белый шум. Но не приближалось. Вороной держал бойкий, ровный галоп; разбойничьи кони, натугой вытянув шеи, уже начали «садиться на зад», звуки их дыхания быстро приобрели усталую хрипотцу.

Вскоре Валерий понял, что оторвался. Не на милю — на столько, чтобы крики стали раздельны, а факелы обратились в мерцающую дрожь. И всё же тати не сдавались. Погоня — страсть мужицкого самолюбия: пока видно спину — будет лезть, даже если пузырится пена у конских губ.

В мгновение Кипелова пронзила мысль, холодная, как вода из колодца: «А мой-то сколько протянет?» Ямской-то он ямской, а плоть не железная. Силы не бесконечны; вороному тоже нужно плечо хозяина — решение, когда сбавить, когда изменить ход.

Луна выгрызла дырку в тумане, и дорога на миг стала серебряной. И именно в этом бледном свете Валерий увидел то, ради чего пережил весь путь от станции: второй поворот. Скромная щербинка в обочине, примятая узкая колея — то, о чём говорил Радомыслов.

Он подал повод направо, дал бедром команду, и вороной, не сбавив хода, нырнул в поворот, как струя в слив. Новая дорога сперва показалась ещё уже прежней, но быстро «расправила плечи»; и сразу, почти сразу, стало ясно: полотно уходит в склон.

Валерий не тормозил. Наоборот: сел глубже, выровнял корпус и дал коню волю — ровно настолько, чтобы тот не сорвался в безумную скачку. Внизу, в прорехах тумана, мерцало что-то более светлое — возможно, уже виднелась та самая мелкая речка?

За спиной пламенные точки съехали вбок, потерялись меж стволов. Гул ругани раскрошился на отдельные, злые огрызки, и их унесло вверх. Валерий прислушивался к происходящему за спиной, но не оглядывался. В такие минуты взгляд назад — слабость. Разум вновь и вновь повторял слова князя: «Первый обманный, второй — твой; пойдёшь в склон — жив будешь».

Склон становился круче. Вороной, не перетянутый, не пуганый, бежал правильно — на пружинящих ногах, без лишнего прыжка. И дорога, уходя вниз, покорно принимала их обоих — человека не из этого века и коня, который, казалось, понимал больше, чем положено зверю.

Вскоре скакун вынес Валерия на опушку, где лес обрывался, будто разом устав от собственной тьмы. Перед ним лежала узкая речушка: лёд схватил её не до конца, и в тёмных прожилках под коркой мерно шевелилась чёрная вода. Слева, у самого бережка, распластался вековой дуб — широченный, морщинистый, будто древний колосс, и рядом с ним наискось перекидывался через русло простой дощатый мост. Всё было так, как говорил князь, место совпадало с описанием слово в слово. Валерий придержал вороного, дал ему перевести дыхание и только было позволил себе роскошь оглядеться, как тёмная фигура выехала на мост. Всадник приближался торопливо, у самого дуба он поднял ладонь приветствием, спрыгнул в снег и, не тратя слов, жестом велел Валерию смотреть назад, туда, откуда тот прискакал.

Со взгорья, обрамлявшего поляну, показались факелы и отблески стали. Шестеро. Шли рысью, но из последних сил. Дистанция пока спасала: до опушки было больше стадиона; но от этой арифметики легче не становилось.

— Такие гости нам ни к чему, — негромко сказал князь Радомыслов.

Он повернулся лицом к всадникам и поднял левую руку — не угрожающе, просто поднеся указательный палец к линии собственного носа, будто настраивая в себе какой-то невидимый механизм. Взгляд — острый, пронзительный — уткнулся в самый кончик пальца.

— Пусть будет то, чего быть не может, — произнёс он ровно, без форсирования, как изречение из учебника.

На кончике пальца вспыхнуло. Сначала дрогнула крошечная голубая искра, одиночная, как щелчок кремня. Через миг голубой огонь — не похожий на обычный: бескопотный, с клубящимися снежинками — он захватил пальцы, перетёк на кисть, заструился по предплечью. Кожа князя не почернела и не треснула — наоборот, огонь будто инеем лёг на рукав, не прожигая ткань, а идя поверх неё.

Радомыслов легко вскинул руку — и пламя унеслось вперёд, как птица, что давно рвалась с пут. Оно не летело ввысь, а скользило низко над снегом, вытягиваясь в длинную голубоватую ленту, и в тот же миг накрыло разбойничьих коней, седельные сумки, колени, шапки. Секунда — и неровный строй распался.

Двое рухнули в снег, тяжёлые, как тряпичные; трое, согнувшись, рванули разворотом вглубь леса, едва не сбивая друг друга; шестой, вцепившись в гриву, зачем-то пытался увести коня боком. Слышались стоны — не раненых, а именно застуженных: глухие, зажатые, с сипом. На людях и на лошадях мгновенно выступил мохнатый иней — тот самый, который проступает на плохо закрытой морозильной дверце, только здесь он хватал за кожу, цеплялся за ресницы, сводил пальцы в судороге.

В ярком свете месяца Валерий видел, как по кистям разбойников побежали пятна обморожения; как на латах набухли матовые кружевца; как треснул вожжевой ремень. Упавшие тати, истошно воя, пытались уползти на карачках. И очень скоро в чаще остался лишь ломкий треск ветвей — бегство было отчаянным.

Тишина вернулась быстро. На белых сугробах, где метались минуту назад лошадиные копыта, остались тёмные вмятины.

— Думаю, они нас больше не побеспокоят, — удовлетворённо отметил Радомыслов, а затем, увидев оторопевшее лицо Кипелова, добавил: — Не кручинься на их счёт. Это душегубы, которые хотели тебя убить. Они заслужили справедливое возмездие.

— Что это было? — выдохнул Валерий, одновременно поражённый и озадаченный тем, что мороз может гореть как пламя. Это зрелище вызывало когнитивный диссонанс.

— Атакующее заклятие, — спокойно отозвался Радомыслов. — Издревле зовут «Холодным огнём».

Он сказал это без тени бахвальства, как мастер, назвавший приём его стандартным именем.

— Звучит… как абсолютная околесица, — признался Валерий, — если бы я не видел этого своими глазами.

— Чтобы это перестало звучать околесицей, — усмехнулся князь, — нужно понимать логику глубинной алхимии и магии. Она отличается от традиционной. Совсем отличается, до грани сумасшествия.

Он на мгновение задумался, словно подбирая в уме подходящие слова.

— Холодный огонь… это явление, несовместимое с законами мира, — наконец произнёс Радомыслов. — Он появляется по воле мага как искра-противоречие, а затем разгорается, потому что сама реальность начинает его выталкивать. Мир стремится к согласованности. Внеси в него невозможное — и он возразит. Вот это сопротивление и даёт холодному огню тягу. Жар обычного пламени — побочный продукт окисления; мороз холодного огня — побочный продукт «заживления» законами природы нанесённой им раны. Проще: он горит от разницы между тем, что есть, и тем, чего быть не может. Чем больнее рана реальности — тем ярче пламя.

Князь сделал паузу, позволив Кипелову переварить сказанное.

— А если без деталей, — добавил он, — это одно из немногих заклятий, почти не расходующих сил. Опытный маг использует волю, чтобы породить лишь первичную невозможную искру — дальше пламя множит само себя, раздражая ход вещей, как соль, высыпанная на открытую рану. Я лишь «толкнул» — остальное сделал мир.

Валерий кивнул, не вполне уверенный, что понял, но совершенно убеждённый, что погружаться дальше бессмысленно.

— И ты не… — он глянул на ладонь князя, где ещё секунду назад плясал холодный огонь, — не обжёгся?

— Это пламя обжигает морозом и инеем, — сказал Радомыслов. — Я вовремя его «отпустил». Думаю, с этим заклятием справишься и ты. Близость твоего хрустального шара поможет тебе овладеть им. Для этого достаточно лишь с рвением представить искру, которой не может быть. Искру пламени, состоящую из абсолютного холода, явление, бросающее вызов законам всего сущего. Этот огонь можно бросить с руки, а можно обрушить с небес. Исполнение зависит от ситуации.

Маг взглянул на опустевшую кромку леса: там, где были разбойники, в воздухе ещё висела прозрачная зернистость — тончайшая пыль инея, мерцающая в звездном свете.

— С моей помощью ты бы мог овладеть множеством полезных практик. Летать, прятаться в зеркалах… Я всегда был силен в учении. Нести свет — наверное, в этом вся моя природа. Жаль, что времени на подготовку нет. Тебе лучше вернуться в крепость до того, как служивые узнают о бегстве, — прервал свои размышления князь.

Радомыслов отстегнул потёртую поясную суму, та бесшумно легла на снег, как послушный зверь, привыкший не шуметь. Металлическая пряжка едва звякнула — и князь вынул из нутра сумы плотно перевязанный холщовый свёрток.

Он развязал шнуры — быстро, уверенно, без лишних жестов — и развернул ткань. На ней, будто на скатерти полевого хирурга, лежали три диковинных дротика: короткие, почти медицинские иглы на тонких древках. Хвост каждого завершался толстым, округлым сосудом; жидкость внутри переливалась янтарём. Можно ли было называть эти сосуды ампулами? Вполне. Для собственного удобства Кипелов так и сделал.

Валерий сразу узнал их — точно таким же дротиком Радомыслов однажды уложил спать князя Воротынского — не ядом, а сонным снадобьем: «минут через сорок он проснётся, бодрый и отдохнувший», так и говорил князь тогда, бесстыже невозмутимо.

— Держи, — сказал Радомыслов и подал свёрток.

Валерий взял осторожно, бережно подхватив древко, как берут хрупкую детскую руку. Дротики слегка тянули ладонь вниз — стекло, дерево и металл, доля алхимии и доля ремесла. Янтарь в ампулах шевельнулся, будто живой.

— Не бойся, — усмехнулся князь, замечая предельную осторожность Кипелова. — Они прочнее, чем кажутся. Их не разобьёшь: стекло — особое, выплавленное для этого дела. Хоть по камню бей.

Он шагнул к коню — к такому же вороному, как у Кипелова, — снял с седла ещё одну, узкую, как футляр для скрипки, кожаную суму. Расстегнул, откинул клапан — и достал игрушку, ради которой многие мастера в Москве продали бы душу: миниатюрный арбалет.

Оружие смотрелось изящно. Невысокая стальная дуга, ложе из тёмного ореха, гладкое, как камень, отполированный ладонями; на ручке — костяные врезки, тонкий узор из звёзд и перьев. В передней части — крохотный прицел в обойме; на спуске — шёлковый ход, как у дорогого заморского механизма.

— Твоё, — просто сказал Радомыслов, вкладывая арбалет Валерию в руку. — Таких мало. Сложны и дороги в изготовлении — зато не ломаются и не подводят.

Валерий перевернул вещь и испробовал. Система подачи — под дротик, не под болт; ручка сидит в ладони как литая, спуск действительно «шёлк», даёт ровный, предсказуемый срыв. И всё это — в масштабе дорожного прибора, что прячут под кафтан или в суму.

— Прицел выверен, — предупредил Радомыслов, словно речь шла о лекарской операции. — Я надеюсь, ты умеешь стрелять. Дави спуск плавно, на выдохе. Не дёргай — промахнёшься.

— Стрелял, — ответил Валерий, коротко, без бравады. — По мишеням. Руки помнят.

Князь кивнул, будто поставив последнюю галочку в невидимой описи.

— У тебя три попытки, чтобы попасть в царя этим «противоядием» — произнёс он.

Слово «противоядие» прозвенело в морозном воздухе не громко, зато ясно. Валерий машинально глянул на янтарные ампулы.

— Больше трёх порций я быстро не приготовлю, — продолжил Радомыслов. — Ингредиенты редки, времени мало. Через месяц инфернальный недуг государя может стать необратимым.

— Понимаю, — сказал Валерий. — Сделаю всё, что смогу. От этого, похоже, зависит и моё возвращение домой.

— И ещё, — добавил Радомыслов, — Знай: упырь может говорить убедительно. Искренне. Он будет думать, что творит благо. Если захочешь поверить ему, хоть на миг — берегись. Помни, с кем ведёшь беседу. Нежить есть нежить. Даже если царь, будучи таким, захочет добра — добром это будет лишь поначалу, а затем извернётся во что-то жуткое. Не спорь с ним и не пытайся понять — действуй.

— Усвоил, — коротко ответил Валерий.

Они стояли рядом, как двое заговорщиков на дремучей окраине мира. Лес вокруг был тих, звёзды стыли морозным светом — будто сами были изо льда. Вороные кони дышали паром; трёпанные удила приглушённо звякали.

Радомыслов протянул руку. Пожатие было коротким, сухим, как реплика в воинском строю. Князь шагнул к своему коню; Валерий — к своему. Опальный маг сел в седло и сразу повёл коня на другой берег — совершенно бесшумно, как привыкшие растворяться люди его ремесла. Валерий оседлал своего временного скакуна, подтянул подпругу, взял повод в левую, правой погладил вороного по шее — тот мотнул головой, выдохнул паром и пошёл вперёд.

Склон набирал высоту медленно. Конь работал честно, пружинисто; Валерий дышал с ним в такт. В какой-то момент туман окончательно рассеялся. Кипелов поднял голову — и небо ударило красотой, к которой невозможно привыкнуть. Мерзлый хрусталь звёзд сиял: Большая Медведица зависла над тёмными елями, Орион стоял в полный рост, опершись на горизонт — никакого городского света, никакого зарева, только холодная геометрия вселенной, выточенная изо льда.

Сугробы, изрытые копытами и санными полозьями, проминались безропотно: дорога обратно обошлась без приключений — ни волков, ни лихих людей. Конь шёл без суеты. Вскоре Валерий вернулся на ямскую станцию, похлопал скакуна по влажной от пота шее, снял узду, вернул подпруги и — как водится — перегнулся через загородку:

— Целого вернул, спасибо.

Одноглазый ямщик, шмыгнув носом, сухо кивнул. На том и расстались.

До стен Александровской слободы он дошёл пешком, наметанным глазом выбирая тень. Сверху чернели стены, в прорезях бойниц дрожали огни. Впереди оставалось последнее испытание ночи: вернуться в пределы крепости.

Памятуя о своей удаче, Валерий осознал: действовать следовало в лоб. Уверенность — вот лучшая хитрость. Он знал это как артист. Если чему и научила сцена — будь то дворцы стадионов или душные клубы, — так умению выглядеть правым. Сцена признаёт лишь того, кто сам себя не оспаривает.

Он распрямил плечи, сбил снег ладонью с полы накидки, вышел из-под тени деревьев и бодрым, хозяйским шагом направился к воротам. Его голова держалась невозмутимо ровно, будто рядом шли слуги и оруженосцы.

Стража, сперва лениво приглядывавшаяся к тёмной фигуре у кромки света, вдруг узнала в ней известное лицо — и вытянулась. Факелы отражались в кольчугах, морщины на скулах легли в изумлённые складки.

— Стой! — опомнился, опередив товарищей, широколицый парень с белёсой полоской шрама через угол рта. — Куда это? Ты… тебе же окольничий, князь Бутурлин, строго-настрого запретил покидать пределы крепости!

Валерий остановился, посмотрел на стражника с выражением образцового, отеческого разочарования, как на провинившегося мальчишку: губы недовольно поджались, руки легли в бока, подбородок вскинулся.

— Так я уже за пределами крепости, — терпеливо растолковал он, почти по слогам. — Видишь? Вон стены, а вот я.

Шрамолицый моргнул, но умом ещё не поспел — и хорошо. Валерий не дал ему очухаться:

— И вовсе не «запретил», а устроил проверку, — отчётливо произнёс Кипелов, с лёгкой приправой снисходительного гнева. — Бутурлин велел мне испытать бдительность стражи. И не зря, между прочим. Я прошёл мимо вас, как ветер меж жердей, — и ни один глаз не дернулся! Вот я стою — снаружи! Значит что? Проморгали, проверку не прошли. Позорище, а не караульные.

Последнюю фразу он произнёс мягко, почти участливо. Это подействовало сильней окрика.

— Мы… мы, верно, к утру приморились… — пискнул второй, чуть моложе, с обожжённым подбородком. — На минутку… может, и вздремнули даже...

— На минутку, — эхом, с плохо скрытым ужасом повторил шрамолицый. — Ты… ты не взыщи, барин. Мы люди верные. Не губи, окольничему не докладывай.

— Ох, — в том самом отчитывающем тоне продолжал отыгрывать Валерий, — Какие разини стоят на страже царевой вотчины. Слепые! И это в такое сложное время! Темницы по вам плачут!

Стражники сжались, как мокрые рукавицы.

— Милости просим, барин, — заговорили они сразу, перебивая друг друга. — Не выдавай. Службу исправим, клянемся! Стоять будем, как вкопанные. Ни на миг не сомкнём глаз.

Валерий помедлил — ровно настолько, чтобы пауза перешла в воспитательную, — и качнул головой, будто нехотя уступая:

— Ладно. Стыдно — значит уже наказаны. Окольничего не потревожу. Но учтите: могу наведаться неожиданно, ночью. Проверю — спите ли, господа служилые. Второй раз позора не переживу.

— Слово даём! — с облегчением и ужасом одновременно заговорили стражники. — Клянёмся!

— Ладно уж, — отыгрывая отходчивость, махнул Кипелов. — Давайте, пускайте меня обратно.

Приказ прозвучал безупречно буднично. Стражники, словно их дёрнули за скрытую пружину, распахнули калитку в створе, один торопливо отступил, другой — подхватил факел, подсвечивая дорогу внутрь, — и, не сговариваясь, все вытянулись с тем жаром, что появляется у русской души сразу после прощения.

Внутри было темнее, чем снаружи: редкие огни, рассредоточенные и тусклые. Чтобы не попадаться другим дозорным, Валерий не пошёл по центральной улице, а нырнул в боковые переулки; туда, где снег утоптан узкими тропами, где окна смотрят тёмными щёлками, где ветки нависают сумрачными коронами. Он шёл не спеша, не дробя шагов, давая охране слышать ровный человеческий поступ — проходящий, свой, неинтересный.

Гостевые палаты встретили его теплотой печей и пряным запахом лампадного масла в коридорах. Зайдя в светлицу, Кипелов не стал раздеваться. Просто упал поперёк постели, как падают люди, которых доконала ночь, — и лежал, слушая, как сердце отбивает рёбра горячими ударами. Мысли, как воробьи, метались по тёмным углам — и сквозь всё это, как шёпот, тянулось сегодняшнее, главное.

Он поднял правую руку, вытянул указательный палец на уровень глаз и шёпотом произнёс:

— Пусть будет то, чего не может быть.

Валерий сосредоточился и представил: на кончике пальца должна вспыхнуть искра, сотканная из инея. Холодный огонь — невозможный, но пылающий, обязан появиться по его воле. В ту же секунду в поясной сумке задрожал хрустальный шар.

— Тише, — сказал Валерий, обращаясь к шару.

Кипелов выстроил в голове невиданную картинку: синеватую искру, в которой не жар, а морозный хруст; не угар, а пар инея; не копоть, а серебряный дым стужи.

Искорка возникла: крошечная, тщедушная, как пылинка. Она не жгла, а студила; от неё по коже пробежали мурашки, будто кто-то провёл ледяной веточкой. Шар в сумке завибрировал сильнее.

Едва увидев искру, Кипелов сразу отпустил внимание — как сжатую губку из рук. Мысленная картинка рассыпалась; искра, обиженно пискнув синеватым светом, погасла, не успев по-настоящему сильно вспыхнуть. Шар утих. Валерий ещё секунду лежал, чувствуя прилив адреналина. Потом усмехнулся — коротко, без звука.

Теперь он знал, что тоже так может. И это умение ему пригодится.