Проверено на грамотность 
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Примечания:
Приношу извинения за долгий простой, но причин у него было достаточно — я писала об этом в блоге [на Фикбуке]. Глава далась мне непросто, фраза «Господь Всемогущий, скорее бы завтра» так и вовсе будет всплывать в моих кошмарах, потому что я месяцами не могла через нее перешагнуть!
В общем, хочется верить, что с возвращением персонажей в современность процесс снова пойдет в адекватном темпе.
Это крошечный спойлер относительно будущего раскрытия лора, но мне так не любы подобные условности, что очень хочется уточнить: показанный в главе метод призыва демона (письмена на полу, жертвоприношение, латынь) не является в мире истории единственным и объективно правильным — можно сказать, что это придуманный эзотериками спектакль, которому демоны охотно подыгрывают.
В конце главы небольшой список правок.
Словно оглоушенная, я проваливаюсь в подобие сна: на время забываю себя, свою миссию и все, что случилось до этого. Пробуждение наступает так же внезапно — как если бы я вдруг упала с кровати. Вернувшись в слегка затуманенный разум и покрутив по сторонам головой, я понимаю, что зависла в темном, густом, необъятном Нигде. Открытие не пугает, но слегка обескураживает. Что делать дальше? Что-то искать? Куда-то двигаться? А как? Подо мной нет пола, да и сами понятия «под» и «над» в этом месте едва ли уместны.
Не без усилий вспомнив наставление Зегала: «Сосредоточься на том, что хочешь узнать», — я собираю волю в кулак. «Хочу узнать заклинание, отменяющее сделку! Хочу вернуться в тот день, когда Аннет призвала демона!» — Раз за разом повторяя эту установку, всеми силами отгоняя посторонние мысли, я начинаю ощущать колебания в пространстве и даже замечаю прорехи в темноте, словно та истончилась и вот-вот разорвется, но этого все не случается. Как ни стараюсь, моих усилий недостаточно. Но чего не хватает? Устремления? Концентрации? Веры в реальность происходящего? Веры в успех? Веры в себя? Может, несмотря на подпитку, Зегалу не хватает энергии?
Помня его слова о вмешательстве, я все же беззвучно молю о подсказке и вдруг ощущаю, как что-то тонкое и длинное скользит у меня под ключицами, заставляя ребра гудеть и вибрировать. Уяснив суть намека, я теряю остатки энтузиазма. Не знаю, сколько времени мне потребовалось, чтобы собраться с духом и заставить себя проиграть в голове «Сюиту умирающего» за авторством безвестного Грегори Дэвиса, но вспомнилась мелодия, которую я слышала только раз в этой жизни, на удивление просто — ведь ее интонации, переливы и паузы жили во мне задолго до вечеринки, где расчетливый демон исполнил ее для меня со сцены.
Эмоции, подкосившие меня в тот вечер, опять наваливаются скопом, но если тогда они казались беспорядочными и противоречивыми, то в этот раз, проживая их осознанно, я вижу логику и очевидную последовательность. Будто солнце луной, любовь затмевается страхом, радость сереет, обращается скорбью, гордость меркнет пред ликом бессмысленности, смирение плавится в пламени гнева, надежда крошится под пятой неизбежности. Теперь мне понятна природа этих чувств и, как бы ни было жутко и больно, я снова и снова пропускаю их сквозь себя, усердно думая о музыке, которую Аннет слушала в самый темный период жизни и под которую приняла судьбоносное для всех нас решение.
Мелодия становится ярче и громче, вытекает за пределы моей головы, разливается в пустоте, вибрацией режет мою душу на части. Кажется, еще немного, и я утрачу самообладание, а то и рассудок, но как базовые цвета RGB при смешении образуют белый, так и эмоции во всей своей мощи сливаются во что-то невыразительное, отчего терпеть их становится легче. Наконец в темноте проявляются образы — поначалу смутные, но обретающие ясность с каждым взмахом незримого смычка. Холодная целеустремленность, не слишком свойственная мне, почти заглушает ноющую боль.
Я упустила момент, когда все переменилось: темнота стала теплой, зернистой, просвечивающей, музыка полилась совершенно иначе, а из всей мешанины эмоций во мне остались только две: распирающая гордость и эстетический восторг. Я вдруг понимаю, что сижу с закрытыми глазами на мягком стуле или чем-то подобном: спина прямая, в животе и груди тесно, руки, охваченные тонкими перчатками, сложены на коленях, пальцы чуть сминают жесткие складки платья. Не сдерживая улыбки, я ловлю каждый отзвук виолончельного соло, открывающего второй акт оперы «Капулетти и Монтекки» именитого композитора Винченцо Беллини. Я не размыкаю век, потому что все равно не увижу того, кто впервые играет эту мелодию искушенному лондонскому зрителю, но, целиком обратившись в слух, я будто становлюсь к нему ближе. Когда вступает сопрано Джульетты, я замечаю, что неосознанно подалась вперед корпусом, и, мягко поведя плечами, отклоняюсь обратно.
Едва открыв глаза и взглянув поверх причесок и шляпок на пышно декорированную сцену, я проваливаюсь куда-то и оказываюсь в совершенно ином месте — в ухоженном сквере под едва ощутимой моросью. Держа кого-то под руку и стуча каблуками, я неспешно шагаю по влажной брусчатке, над которой клубится извечный лондонский смог. Тяжелые складки юбок приятно бьются о мои голени.
Повернув голову, я встречаю взгляд милых сердцу карих глаз.
— Что? — Мой голос звучит низко, но приятно. Шляпная лента чуть натягивается под подбородком.
Грегори с улыбкой пожимает плечами.
— Тебе знакомо чувство, когда занимаешься чем-то вполне обыденным и вдруг ловишь себя на мысли: «Господи Боже, да я же бесконечно счастлив!» И мир вдруг делается таким простым, и ничего дурного в нем не остается… Вот именно так я себя ощущаю.
— Это все моцион — приток воздуха делает мысли легкими, — отвечаю будничным тоном. Грегори ежит нос и сужает глаза: не любит, когда я притворяюсь, что неверно поняла его слова, особенно сказанные в порыве душевной прямоты.
— Злонравная ты все же особа.
— Видимо, недостаточно, если ты меня терпишь. — Я позволяю себе нарочито кроткую улыбку и поглаживаю шерстяной рукав его сюртука. Нутро распирает от теплоты и умиления.
Мне хочется задержаться в этой светлой сцене, но она размывается, и поток воспоминаний уносит меня дальше. Перед глазами мелькают короткие, по несколько секунд, фрагменты: пестро украшенные комнаты с высокими потолками, совместные приемы пищи, взгляды, улыбки, прогулки, звуки виолончели, доносящиеся из-за стены, какое-то рукоделие перед светлым окном, корешки и страницы книг, знакомые Аннет лица, экипажи и улицы, подобные которым я видела в кино, фабричные трубы, исторгающие дьявольский чад.
Воспоминания, связанные с Грегори, все сильней сбивают меня с толку: разве так сестра должна глядеть на брата? Разве так должна касаться его руки? Неужели желание, которому покорилась по итогу Аннет, созрело задолго до появления демона? Чувство гадливости расползается в той части меня, которая осознает себя как Агнес, Я-Аннет же тем временем зарываюсь пальцами в кудреватые волосы Грегори, с сентиментальной улыбкой привлекающего меня к груди.
— Спасибо, что ты всегда рядом. Всегда на моей стороне… Без твоей поддержки у меня ничего бы вышло. То, что меня приняли в Королевский театр, о чем я даже мечтать не дерзал, — без преувеличения, твоя заслуга.
— Ах, снова ты себя принижаешь! — кокетливо отвечаю я, водя пальцем по краю обтяжной пуговицы его жилета.
— Я себя не принижаю — я возвышаю тебя! — С этими словами он вдруг присаживается, подхватывает меня на уровне бедер и, поднявшись, начинает кружить; не тревожась о недопустимой фривольности этой сцены, которую все равно никто не увидит, я коротко вскрикиваю и заливаюсь смехом. За спиной раскрываются незримые крылья.
Содрогнувшись всем естеством, будто пытаясь стряхнуть с себя отвратительную догадку, я оказываюсь в новом воспоминании и сразу понимаю, что перескочила к значимым для нас событиям.
— В прошлый раз вы говорили то же самое, но лечение совсем ничего не дает! — с горечью восклицаю я, стоя на середине узкой лестницы и наблюдая за тем, как горничная помогает надеть пузатому господину сюртук.
— Не думали же вы, что малокровие можно вылечить за два месяца? — парирует он, застегивая пуговицы, после чего поворачивается к зеркалу в резной раме и вынимает из нагрудного кармана гребешок для усов.
— Малокровие… Прежде вы утверждали, что это чахотка! А еще раньше, когда он впервые слег с лихорадкой, что это обычная инфлюэнца! А в следующий раз что окажется? Холера, не приведи Господь?! — Вцепившись пальцами в перила, я почти перехожу на крик и начинаю задыхаться.
— Не говорите ерунды! — плохо пряча раздражение, ворчит семейный доктор Лоуренс. — Главные признаки холеры: спазмы живота и, прошу простить мой натурализм, водянистый стул. А совокупность таких симптомов, как бледность, слабость, головокружение, холодные руки и ноги и общее ухудшение здоровья недвусмысленно указывают на ма-ло-кро-ви-е! — Важно вздернув палец, он принимает из рук горничной шляпу.
— А ломота в костях? Еще недавно ее не было.
— Тоже возможный симптом. — Приосанившись и вернув голосу подчеркнутое спокойствие, доктор заканчивает облачаться, берет из подставки трость и поворачивается ко мне лицом. — Продолжайте лечение, как я предписал. Когда станет полегче, отправляйтесь на месяц-два в горы или к морю — чистый, насыщенный воздух усилит эффект терапии. И, ради всего святого, не нервничайте так сильно! А то как бы мне не пришлось лечить вас от истерии. Хорошего дня!
Дождавшись, когда Джейн закроет за ним дверь, я разворачиваюсь и, придерживая юбки, тяжело поднимаюсь на второй этаж. От нехватки воздуха и усиленного сердцебиения голова у меня начинает кружится. Пройдя по коридору, я тихонько отворяю дверь спальни и подхожу к кровати с высоким изножьем, где дремлет терзаемый лихорадкой Грегори. Пасмурный свет, проникающий в комнату через окна, ничуть не приукрашивает действительность — лицо и руки болящего почти сливаются с простыней и сорочкой.
Осторожно присев на край постели, я снимаю со лба Грегори компресс, обмакиваю в миску с холодной водой и, отжав, бережно возвращаю на место. Провожу пальцами по горячей коже. Зажмурив глаза, чтобы сдержать подступающие слезы, я открываю их в той же комнате, но уже в другом воспоминании.
Одетый в легкий домашний костюм дымчатого цвета, Грегори сидит на мягком стуле и настраивает инструмент, пока я возбужденно хожу перед ним взад-вперед.
— …также многие советуют Карлсбад — говорят, тамошние воды творят чудеса!
— Слышал, там красиво. Но поездка дорого обойдется, — безразлично отвечает Грегори, не отвлекаясь от своего занятия.
— Я посчитала: того, что осталось, нам аккурат хватит. Лишь бы прок был.
— Энни… — Я останавливаюсь и напряженно вскидываю голову: это ласковое, но не принятое у нас обращение всегда предвещает неприятный разговор. — Мне кажется, нам пора смириться и прекратить впустую тратить время, силы и деньги.
— Что…
— Я чувствую, как эта зараза меня поедает. — Перебив меня, что случается редко, он поднимает безжизненный взгляд. Темные глаза на исхудалом лице кажутся по-детски большими. — Я умираю — тут ничего не попишешь — и меньше всего на свете хочу уйти, оставив тебя без единого шиллинга.
— Да как ты… Как можно о таком думать?! — вскрикиваю я, сжав руки в кулаки. — У меня нет никого важнее тебя! Без тебя мне не жизнь — нельзя просто сдаться. Я же люблю тебя…
— Я тоже тебя люблю — намного больше собственной жизни, которую Господь решил оборвать. Разве имеет смысл с Ним спорить?
С застывшей улыбкой Грегори пробует струны смычком — от получившегося звука по спине у меня бежит холодок.
За размывшейся картинкой вновь следует череда коротких фрагментов, большей частью состоящих из сбивчивых исповедей, мучительных сомнений и жарких молитв, — а фоном, точно саундтрек в фильме, нарастающей тоской переливается «Сюита умирающего».
Достигнув кульминации на словах: «Преподобный, мне кажется, я теряю веру», — музыка обрывается, а я вдруг оказываюсь в сумрачной комнате, непохожей на те, что мелькали в прошлых воспоминаниях: на полках собраны чудны́е артефакты, по центру стоит круглый стол, покрытый красным бархатом, в душном воздухе витает запах благовоний, звенящие ловцы солнца свисают с расчерченного созвездиями потолка. Плавно вышагивая, высокая женщина с потусторонним взглядом выносит из-за портьеры небольшую стопку книг, как новых с виду, так и весьма старинных.
— Вот, любезная: в этой литературе наверняка что-нибудь для вас найдется.
— Благодарю, госпожа Юстина, — отвечаю с большим почтением. — Обещаю вернуть их в сохранности.
Снисходительно улыбаясь, она кладет стопку на стол и неспешно перевязывает ее тесьмой.
— Не меня вам надлежит благодарить: я предлагаю свой дар проводника, но неохотно делюсь знаниями, собранными за годы духовных исканий. Однако Гудрун велела оказать вам помощь, и я не посмела ей возразить.
По уверению госпожи Юстины, сейдкона(1) Гудрун, чей дух явился ей на одном из спиритических сеансов, стала ее наставницей и охотно отвечает на любые вопросы, стоит лишь мысленно к ней обратиться. Несмотря на личный опыт общения с демоном, Агнес во мне думает, что это шиза, надувательство или самовнушение, Аннет же с трепетом шепчет:
— Передайте ей мою признательность…
В следующую секунду я стою на коленях зажмурившись и с силой прижимаю к полу что-то мягкое, судорожно бьющееся под моею рукой. На душе противно и жутко. Когда биение сходит на нет, я медленно выдыхаю и открываю глаза: передо мной лежит растрепанная куриная тушка, а чуть поодаль — кухонный тесак и маленькая хохлатая голова. Мои руки и платье испачканы кровью, кровь же лоснится на досчатом полу, частично перекрыв начертанные мелом символы.
Поднеся к носу заранее открытый флакон с нюхательной солью, я вздрагиваю от резкого запаха. В носу неприятно щекочет, но дышать становится легче. Окинув взглядом темный чердак, я перевожу дух, снова закрываю глаза и опасливо пропеваю: «Adiuro te, spiritus, veni ad me e mundo tenebrarum, adimple voluntatem meam, et dignam mercedem accipias!»(2) Противоестественная тишина повисает после этих слов. Набрав в грудь побольше воздуха, я повторяю формулу уверенней и громче, а после нескольких попыток мой голос обретает отчаянную решительность.
Вдруг атмосфера вокруг преображается, и кровь застывает в моих жилах. Напружившись всем телом, я распахиваю глаза. Черная темень, живая и плотная, зашевелилась по углам, воздух сделался тяжелым и душным.
— Кто здесь? — строго вопрошаю я, хотя сердце колотится как заполошное. — Явись передо мной! — Нечто похожее на смех, неземной, пробирающий до костей, разом шелестит со всех сторон. — Назови себя!
Ответ раздается внутри моей головы, и мурашки бегут по взмокшему телу:
— Зегал мое имя. И я готов услужить тебе.
Голос духа невозможно как-либо охарактеризовать — его звучание непостоянно, многомерно и непохоже на что-либо из того, что мне доводилось воспринимать через слух.
Сухо сглотнув и стиснув ткань юбки, я сразу выкладываю гостю суть дела:
— Самый близкий мне человек лежит при смерти. Исцели его, и я заплачу любую цену — хоть д-душу мою забирай! — Последние слова не были заготовлены и вырвались сами собой, к недюжинному моему испугу.
Дух одобрительно посмеивается.
— Вкусная цена. Сладкая. Увы, чрезмерно великая — я не вправе ее принять.
Испытав облегчение, я тем не менее удивляюсь отказу.
— Чем же мне отплатить тебе?
— Есть предложение, — с готовностью отвечает он. — Больно давно не ходил я в обличии человека. Хочу узреть, как изменился дольний мир, — хочу получить во владение тело.
Подобного я никак не ждала.
— Тело? Мое?..
— Твое нельзя. Тебя свяжет сделка. Нужно другое.
— …Выходит, ради Грегори я должна погубить человека?
— Зачем погубить? Тело нужно на время. Пяти земных лет довольно за такую услугу.
— Ты хочешь сказать, что пять лет спустя владелец тела продолжит жить как ни в чем не бывало?
— Как ни в чем не бывало. Его душа уснет, едва я войду, и пробудится, едва я отбуду.
Снова чувство облегчения. Кажется, сделки с потусторонним не так уж и страшны.
— И все же человек потеряет пять лет своей жизни…
— Пустое. Твой возлюбленный супружник обретет куда больше.
Слова, произнесенные Зегалом из прошлого, вмиг выбивают меня из колеи и текущего воспоминания: картинка схлопывается, мысли смолкают и, выдержав паузу, начинают взрываться в мозгу, будто брошенные без предупреждения петарды: «То есть как это "супружник"?.. Что значит "супружник"?! Грегори и Аннет были братом с сестрой! Зегал говорил… Зегал… Зегал врал? Зегал врал… Нелепица какая! Нафига ему врать?» — Кажется, ответ лежит на поверхности, но нащупать его я не успеваю: ощутимая тревога, накатившая откуда-то извне, дает понять, что демон обеспокоен потерей концентрации в решающий момент моего путешествия. Приходится снова взять себя в руки, но увидеть то, как Аннет доболталась с Зегалом, у меня уже не выходит.
Я оказываюсь в темном коридоре перед входом в спальню Грегори. Перехватив поудобнее крупную шкатулку, норовящую выскользнуть из потных пальцев, я осторожно нажимаю на дверную ручку и на цыпочках захожу внутрь.
— Грегори? — зову очень тихо. Ответа нет. — Грег, милый, ты спишь? — спрашиваю громче. В ночной тишине слышится глубокое, размеренное дыхание.
Я затворяю за собой дверь, ставлю шкатулку на консоль, вытираю о сорочку ладони, приближаюсь к кровати и осторожно сажусь на самый краешек. Убедившись, что увеличенная доза лауданума(3), которую я дала Грегори перед сном, не позволит ему пробудиться до срока, я покрываю его лицо поцелуями. Несмотря на болезненный вид, очевидный даже в полумраке, он кажется мне самым красивым человеком на свете.
— Прости, мое сердце… Знаю, ты будешь сердиться, когда узнаешь всю правду, но я не поменяю своего решения. Я… — под веками болезненно горячеет, — …буду очень скучать по тебе в эти годы.
Оставив последний поцелуй на его губах, отчаянный, надрывный, я поднимаюсь на ноги, отхожу обратно к консоли, зажигаю стоящую на ней свечу, открываю шкатулку и выкладываю перед собой содержимое: два листа бумаги, аккуратно сложенных втрое, маленький нож, очиненное(4) перо, несколько полос чистой ткани и карманную фляжку с джином. Развернув перед собой один из листов, я лью немного спиртного на левую ладонь и на лезвие. Поколебавшись, делаю большой, обжигающий горло глоток; наконец собираюсь с духом и кладу острие аккурат на линию судьбы. Глубокий вдох, резкое движение, и на коже проявляется красная полоса. Боль пульсирует и жжет, но не кажется чем-то существенным. Сложив ладонь лодочкой, я придавливаю верхний край листа шкатулкой и обмакиваю кончик пера в свою кровь.
— Зегал?
— Пиши на свой вкус, а суть такова…
«Сей грамотой я скрепляю уговор с демоном по имени Зегал, присутствующим подле меня в сию минуту и обязующимся:
— исцелить моего супруга Грегори Дэвиса от любых недугов, что несут угрозу его жизни;
— хранить в здравии и безопасности его телесную оболочку до момента завершения сего уговора;
— беречь его репутацию и подражать привычной ему деятельности, дабы не вызвать подозрений в обществе;
— по завершении уговора не оставить у Грегори воспоминаний о своем присутствии.
Взамен исполнения названных условий, я позволяю Зегалу использовать тело Грегори в течении пяти лет с момента вселения в означенное тело».
— Подписывать нужно?
— Кровь — твоя подпись. Ее не подделаешь. Теперь запиши две формулы — любые, какие желаешь. Первая нужна, чтобы давать мне приказы, ибо это в твоих власти и праве. Вторая нужна, чтобы признать окончание сделки, ежели я по нечаянию ее нарушу.
— Нарушишь? — хмурюсь я. — Разве такое возможно?
— Жизнь непредсказуема. Вселенная иронична. Возможно все.
— Поясни…
— Изволь. Ежели в Грегори ударит молния или в голову его придется неожиданный удар, я вряд ли сумею сохранить ему жизнь и супротив воли нарушу уговор. В таком случае попрошу не держать на меня зла и произнести заготовленную формулу, чтобы отпустить.
С некоторым беспокойством приняв эти слова, я отодвигаю договор на край консоли, кладу перед собой второй лист и, покрутив перо в пальцах, снова опускаю кончик в кровь.
— Любые слова?
— Любые. Но такие, что не скажешь случайно.
Ненадолго задумавшись, я вывожу:
«Haz mi voluntad — приказ.
Adios de una vez por todas(5) — завершение».
В последний раз знание испанского пригодилось мне года два назад — за чтением сонетов Фернандо де Эррера, — так что случайного произношения подобных формул можно не опасаться.
— Сделано.
— Сожги.
Я подношу сложенные вместе листы к свечному огоньку — тот вздрагивает, будто от вздоха моего незримого собеседника, и охотно на них перекидывается. Чтобы не обжечься и не попортить мебель, я пересекаю комнату и кладу бумагу в холодный камин. Завороженно наблюдаю, как она обращается в пепел.
Роковой момент заключения сделки зацикливается перед моими глазами, как гифка: пламя не спешит доедать бумагу, но продолжает гипнотический танец. «Adios de una vez por todas… Миссия выполнена, пора закругляться», — понимаю я, но что-то во мне медлит, не торопится покидать память прошлой жизни, куда я вряд ли смогу когда-нибудь вернуться.
Зегал соврал о природе отношений Грегори и Аннет. Чего ради? Теперь, когда у меня есть время подумать, ответ приходит сам собой: хитрый бес, который и раньше пытался разделить меня с Лео, не хотел, чтобы я воспринимала того как прошлого (а значит, потенциально будущего) возлюбленного, — своей ложью он отодвинул с дороги соперника. И ведь это отлично сработало: когда при последней встрече Лео обнял меня не по-дружески, а как мужчина обнимает желанную женщину, меня всю передернуло от отвращения, пускай в этом нет ни малейшего смысла. Теперь же, прочувствовав самоотверженную любовь Аннет к мужу, я желаю вернуться в тот болезненный момент и прожить его по-другому.
Если Зегал наврал нам об этой — весьма существенной! — детали, то мог наврать о чем-то еще... И раз у меня есть возможность это выяснить, узреть перед прощанием его истинное лицо и истинное положение вещей, то будет глупо ее упустить.
«Нравится тебе это или нет, вмешаться ты все равно не сможешь, сам говорил», — мысленно усмехаюсь я, концентрируясь на новом намерении, что теперь уже не кажется сложной задачей, и продолжаю свой путь почти там же, где собиралась его завершить.
Напряженная и настороженная, я снова сижу на краю постели и гляжу на спящего Грегори, забывая моргать и дышать, словно он с минуты на минуту исчезнет, и мне необходимо запомнить каждую его морщинку и родинку — это длится так долго и так бездумно, что я начинаю опасаться за «исправность» воспоминания. Наконец я выдыхаю дрожащими губами, расправляю плечи и кладу ему на лоб пораненную ладонь: кровь, что скрепила договор с духом, поможет тому переселиться в тело. Не будучи уверенной, как долго стоит держать контакт и нужно ли вовсе это делать, я остаюсь в таком положении и жду знака, что все удалось.
Через две или три минуты веки Грегори дергаются, а рука, взметнувшись, стискивает мое запястье. Подавившись криком, я вспрыгиваю на ноги и пытаюсь отстраниться, но хватка оказывается неожиданно сильной — опершись на изголовье, я замираю с дико бьющимся сердцем.
Отведя мою руку от перемазанного кровью лба, но не выпуская ее из своей, Грегори вдыхает полной грудью и открывает пылающие адом глаза. Спустя несколько секунд тяжелой, опустошающей тишины он переводит взгляд на меня и растягивает бледные губы в улыбке.
— Здравствуй… мой большеглазый олененок. — Интимное прозвание, не известное никому, кроме нас с Грегори, звучит из его уст совершенно по-новому: иронично и как-то даже непристойно.
— Называть меня так дозволено лишь мужу, — вышептываю я, стараясь придать лицу и голосу выражение достоинства.
— Так я теперь на его месте. — Не зная точно, насмехается он или говорит серьезно, я не рискую отвечать на эту реплику. Он еле слышно хмыкает. — Как же мне обращаться к тебе? Многие из тех, кому я служил, предпочитали зваться господами-хозяевами. Но ты, я чувствую, иной породы.
— Зови меня по имени, этого будет достаточно. И пусти, будь любезен. Не больно удобно стоять согнувшись.
Его улыбка ширится. Поднеся мою руку к лицу, он высовывает язык самым непотребным образом и с нажимом проводит им вверх по порезу. Ничего из того, что происходило между мной и Грегори под покровом ночи, не вгоняло меня в такую густую краску.
— Что ты…
— Чш-ш-ш. Это чтоб скорее затянулось, — поясняет он, причмокнув губами, словно попробовал что-то приятное на вкус, и разжимает наконец хватку — я тут же отворачиваюсь и на слабых ногах отхожу к умывальнику, чтобы смыть остатки крови. Кажется, я только теперь начинаю сознавать, что именно натворила. Волна бессилия накрывает и тело, и душу, голова начинает кружиться, кончики пальцев странно покалывает.
Позади шелестит одеяло, слышна поступь босых ног и недовольный скрип половицы. Пока я неловко перевязываю рану заранее приготовленными лоскутами, сбоку появляется одетая в ночное платье фигура.
— Надо же, как умно, — голосом Грегори бормочет Зегал и удивленно, но при этом уверенно зажигает газовый рожок на стене.
— Ты… можешь видеть его воспоминания? — запоздало догадываюсь я, несмотря на туман, что все пуще сгущается в мыслях.
— Могу, разумеется. — Усмехается он и скашивает на меня потухшие — слава Господу! — глаза. — Его знания и навыки отныне мои, и это значительно облегчит вхождение в незнакомую мне эпоху.
Неспособная, кажется, проронить лишнего слова, я только киваю и, пошатнувшись, указываю на умывальник. Верно истолковав мой жест, Зегал берет чистое полотенце, окунает его в розоватую воду и протирает окровавленный лоб.
— Ты обессилена, — замечает он между делом. — Не пугайся, это в порядке вещей. Ты приняла решение, на которое не всякий осмелился бы, и отдала всю себя на то, чтобы претворить его в жизнь. — Отложив полотенце, он протягивает мне руку — словно одурманенная, я медленно протягиваю в ответ свою. Глядя в глаза и отступая назад спиной, демон с лицом Грегори ведет меня к ложу. — Отдохни. Отоспись. Завтра познакомимся как подобает. Ведь нас ждет долгая и интересная дружба.
— Это… не моя… комната… — шепчу я, но Зегал пропускает невнятный протест мимо ушей.
Я не замечаю, как оказываюсь в лежачем положении, придавленная пережитым к теплой перине. Невесомым касанием пальцев Зегал опускает мои веки, и я вмиг уплываю в сумрачный сон.
Следующее воспоминание демонстрирует устроенный в летнем саду фуршет: прячась от солнца в белоснежной ротонде, я вполуха слушаю разговоры о крикете и вполглаза слежу за Зегалом, что-то вещающем в компании элегантно одетых мужчин. Успевший излечиться и изрядно похорошеть, он достойно отыгрывает на публике Грегори, притом фонтанируя не слишком свойственной ему уверенностью.
Очень трудно привыкнуть к тому, что кто-то носит моего возлюбленного как костюм, но я искренне стараюсь видеть в этом светлые стороны. Взять хотя бы харизму демона, перед которой, кажется, не способен устоять ни один человек, — если повезет, то за пять лет Грегори, сам того не ведая, обрастет знакомствами и положительным реноме(6). Однако есть у этой харизмы сторона, которая мне совсем не по нраву: она привлекает женщин, в чем я, не будучи слепой или глупой, убеждаюсь всякий раз, как мы с Зегалом выходим в люди. Разумеется, ни он, ни его собеседницы не позволяют себе ни малейших двусмысленностей, но воздух меж ними так и искрится.
Я никогда не была ревнивой — за годы брака Грегори ни разу не заставил меня усомниться в его верности! — но сейчас в его облике разгуливает сущность весьма и весьма… чувственная. И это не может меня не нервировать. Одно радует: в нашем контракте красным по белому написано, что Зегал обязан беречь репутацию Грегори, что на корню исключает возможность блуда. Ведь так?..
Вслед за этой мыслью перед глазами возникает другое видение. Небольшая гостиная в бордовых тонах; устроившись на софе, Зегал с улыбкой импровизирует в си-бемоль минор, я же сижу от него через стол и пытаюсь читать, но по итогу лишь делаю вид, что увлечена книгой. Причина не в том, что меня сбивает мелодия: живя под одной крышей с музыкантом, я приучилась заниматься самыми разными делами под томные переливы его инструмента. Однако изображать привычную жизнь перед прислугой, друзьями, соседями и самой собой оказалось выше моих сил: мало того, что знание правды всечасно зудит у меня в голове, так еще и присутствие демона заставляет сидеть как на иглах.
Три месяца минуло с той ночи, как он занял место главного человека в моей жизни, — все это время я старалась держаться с ним отстраненно, лишь на людях изображая пристойную увлеченность. Я достаточно честна с собой, чтобы признать: та часть меня, что не до конца разуверилась в Боге и Церкви, пребывает от содеянного в непрестанном ужасе, другая же часть разрывается между опасливостью, любопытством и чем-то еще, что мне совсем не по нраву.
Когда Джейн подает нам чай и выходит из комнаты, мелодия преодолевает эффектную кульминацию и постепенно сходит на нет. Глубоко вдохнув, Зегал поднимает глаза.
— Знаешь, Аннет, мне искренне полюбился этот инструмент. Столько чувства в его звучании, столько страсти! Но не истошной, как, скажем, у скрипки — если сличать виолончель с человеком, то это страсть, присущая опытной, вдумчивой, терпеливой натуре, что не утратила вкус к жизни и точно знает, чего она хочет, как и зачем.
Алый огонек мигает в его глазах, и в теле моем занимается неуместное томление. Как раз из-за подобных реплик и взоров рядом с Зегалом мне не по себе. Самообладание, впрочем, меня не подводит: спесиво хмыкнув, я отпиваю из чашки и возвращаюсь вниманием в книгу.
— Никогда бы не подумала в подобном ключе о столь благородном инструменте.
— По-твоему, благородство и страсть противоречат друг другу? Впрочем, — перебивает он сам себя, — ныне у вас так принято думать. Не следует ли из этого, что в вашей с Грегори семье благородства всего ничего?
Понимая, куда он клонит, я пытаюсь пресечь разговор подчеркнуто настороженным замечанием:
— Я просила не выходить из роли, когда поблизости кто-нибудь есть. Что подумает Джейн, если услышит твои рассуждения?
— Не тревожься понапрасну, — скалится Зегал, искажая милые моему сердцу черты, — я всегда знаю, когда меня подслушивают. Так что? — продолжает настаивать он. — Много ли благородства в чете Дэвисов, коли муж ходит в спальню к жене куда чаще приличного, а она не только пред ним обнажается(7), но даже дерзает получать удовольствие — вместо того чтоб смущенно терпеть, пока он разрешается от терзающих его «бесов»?
Пронзительный взгляд, многозначительная улыбка. Как бы я ни старалась сохранить невозмутимость, горящие щеки меня выдают, потому я поднимаюсь, отхожу к окну, выходящему на крохотный дворик, и лишь после этого глухо отзываюсь:
— Способы, которыми мы выражаем свою любовь, касаются лишь нас. О них все равно никто не прознает.
— О, не подумай, что я вас порицаю. Я высоко ценю искренность чувств и раскованность. Хотя, по моим меркам, ваша любовь все равно пресна и незатейлива.
— Не помню, чтобы спрашивала твоего мнения на сей счет. Как я сказала, данная тема касается только меня и моего супруга.
Обернувшись с намерением выйти из комнаты, я застываю на месте: всего за несколько секунд Зегал успел беззвучно подняться и подойти ко мне со спины.
— Так я теперь на его месте, — повторяет он сказанное при первой встрече, но не с потаенной издевкой, а вкрадчиво и сладко. — Я многому мог бы тебя научить. Сделать скрытый бунт против чопорной нравственности намного приятней и ярче.
— Пф… Ты всерьез уповаешь на мое согласие? — спрашиваю я, гордо вздернув подбородок. — То, что у тебя тело моего мужа, отнюдь не значит, что я без сомнений изменю ему с тобой.
— Измена в данном случае — понятие условное. И о ней тоже никто никогда не прознает.
Я шумно выдыхаю.
— Позволь на корню пресечь подобные разговоры простой логической цепочкой: я могу делить ложе лишь с тем, кого люблю, — к тебе же я любви не питаю.
— А что питаешь? — Глядя из-под ресниц, Зегал клонится чуть ближе.
— Настороженность и недоверие.
— И только?
— И только.
— Ло-о-ожь, — со вкусом протягивает он.
Возмущенная и неприятно взбудораженная, я огибаю его и второпях покидаю гостиную, за дверью которой поджидает следующее воспоминание.
Запахнувшись в атласный шлафрок(8), я осторожно спускаюсь среди ночи по лестнице. Свечу брать не стала: я хорошо знаю дом, да и глаза к темноте привыкают быстро. Ощутив, как к горлу подкатывает опостылевшая за вечер перхота, я замираю, чтобы не оступиться, тихо прокашливаюсь в руку и продолжаю путь в сторону кухни — за настойкой солодки, что облегчит неприятный симптом и поможет мне наконец-то заснуть.
Свернув из передней в коридор, я подступаю к нужной двери, но мешкаю и настораживаюсь. Мне показалось, я что-то услышала… Вмиг охваченная не то тревогой, не то любопытством, я очень медленно нажимаю на ручку, приоткрываю дверь не более чем на полфута — недавно смазанные петли меня не выдают — и заглядываю внутрь, о чем горячо и скоро жалею.
Звуки, что привлекли мое внимание, оказались смесью непристойных вздохов и мерного скрипа деревянных ножек по каменному полу. Очертания персон, устроивших непотребство в подсобном помещении, угадываются запросто, но мой разум не сразу признает очевидное. Пышные формы Джейн, утонченная, взлохмаченная фигура Грегори… Нет-нет! Не Грегори — Зегала. Зегал в теле Грегори сношает нашу горничную, распростертую перед ним на кухонном столе… А я таращусь на них уже несколько минут, забывая моргать и дышать.
Из оцепенения меня выводит щекотка в горле — с большим трудом я сдерживаю кашель, но понимаю, что в другой раз он меня выдаст. Лишь теперь заметив, с каким отчаянием схватилась за ручку, я разжимаю занемевшие пальцы. На долю секунды в узком проеме мигают насмешливые красные огни. Вслед за более сильным толчком раздается более резкий скрип и удивленно-восторженный стон.
— Мистер Дэвис…
Вероятно, увиденное вызвало у Аннет столь сильное помрачение, что путь наверх и дальнейшее ожидание выпали из памяти, — воспоминание об этой знаменательной ночи продолжается с момента, как в спальне Грегори отворяется дверь.
Сложив на груди напряженные руки, я исподлобья гляжу на вошедшего. В тусклом свете рожка заметно, что одежда его неопрятна, а волосы растрепаны.
— Не спится? — с наигранным беспокойством интересуется он. Я оставляю вопрос без ответа.
— Когда мы заключали договор, ты подчеркнул, что можешь нарушить его лишь по нечаянию. Так как же это понимать?
— Хм? — Он удивленно вздергивает брови. — О чем ты? Я ничего не нарушил.
— Неужели? По-твоему, измена жене не является ударом по репутации примерного семьянина?
Руки начинают подрагивать, и я сильнее стискиваю свои плечи. Зегал лениво отмахивается:
— За репутацию благоверного можешь не трястись — Джейн проснется без малейших воспоминаний о нашем ночном «перекусе». — Сняв расстегнутый жилет, он беспечно отбрасывает его на крышку сундука. — А коль о событии не знают даже причастные лица, то его, считай, и не было. Так что все честно, — подводит он итог с тошнотворно невинной улыбкой, от которой ярость, клокочущая в моей груди, распаляется сильнее, и только новый приступ кашля не дает мне опуститься до бесконтрольной ругани. Используя заминку, я беру себя в руки. Делаю рваный, но глубокий вдох.
— Haz mi voluntad, Зегал! Я запрещаю тебе порочить имя Грегори поведением, недостойным джентльмена, — независимо от того, узнает кто-то о нем или нет! В первую очередь это значит, что ты не будешь вступать в интимную связь с другими женщинами! Или мужчинами… — добавляю на всякий случай.
Его глаза вспыхивают, воздух делается густым — как в ту ночь, когда мы заключили сделку; по коже разливается липкий холодок. На миг возникает необъяснимое чувство, что отдать приказ было ужасной идеей, но оно исчезает, едва я читаю на лице Зегала досаду.
— Как прикажешь, Аннет. Как прикажешь. Но раз с другими мне спать не дозволено…
— Нет уж, — отрезаю я с ухмылкой и поднимаюсь на ноги. — Ежели станет невмоготу, предашься греху рукоблудия. Buenas noches, diablito.(9)
Из комнаты и воспоминания я выхожу победительницей, но горечь от сцены, подсмотренной в кухне, все равно остается со мной. Дальнейшие эпизоды сменяются торопливой чередой, и картина из них складывается такая:
После тяжких торгов с собой я не выдержала и дала Джейн расчет. Хотелось верить, что в случившемся нет ее вины, но меня кидало в болезненный жар всякий раз, как словосочетание «мистер Дэвис» сходило с ее губ. Впрочем, я обошлась с ней великодушно и написала рекомендательное письмо. Вскоре в доме появилась новая горничная — плечистая шотландка по имени Грейс: старательная, но куда менее опытная, чем Джейн, за что строптивая не по статусу, но любимая нами кухарка миссис Оуэн сделала мне выговор.
Что до наших с Зегалом взаимоотношений, то, убедив себя, что демон — существо по сути порочное и винить его за похоть то же самое, что винить собаку за лай, я постаралась унять свою злобу; мы продолжили жить как ни в чем не бывало. Не знаю, затаил ли Зегал, в свою очередь, обиду на меня, но если и так, то виду он не подавал, оставаясь веселым и деятельным.
По прошествии месяцев он объявил, что желает посмотреть мир, ведь «не для того он искал воплощения, чтобы зад просиживать в нашей промышленной курильне». Ответом на замечание, что комфортное путешествие потребует приличных вложений, стала демонстрация новенького кофра(10), наполовину полного банковых билетов. Как выяснилось, предусмотрительный демон часть досуга проводил на скачках и в клубах, делая ставки, заключая пари и неизменно выигрывая. Пускай сама я не любительница дальних путешествий — слишком много неудобств и хлопот, как по мне, — я сочла его желание безобидным и решила уступить.
Смена кадров ускоряется. Корабли, поезда, экипажи, улицы, площади, каналы, мосты, галереи, рассветы и закаты, ароматы и вкусы, гостиничные номера — дорогие, изысканные, — скульптуры и картины, прогулки, беседы, обсуждения, дискуссии. Эти фрагменты, сбитые в кучу перед моим внутренним взором, в действительности были раскиданы во времени и перемежались периодами привычного лондонского быта. Однако именно в путешествиях я свыклась с обществом Зегала и даже научилась ценить его: отчасти вынужденно, ведь вдали от дома женщина не всегда ощущает себя в безопасности, отчасти добровольно, потому что Зегал, в чем ему не откажешь, умеет быть интересным.
— …Ты — кот? А-ха, да как такое возможно?.. — растерянно смеюсь я, шагая с ним под руку по вечерней Пизе.
— Чему дивишься? — улыбается он. — Откуда, по-твоему, колдуны и ведьмы берут фамильяров? Сознательно или нечаянно призывают дух в тело животного. Котом я был в последний раз — веке, кажется, в шестнадцатом, — до того мне довелось побывать собакой и ястребом, но это было совсем уж давно.
— И что же ты делал в обличии животного?
— Участвовал в ритуалах, увеличивая силу хозяина, призывал удачу, предупреждал опасности. Порой просто скрашивал досуг, как это делают питомцы. Также испытывал возможности непривычных мне тел: парил и бегал, охотился, ел крыс, змей, лягушек…
— Фу-у-у…
— А как ты хотела? Пускай мне требуется совсем немного сна, я не могу оставлять без внимания все остальные потребности плоти. К тому же, обращаясь зверем, демон отчасти ему уподобляется, делаясь проще в уме, желаниях и чувствах. Теперь мне такое уже не по статусу.
Издалека доносится музыка. Меж домами задувает мягкий ветерок. С утра служащие гостиницы сетовали на прохладную осень, но в Лондоне сейчас куда холоднее, оттого мне кажется, что лето все еще длится. К тому же от Зегала исходит тепло. Беседуя, мы выходим на набережную; окна зданий дрожат в темных водах Арно. Полная луна величественно сияет над городом — с определенного ракурса кажется, что она подталкивает знаменитую Пизанскую башню, приближая ее падение.
Вскоре мы возвращаемся в «Royal de la Victoire», все чаще именуемый «Royal Victoria» из-за растущего числа английских постояльцев, и расходимся по соседним номерам. Оставшись одна, я чувствую себя немного потерянной: утомленной моционом, но недостаточно, чтобы отправиться спать, и слишком рассеянной, чтобы устроиться в кресле с книгой. Помявшись у двери, я выхожу на балкончик, чтобы еще полюбоваться рекой.
Такой замечательный вечер. Такой красивый город. Изумительная еда. На удивление приятная компания… Сколько времени прошло с момента заключения сделки? Почти два с половиной года. Половина срока. Как же так вышло, что я перестала чураться Зегала? Воистину, человек способен привыкнуть ко всему — даже к демону, вселившемуся в тело возлюбленного. Впрочем, после треклятого случая с Джейн он начал вести себя более достойно, и находиться подле него стало куда проще.
Вдруг раздается негромкий стук в дверь — я оборачиваюсь через плечо.
— Открыто.
Держа в руке пузатую, оплетенную лыком бутылку, в комнату вплывает объект моих дум.
— Если мне не изменяет чутье, то ты не стремишься к одиночеству сегодня.
Нежданное удовлетворение разливается во мне. Я медленно разворачиваюсь, картинно вздыхаю и упираюсь поясницей в перила.
— Не люблю признавать твою правоту, но я действительно не знала, чем занять себя до сна.
— У меня есть ответ. — Озорно улыбаясь, он поднимает бутылку. — Великий грех приехать в Тоскану и не испробовать кьянти.
— В вопросах греховности ты понимаешь лучше меня. Так и быть, от бокальчика не откажусь. А ты мне что-нибудь расскажешь. Только смотри, чтобы было не скучно.
— Обижаешь. Разве со мной бывает скучно?
Фрагмент неизвестной продолжительности выпадает из воспоминания — будто свалившись в теплый фонтан, я резко впадаю в нетрезвость и заливисто смеюсь над прозвучавшей только что историей. В руке фужер — на дне плещется красная жидкость. Допиваю. Веселая, легкая. Сижу на заправленной постели, потому что Зегал занял единственное кресло. Глаза масляные, галстук развязан, лицо румяное, как если бы он постоял возле печки. Пальцы тянутся к бутылке. За оплеткой не видно, сколько мы выпили и сколько осталось.
— С меня, наверное, довольно, — нетвердо протестую я.
— Еще по одной. — Отмахнувшись от моих слов, он до середины наполняет фужеры, поднимает свой, привлекая мое внимание к тосту, и пропевает на журчащем, словно весенний ручей, итальянском:
«E fra se stesso dicea: "Qual saria
di me più grazioso e più felice,
se tal fanciulla io avessi per mia
isposa? Ché per certo il cor mi dice
ch’al mondo sì contento uom non saria;
e se non che paura mel disdice
di Diana, i’ l’arei per forza presa,
che l’altre non potrebbon far difesa"».(11)
— Красиво… Но я поняла только «felice»(12) и «Diana».
— Забудь про Диану. Siate felici.(13)
Улыбка. Жадный глоток. Как легко напиток вливается в горло! Комната качается. Пустой фужер пропадает из моей руки. Перина продавливается под чужим весом. Колено к колену. Невесомо скользнув рукой по спине, Зегал приобнимает меня за плечи. Я растерянно поднимаю лицо. Темно-карие глаза: внимательные, бархатистые — такие родные, но всецело чужие; такие чужие, но странно родные. Взгляд ниже — на губы: не больно пухлые, красиво изогнутые, слегка раскрытые и налитые краснотой. Скучаю по ним. Господи, как я по ним скучаю! И запах… Его тело пахнет так же, как пахло до сделки: лавандовым мылом, фиалковой водой и зубным порошком с маслом мяты. Перед тем, как прийти ко мне в номер, Зегал явно «освежил» все эти ароматы. Мой разум помрачается. Обхватив демона сзади за шею, я тянусь за поцелуем, а в следующий миг опрокидываюсь на спину.
Нависшее надо мною лицо обретает мягкое, чуть задорное выражение. Медленно приближается. Закрываю глаза. Касание губ, сладкий выдох мне в рот. Я знаю, он ждал — ликует, наверное. Пускай ликует, шельма... Поцелуй углубляется, сопровождаясь причмокиванием — в иной ситуации звук показался бы мне отвратительным, — потом прерывается.
— Должно быть, сложно разоблачаться без помощи горничной. Бестолковая мода — в античные времена было лучше. Но я помогу тебе…
С завидной ловкостью пальцы Зегала принимаются за крючки и пуговицы на моем платье. Тело плавится, нетерпение нарастает. Достаточно рано найдя счастье в браке, я думать не думала, как тяжко живется без плотской любви. Что не так с нашим обществом? Почему то, что заложено в нас Богом, считается порочным? Почему чувственность порицается? Почему супругам положено спать раздельно? Почему женщина должна раздеваться за ширмой, стыдливо пряча естество от собственного мужа? Почему частые ночные встречи — это дурно? Почему даже в постели, вдали от посторонних глаз, необходимо соблюдать какие-то приличия? Мы с Грегори давно попрали непонятные правила. И нам это нравилось. Но наша разлука длится так долго… Я искренне верила, что способна ждать, что любовь пересилит все, но… А что «но»?
Дыхание вдруг становится легким: Зегал освободил меня от корсета; пока я блуждала в неясных мыслях, из одежды на мне осталась только сорочка. Проложив дорожку поцелуев от моего уха до ключицы, он приспускает с плеча рукавок и скользит ниже — по отнюдь не внушительной округлости моей груди. Я сглатываю. Зегал действует эффективно, но при этом не слишком торопится — не боится, что я передумаю? Хочет сделать все «правильно»? Получает удовольствие, растягивая минуты до обретения желаемого? Черт его знает. Прости меня, Грег. Луна этой ночью такая большая и яркая.
Я вздрагиваю. Зегал замирает. Напряжение пронизывает мое тело от макушки до пят. Полная луна подталкивает Пизанскую башню к падению... Мне не нравится этот образ. Не потому, что он надуманный — что-то в нем вызывает тревогу. Негодование. Гнев.
— Что случилось, Аннет? — Очаровательно улыбаясь, демон смотрит мне в лицо. — Не надо бояться: я не сделаю тебе плохо. — Он клонится за поцелуем, но я останавливаю его взглядом.
Нельзя сказать, что я ни с того ни с сего протрезвела, но с меня будто спа́ла та часть помутнения, что вовсе не имела связи с вином.
«Какого дьявола я творю?!»
Толкнув Зегала в плечо, я резко сажусь. Очень зря: в глазах темнеет.
— Аннет…
— Молчи! Не трогай. Что ты со мной сделал? — Дождавшись, когда зрение обретет относительную ясность, я поворачиваюсь к Зегалу. Поджав под себя одну ногу, он сидит с ровной спиной и смотрит в ответ с растерянностью и обидой, которым я ни на йоту не верю. За окном слышна темпераментная ссора нетрезвых итальянцев.
— Если речь о вине, то каюсь: я уповал, что ты раскрепостишься и поддашься чувствам, но заметь: ты не настолько захмелела, чтобы утратить контроль или, того пуще, сознание, так что не надо винить меня в некоем черном коварстве. И потом, ты сама согласилась на мою компанию. — Четкая речь и никаких признаков опьянения, что были заметны еще пять минут назад.
— Согласилась, вот именно… Почему согласилась? Пустила тебя поздним вечером, разрешила поить себя, дала волю низменным порывам… Почему, Зегал?
— Потому что плоть слаба, а я мало того, что притягателен сам по себе, так еще и выгляжу как человек, которого ты желаешь и любишь, — пожав плечами, спокойно констатирует он.
Нет. Есть что-то еще, но ты не сознаешься.
Я осторожно поднимаюсь на ноги, оправляю сорочку и, отодвинув штору, встаю у выхода на балкон. Звуки ссоры отдалились, но еще слышны. Ночной воздух бодрит и освежает мысли.
— Слушай внимательно, Зегал. То, что сегодня случилось, не повторится никогда. А то, что не случилось, никогда не произойдет. Поди вон.
Он не стал спорить. Ничего не сказал. Скрипнул кроватью, звякнул фужерами, нарочито неспешно прошагал через комнату и щелкнул ключом в замке. Прежде чем он вышел, между лопатками меня кольнул холодок. Я запретила себе представлять взгляд, каким демон мог одарить меня перед уходом, и бросила ему вслед со всей дерзостью:
— Спасибо, что подсобил с одеждой. Без горничной поистине трудно.
То было последнее наше путешествие. Ставшие было непринужденными, отношения с Зеглом вернулись к тому, с чего начались: я старалась реже с ним видеться, а он подначивал меня при всяком удобном случае. Порой он пытался развеять напряжение, но я не шла ему в этом навстречу. Нервозность моя постепенно росла: стало казаться, что демон постоянно за мной наблюдает и ждет не дождется, когда я оступлюсь. К счастью, в роли Грегори у него было довольно забот в театре и в городе, а в дни, когда он оставался дома, надуманные дела могли возникнуть и у меня. Однако совсем прекратить тягостное общение не представлялось возможным.
— Я запретила приходить в эту комнату! Ты что здесь забыл?
— Запретила? Если б ты действительно хотела что-то запретить, то прибегла бы к заклинанию.
Почему же я к нему не прибегла? Почему не ограничила наши взаимодействия строгим и ясным регламентом? Я часто думала об этом — начинала формулировать новый приказ, но тот застревал у меня в горле, не желая облекаться в звуки. Зегал, наверное, считает, что я не могу отказать себе в удовольствии отвергать его поползновения. Возможно, часть меня и не может, но едва ли в этом заключена основная причина. Что же тогда меня останавливает? Не знаю. Что-то встревожило меня в тот единственный раз, когда я произнесла заклинание, — интуиция не велит повторять этот опыт. И все же я твердо держу обещание: после случая в «Royal Victoria» демон не получает от меня ни одного поцелуя. Хотя, видит Бог, искушения были.
Наконец наступает последняя ночь. Сидя в комнате как на иголках, я слышу бой часов из передней. Три пополуночи — настал ведьмин час. Именно в это время я начала обряд призыва ровно пять лет назад, сделка же была скреплена парой часов позднее. Но чем занять себя в ожидании? Оставаться в спальне без возможности заснуть? Блуждать из угла в угол и заламывать дрожащие руки? Или набраться храбрости и попрощаться с Зегалом? Кем бы он ни являлся по сути и как бы ни было с ним непросто, он исполнил мое самое заветное желание. А сложности наши, если глядеть в корень, возникли оттого, что я недостаточно четко прописала условия договора — будь я более собранной или подкованной в тайных знаниях и юриспруденции, я бы сразу означила границы дозволенного и избавила нас обоих от соблазнов. Разумеется, я не обеляю Зегала, но и перекладывать на него всю ответственность не считаю верным.
На визит я решаюсь отнюдь не сразу: то ли безотчетно пытаюсь оставить в запасе меньше времени, то ли просто малодушничаю. Наконец я стучусь в его дверь.
— Мда-да? — пропевает он, и я нажимаю на ручку.
Устроившись в кресле с беззаботным видом, Зегал глядит в дотлевающий камин и водит пальцем по ободку на треть полного бокала. У ножки кресла стоит бутыль нашего лучшего джина.
— Ужель хозяйка решила почтить вниманием смиренного слугу? — мягко спрашивает демон, не отрывая глаз от мерцающих углей. — Я почти поверил, что ты дождешься моего ухода.
— По правде говоря, я так и хотела. Но подумала, что расстаться все же надлежит без обид.
Он отмахивается от моих слов с великодушной улыбкой и поднимает бокал, любуясь игрой света с непонятным удовлетворением.
— Обида — слишком ничтожное чувство для кого-то вроде меня.
— Раз ты так говоришь… Что ж... Все равно позволь выразить искреннюю благодарность за то, что ты…
— Пустое, — обрывает он заготовленную речь. — У моей помощи была цена — ты честно ее заплатила.
— Да, конечно. Но мы оба понимаем, что, назначив такую цену, ты рассчитывал на более свободный образ жизни среди людей.
Перекашивая лицо, уголок его рта ползет вверх.
— Я гулял по земле далеко не в первый и точно не в последний раз. Было скучновато, не чересчур. Что до плотских радостей, коих ты меня ненадолго лишила, то наша в них потребность отнюдь не такая, как у людей, даже если внешне все видится иначе.
«Не такая? Какая же?» — порываюсь уточнить я, но запираю слова за зубами. Все эти годы я сознательно избегала расспросов о природе демона: казалось, чем больше узнаю, тем глубже падет моя пропащая душа, — теперь уже поздно проявлять любопытство.
— Что ж… Тогда прощай? Или мне остаться и проводить тебя?
— Обойдемся без натужных проводов. Прощай, Аннет. — Не слишком удоволенная этим разговором, во время которого собеседник ни разу на меня не взглянул, я разворачиваюсь и берусь за ручку. Зегал добавляет с сочувственной ноткой в голосе: — Не изводи себя понапрасну — прими настойку и отправляйся в объятия Морфея. Все равно твоему благоверному потребуется время, чтобы очнуться и осознать происходящее, — быть может, часы, а может, и сутки. Нет смысла всю ночь караулить у двери.
— Благодарю за совет. Я подумаю. Прощай.
Думала я недолго. Едва начавшись, эта ночь стала одной из самых невыносимых в моей жизни — пусть она поскорей завершится, а утром придет долгожданное счастье. Отсчитав привычную порцию лауданума, я позволяю себе добавить пару капель сверху. Горько. Тепло. Под действием лекарства и душевной измученности в глазах немножечко плывет. Тело расслабляется, мысли становятся тише — будто ветер, жадно терзающий листья в саду, наконец-то упал и унялся. Скинув шлафрок на софу, я забираюсь под одеяло и смыкаю тяжелые веки. Уголки моих губ лениво тянутся вверх. Уже завтра. Завтра все наладится. Завтра выйдет солнце. Отныне всегда будет солнечно. Мой добрый, светлый, ненаглядный… Прости, что пришлось осквернить тебя присутствием этой пагубы. Зато ты будешь жить! Мы заведем детей и состаримся вместе, как всегда мечтали, а ты напишешь и сыграешь еще уйму шедевров. Разве все это не стоит того, что я сделала? Того, что пережила? Господь Всемогущий, скорее бы завтра…
Когда Аннет погружается в сон, поток, несущий меня по волнам ее памяти, вдруг разбивается о незримую стену. Догадываясь о причинах, но не желая отступать на полпути, я упрямо пытаюсь прорваться: вновь и вновь оглашаю намерение увидеть конец истории, пока пустота не начинает подрагивать, соглашаясь пропустить меня дальше, но предостерегая, что я действую на свой страх и риск. В этот миг меня что-то как будто одергивает — сердце обрастает ледяной коркой, и я чувствую… нет — осознаю всем естеством, что очень не хочу идти дальше. Слишком поздно: поток послушно продолжает свой бег и, прежде чем я успеваю вынырнуть, захлестывает меня, приложив головой о подводные камни.
Образ, хранившийся за преградой, открывается сразу, без предисловий: окоченевшее тело Грегори, все перекошенное и неестественно выгнутое в спине, вниз головой свешивается с кровати; на иссиня бледном лице застыла гримаса жуткого, болезненного смеха, отголоски которого слышны в дрожащих стенах, — то демон глумится над моими надеждами.
Ужасающая картина недолго стоит пред глазами: пошатнувшись и налетев поясницей на угол консоли, я моментально теряю сознание.
«Ваш отец — диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нём истины. Когда говорит он ложь, говорит своё, ибо он лжец и отец лжи(14)».
«… ибо он лжец и отец лжи».
«…лжец и отец лжи…»
— Чего ты тут трешься? А ну кыш, белоручка! — Едва ли мой взгляд, обращенный на тучную, будто разбухшую от воды сокамерницу, выразил толику непонимания, однако та сочла необходимым пояснить: — Тут мой тюфяк и мои вещи — неча стоять возле них по полдня!
Я не отвечаю и отхожу, бездумно скользя глазами по развешанным на беленых стенах картонкам с цитатами из Писания, сажусь на край скамьи у обеденного стола и смотрю в жарко натопленный камин.
Когда меня привели в одну из общих камер женского отделения Ньюгейта, я позволила себе миг тусклого удивления: никогда не думала, что тюремные камеры могут быть столь светлыми, теплыми, даже полными воздуха; да и арестантки смотрелись почти что прилично — по крайней мере, были чисто одеты. Оглядевшись вокруг, заняв положенный мне тюфяк и выслушав наставления от старосты, я перестала проявлять интерес к происходящему, лишь целыми днями смотрела в камин да перечитывала цитаты на стенах. Внутри зияет пустота, где нет места даже для траура, ведь мой Грегори погиб еще пять лет назад — когда алый взгляд демона впервые вонзился мне в душу. Для чего тогда были все мои муки? Чего ради я предала свою веру? Чем я лучше отчаянных глупцов, которые платят шарлатанам за воскрешение почивших? Моя авантюра не могла завершиться иначе. «Ибо он лжец и отец лжи». И ради этой лжи я себя погубила… Променяла последние недели, что могла провести с любимым, на призрачную надежду растянуть отпущенное нам время. Но законы Мироздания оказались нерушимы.
На стол рядом со мной бахнулся чан с тушеным мясом. Время ужина. Еще один день растворился в бессмысленности. Каждый мой день отныне таков. И если я выберусь, если дерзну осквернить память Грегори, доказав, что он сам себя отравил… то что делать дальше? Влачить остаток жизни отмаливая грехи? Посвятить себя новой призрачной надежде?
Запах говядины наполнил камеру, все мои соседки стянулись к столу. Глядя на поставленную передо мной миску, я не испытываю ни голода, ни тем паче аппетита. Рядом присаживается детоубийца — меня всю передергивает… надеюсь, ее казнят. Не притронувшись к еде, я встаю и отхожу к окну, ведущему в голый тюремный двор. Начинает накрапывать. Кто-то оставил Евангелие на ветхой табуретке.
Прикрыв глаза и положив руку на переплет — который отчего-то не прожег мне пальцы до костей — я монотонно пропеваю:
— Именем Господа Вседержителя клянусь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды.
Уголок моего рта нервно дергается вверх: мысль о чистосердечной исповеди перед лорд-мэром, судьей, прочими господами в париках да зрителями, забавы ради заплатившими за проход в зал суда, по-своему смешна даже в моем состоянии. Я окидываю их беглым взглядом и опускаю глаза на отделяющий меня от всего мира барьер. Лишь теперь я вдруг осознала, что здесь могут находиться знакомые мне люди: соседи, дальние родичи, старые друзья Грегори, новые друзья Зегала, работники театра, приятельницы, которыми я стала пренебрегать после венчания… Как бы ни были подавлены мои чувства, я не готова взглянуть в лица тех, кому мы с Грегори были не совсем безразличны.
Благо мое слушание продлится недолго.
— Миссис Энн Дэвис, — голос судьи сух, как шелест перебираемых им документов, — двенадцатого марта сего года вас арестовали по обвинению в убийстве вашего супруга Грегори Артура Дэвиса. Признаете ли вы себя виновной?
— Да, милорд, признаю, — безучастно, но четко отвечаю я, разглядывая следы от ногтей на поверхности ограждения. По залу проносятся шепотки.
Сказать, что судья проявил удивление, будет сильным преувеличением, но пауза перед следующим вопросом наводит на мысль, что он ожидал попыток защищаться.
— Хм. Вы признаете, что убили супруга, подмешав ему в напиток смертельную дозу стрихнина, хранившегося в доме для борьбы с грызунами, — умышленно и с полным пониманием последствий?
— Да, милорд, признаю.
— Судя по показаниям вашей прислуги, в последние годы вы заметно отстранились от мужа. Не желаете поведать суду, что между вами произошло и каким образом это привело вас в сей зал?
— Не сочтите за дерзость, милорд, — я решаюсь поднять на него глаза, — но какое значение имеет мотив, если вина и так уже признана?
Нахмурив брови и тряхнув брылями, судья грузно отклоняется на спинку сидения и берется за молоток.
— Тогда у меня нет иного выбора, как приговорить вас к смерти за убийство. Через три дня вы будете отведены к месту казни и повешены за шею до тех пор, пока не умрете. Да помилует Господь вашу душу.
Бах!..
Вздрогнув всем телом от резкого звука, я понимаю, что задремала и выронила из рук тяжелый молитвослов. Поднимаю. Пролистываю. Читать дальше бессмысленно: вечером в крошечное окно под потолком почти не проникает света. Можно попросить свечу, но это дорого и не нужно. Отложив книгу на скамью, я встаю и по привычке хожу из угла в угол, хотя в камере смертников особо не разгуляешься.
Мне повезло, что я едва что-то чувствую: будь иначе, страдания и ужас, напитавшие эти темные стены, окончательно меня бы сломали. Минувшим утром в тюремной церкви надо мной и еще двумя приговоренными прочли заупокойную службу — значит, я уже все равно что мертва. И что ожидает меня по ту сторону? Чистилище? Пламя преисподней? Или, может, перерождение, в которое веруют жители Индии? Порой мне хочется, чтобы их языческие представления оказались истинными, ведь тогда я снова повстречаю любимого и смогу прожить с ним еще одну жизнь.
А вдруг по ту сторону я встречу Зегала? Вдруг он нарочно поджидает мою душу, чтобы вдоволь над ней поглумиться? Посмаковать свою гнусную выходку? Подобному я бы не удивилась: ракалия не упустит возможность оставить за собой последнее слово. Но я на него почти не сержусь: он тот, кто он есть, и не может иначе — жалкое создание, лишенное истинной воли. Иначе поступить должна была я.
Большой Том(15) торжественно провозглашает полночь. Жить мне осталось восемь часов. Вскоре за дверью слышатся шаги, и та отворяется с пронзительным скрежетом.
— Преподобный, — чуть склонив голову, приветствую я вошедшего.
— Дитя Божие Энн, — теплым голосом отвечает он. Тюремный капеллан Джонатан — первый священник на моей памяти, использующий столь велеречивое обращение к прихожанам, но более правильного, как по мне, и не подобрать в этих стенах.
Стражник запирает дверь, оставляя нас наедине. Накинувший поверх сутаны простую черную мантию, преподобный занимает крошечную камеру почти целиком.
— Вы отказались от последнего ужина. Смею надеяться, причина в том, что нынче вы беспокоитесь о духовном, а не о плотском.
— Да. Можно сказать и так.
— Тогда я готов принять вашу исповедь. Садитесь, прошу.
Чуть помедлив, я опускаюсь на край скамьи — капеллан занимает противоположный. С его ростом на таком низком сидении должно быть очень некомфортно, но он держится прямо и с виду расслабленно.
— Давно вы состоите в этой должности? — спрашиваю вдруг я.
— Почти полгода, — отвечает он. Я киваю:
— Так и знала, что вы здесь недавно. Увидев вас впервые на проповеди, я подумала: не может быть таких мягких глаз у человека, который годами выслушивает исповеди убийц.
Улыбнувшись, он поправляет очки.
— Надеюсь, что все же не утрачу этого качества с годами. Заточенным здесь душам как никому требуется утешение.
— Это будет трудно. Но я в вас верю. — Откуда в моем голосе покровительственная нотка? Даже смешно.
— Премного благодарен. Однако мы встретились не для того, чтобы обсуждать мою скромную персону. — В ответ на молчание он добавляет: — Можете не спеша собраться с мыслями — я в вашем распоряжении до самого утра.
Я поджимаю губы.
— Что ж… в конце концов, исповедь проходит пред лицом Господа, а не принимающего ее человека. Один-единственный раз я открою всю правду. Всю. От начала и до конца.
Рассказ получается на удивление ладный: глядя на свои призрачно-белые руки, менее чем за час я излагаю историю, достойную пера жадного до внимания беллетриста, почти без запинок и со всеми необходимыми подробностями.
— …не берусь рассуждать о мотивах и чувствах неотмирных созданий, но видится все так, будто моя непреклонность его оскорбила — хотя подобные мысли очевидно выдают во мне гордыню. Чтобы отомстить и не позволить мне получить желанное, он принял яд незадолго до завершения сделки, формально не нарушив ее условий: ведь стрихнин убивает не сразу, и Грегори погиб, когда демон уже покинул его тело. Я же не выдержала груза вины и решила принять кару за свои прегрешения. — На время в камере воцаряется тишина. — Полагаете, я выдумываю, преподобный? — Я поднимаю глаза, но распознать выражение его лица в окончательно сгустившейся тьме не могу.
— Нет, дитя Божие, — его голос остается мягким и ровным, — я вижу, что вы говорите с верой в собственные слова. Однако позвольте полюбопытствовать: вы обсуждали свои сложности… — он заминается.
— С врачами? — догадываюсь я и устало посмеиваюсь. — Считаете, я не в себе... Только не говорите, преподобный, что не верите в демонов.
— Я верю, что в реальной жизни дьявольские искушения не столь буквальны — они таятся в обыденном, воздействуют на наши слабости и, нащупав особо уязвимое место, могут вызвать болезни разума. Например, впавший в отчаяние от тяжелой хвори музыкант мог возомнить себя кем-то иным — кем-то сильным, лишенным страха и невосприимчивым к недугам плоти. Обретя уверенность и волю к жизни в ложном чувстве неуязвимости, он даже мог бы пойти на поправку.
— А его жена, также впавшая в отчаяние да еще согрешившая тягой к оккультным знаниям, могла бы поверить в его новую сущность.
«…столь удачно проявившуюся аккурат после свершения ею запретного ритуала, о котором муж не мог знать», — с беззлобной иронией добавляю я про себя.
— Что поставило бы обоих на путь ереси, — подводит пастор итог рассуждению, которое мне нет смысла оспаривать.
— Надеюсь, вы не станете делиться ни с кем своими мыслями: из них следует, что мужа я не убивала, но виселица, как по мне, предпочтительней Бедлама.
— Даже если бы я пренебрег тайной исповеди — чего я не сделаю ни при каких обстоятельствах, — приговоры суда, увы, так просто не меняются, еще и в самый последний момент. Вы ступили на путь, который придется пройти до конца.
Я киваю, слегка отклоняюсь назад, коснувшись затылком стены, и полной грудью вдыхаю затхлый воздух неволи. Удивительно, но беседа с добрым пастором, пускай и усомнившемся в моем душевном здоровье, как будто ненадолго меня возродила. Не уверена, лично в нем ли причина или мне не хватало возможности поговорить хоть с кем-то искренне, или же просто такова сила исповеди.
— Благодарю, преподобный. Мне больше нечего добавить.
— Уверены?
— Да.
— Тогда пусть Господь смилостивится над вашей душой.
Капеллан свершает крестное знамение и, наклонившись, шепчет мне на ухо:
— Я обещал ему бутыль хорошего портвейна, если все закончится быстро.
Удивленная, я скашиваю взгляд на ждущего у двери мужчину, чей фотопортрет встречала когда-то в газете.
— Благодарю, преподобный, — отвечаю также шепотом, — это неожиданно милосердный поступок. Хотя б-будет жаль разочаровывать зрителей, — шутка сходит с сухих губ непроизвольно и нервно, храбриться и изображать улыбку я даже не пытаюсь.
Уильям Калкрафт, официальный палач Лондона и Мидлсекса — известный сторонник метода «короткого падения», длины веревки при котором не хватает для перелома шеи; чтобы ускорить гибель бьющегося в агонии висельника, а заодно позабавить пришедших на казнь, Калкрафт начинает тянуть того за ноги, повисает на его теле или вовсе прыгает ему на закорки — такие представления полюбились публике и сделали палача знаменитым на весь Лондон. Однако вряд ли такое непотребство допустимо в отношении едва одетой женщины — значит, мне уготована простая, но мучительная смерть от удушья. Слава богу, что добрый капеллан принял меня за блаженную и постарался облегчить мое наказание. Кротко улыбнувшись, он кивает палачу — тот приближается с полным безразличием, твердой рукой берет меня под локоть и молча выводит из «холодной комнаты» — помещения для подготовки осужденных к казни.
Все время заключения смерть казалась мне чем-то заслуженным, притом не больно пугающим — черт подери, почти что желанным! — однако теперь, когда я по-настоящему осознаю ее близость, все мое тело трясет от озноба, ноги размякли и еле переставляются, связанные за спиной руки онемели, а тяжесть в животе и груди сперва выкрутила, потом будто в кашу расплющила внутренности, — все, кроме сердца, что колотится с такой силой, словно пытается растратить положенные ему в этой жизни удары.
Мне незачем жить, но и гибнуть, как оказалось, не хочется. Неужели всего этого можно было избежать? Если б я только защитилась в суде… Если б я могла обратить время вспять, сколь многое я постаралась бы исправить! Каждый новый день я встречала бы с глубокой благодарностью, лелеяла и хранила бы каждую минуту, каждый свой миг на грешной земле. Если бы… Если б…
Мы вдруг оказываемся в залитом солнцем дворе. Не знала, что бывает так много света. Что весна может так сладостно пахнуть. Ослепленную и сбитую с толку, меня сажают в повозку, что традиционно доставляет смертников к помосту, пускай ныне тот расположен перед самыми вратами тюрьмы. Когда повозка, скрипнув, трогается, мой ужас и все его проявления усиливаются втрое, а кожа покрывается холодной испариной. Зажмурив глаза, я запрещаю себе глядеть по сторонам.
На Олд-Бейли бурлит жизнь и стоит такой гомон, будто бы там раскинулась ярмарка. А я — диковинная зверушка, которую водят на поводке цыгане. Всякому будет интересно ткнуть в меня палкой или кинуть камнем. Первый полетел — угодил в лопатку. Следующий не попал — зацепил мои волосы. Что-то не столь твердое — какой-нибудь овощ? — врезается в плечо. Кто-то улюлюкает. Кто-то смеется. Ветерок залетает под широкую рубаху, напоминая, что я практически обнажена перед взбудораженной толпой. Когда мое тело унесут с всеобщего обозрения, рубаху эту растерзают на лоскуты, чтобы наделать из них оберегов. И добрые люди с готовностью их раскупят.
Повозка останавливается. Душа утекает в пятки. Не выйдет, родимая, — тебе не спрятаться от еще одного суда. Меня тянут за локоть. Спотыкаясь, я оказываюсь на твердой земле. Открываю глаза. Гляжу снизу вверх на чудовищную в своей простоте конструкцию. Не хочу…
Стоп… Стоп-стоп-стоп! Я не собиралась заглядывать настолько далеко!
Ведомая мистером Калкрафтом, я поднимаюсь на помост. Толпа приходит в возбуждение. Никому меня не жаль.
Твою мать!.. Я не хочу проживать это вместе с ней!
— Энн Дэвис, вы обвиняетесь в умышленном убийстве Грегори Артура Дэвиса…
Сука! Зегал, скотина лживая, тварюга, миленький, вытащи нас отсюда, пожалуйста!
— …по решению суда вы приговариваетесь к смерти через повешение…
А вдруг палач не соблазнился бухлом и все равно взял короткую веревку?
— …да помилует Господь вашу душу.
На голову мне надевают мешок. Мои губы дрожат, из глаз рекой льются слезы. Большой Том посылает мне звон на прощанье.
Не надо!!!
Пол проваливается, и я срываюсь в черную бездну.
Спонтанные правки в предыдущих главах:
Глава 11:
«…услышав желаемое, демон без промедления приступает к делу — откидывает одеяло, поворачивает меня на спину и глубоко целует, одной рукой придерживая сзади за шею, второй задрав на мне футболку и лифчик» — убрала «лифчик»: я как женщина не верю, что Агнес в нем заснула.
«Разморенное тело разгорячилось настолько, что пальцы, мягко плавающие вверх-вниз по чувствительной точке, кажутся едва теплыми» — удалила «по чувствительной точке»: пошло.
Глава 12:
Удалила последнее предложение: «Одной рукой играя с моей грудью, второй он запрокидывает мне голову и приступает к выполнению не то обещания, не то угрозы»: лишнее, пошлое.
Глава 13:
«А еще красивая: ни дать ни взять Моника Беллуччи в юности, только ростом пониже, — очень в его вкусе» —> «А еще красивая: почти что Моника Беллуччи в юности».
«…вторую ногу Зегал, стянув с меня трусы и опустившись на колени, закидывает себе на плечо» — удалила остаток фрагмента:
«— А я думала, ты хочешь…
— На завтрак мне хватит и твоего удовольствия. — Хитро сощурившись, он проводит языком сперва по своим губам, потом по моим. Затаив дыхание, я прикрываю глаза и медленно откидываю голову, вмиг позабыв о неудобстве моего сидения»: лишнее, пошлое.
1) Сейдкона — то же, что вёльва, исполнительница сейда — разновидности скандинавского магического искусства.
2) лат. «Заклинаю тебя, дух, приди ко мне из мира тьмы, исполни мою волю и получи достойную награду!»
3) Лауданум — опиумная настойка на спирту. В Викторианскую эпоху широко применялся как универсальное лекарственное, успокоительное и снотворное средство.
4) Очиненный — заостренный
5) исп. «Прощай раз и навсегда».
6) Реноме (от франц. renommée) — установившееся мнение о ком-либо или о чём-либо, репутация.
7) В Викторианскую эпоху приличным женщинам надлежало заниматься любовью в сорочке.
8) Шлафрок — просторная домашняя одежда XVIII-XIX вв., представлявшая собой подбитый ватой или мехом халат длиной до лодыжек.
9) исп. «Спокойной ночи, дьяволенок».
10) Кофр (от фр. coffre — сундук, ящик) — сундук, чемодан или дорожная сумка с жестким каркасом и противоударными стенками.
11) Джованни Боккаччо «Фьезоланские нимфы», стих XXVII:
Он говорил себе: "О, кто б со мною
Равнялся в счастье, — только бы ее,
Вот эту девушку — назвать женою?!
Мне сердце шепчет вещее мое:
Никто б не жил блаженней под луною.
Когда б не гнев богини* — о, свое
Свершил бы я, — ее бы взял я силой,
И у меня никто б не отнял милой".
(Перевод Ю. Н. Верховского)
* В оригинале богиня целомудрия Диана названа по имени, что обыгрывается в тексте.
12) ит. «счастливый».
13) ит. «Будь счастлива/счастливой».
14) Евангелие от Иоанна, глава 8, стих 44.
15) Большой Том — колокол в Соборе Святого Павла, который бьет каждый час.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Популярное
VKontakte
WhatsApp
Telegram
Отключить рекламу