Человек, который хотел быть услышанным (гет)

В ту ночь Северус не спал.

Он сидел на холодном полу под дверью своего кабинета, обхватив колени руками, как сопливый мальчишка, а не как мужчина, уже однажды переживший войну. Около часа назад он вернулся с собрания ближнего круга, и это было похоже на танец на пылающих углях под дулом пистолета — хреново адски, но выхода нет.

Начиналось всё как обычно — с покорного лизоблюдства, потом пришел черед докладов, и всё тоже как обычно покатилось в кх… бездну. Кто-то — Руквуд, будь он не ладен, — не выполнил приказ, кто-то — Петтигрю, так ему и надо, — осмелился усомниться в решении Лорда, а кто-то — Нотт — просто громко дышал, и всё ограничилось бы парочкой Круцио, но сегодня Лорд был не в духе. Больше, чем обычно.

Волан-де-Морт давно хотел заполучить Министерство, не «влиять» на него, не «манипулировать» им, а «владеть», и как это его желание с каждым днем становилось все маниакальнее, так нестабильнее становилась его нервная система.

Сегодня каждый, от кого хоть какая-то ниточка тянулась к Министерству, снова был вытащен на свет — допрошен, унижен, заставлен доказывать верность кровью, воспоминаниями и болью.

Люциус, бледный, как пергамент, с переменным успехом скрывая тремор рук, перечислял имена чиновников, которых можно было бы подкупить, запугать или устранить.

Нарцисса, стоявшая позади него, смотрела в пол, но не из почтения к Лорду или страха за Люциуса, нет, просто гордой дочери рода Блэк было противно видеть, как её муж превращается в тень самого себя и стелется к ногам Лорда, как дешевая девица из Лютного стелется под ноги любому уроду, показавшему ей галеон, а ее обезумевшая, но оттого не менее родная сестра скалит зубы и, как бешеная цепная собака, ждет команды порвать своего зятя на лоскуты и в зубах принести хозяину его голову.

Когда Люциус, получив свое «вознаграждение», дрожа всем телом и пытаясь держать маску, откланялся и занял свое место среди братьев, Лорд, как змея, выбирающая жертву, медленно обвел взглядом зал и, естественно, по закону подлости, остановился на нем.

— А ты, Северус? — прошелестел Волан-де-Морт. — Твой друг Дамблдор так долго держал Министерство на поводке… Чего только стоит предатель Уизли, кстати, сколько его детей посещает твои уроки?

Нутро Северуса пробило ледяной дрожью — как бы он ни относился к преподаванию в целом и к несносному выводку Молли в частности, они были всего лишь детьми и, если быть с самим собой честным, не самыми плохими детьми, — но он не шелохнулся, ибо прекрасно знал: любое резкое движение может запустить механизм, и провала будет не избежать. Любое «не то» слово, и его разорвут на части быстрее, чем он успеет сказать «Эспекто Патронум».

— Четверо. И я не друг Дамблдору, Милорд, — сказал он ровно. — Я его шпион.

— Шпион? — Волан-де-Морт усмехнулся. — Или пёс, которому бросили кость и разрешили посидеть у стола?

Короткие злые смешки прокатились по залу.

Идиоты, помоги ему Моргана, какие недалекие идиоты.

— Ты ничего не сообщил мне о планах старика усилить охрану Министерства. Ничего о новом отделе маггло-магической безопасности. Ничего о том, что Грюм, воспользовавшись своим мнимым авторитетом и поддержкой Дамблдора, заставил Аврорат наложить следящие заклинания на все выходы из магического квартала в маггловский. Ты молчал, Северус. Ты молчал, когда все остальные, перекрикивая друг друга, пытались выслужиться.

— Я не знал, Милорд.

— Ложь.

Северус почувствовал, как метка на руке вспыхнула болью — не впервой, он привык.

— Если бы я знал, я бы доложил вам об этом, — спокойно и честно сказал он.

— Возможно, — прошипел Лорд, — но я начинаю думать, что твоя привязанность к Хогвартсу сделала тебя… мягким. Ты слишком долго живёшь среди детей. Под боком у старика, среди слабости. Ты забыл, что такое настоящая власть. — Он сделал шаг в его сторону, Нагайна, не отрывая жёлтых глаз от Северуса, скользнула вслед за хозяином.

— В следующий раз, — тихо сказал Волан-де-Морт, — если ты о чем-то умолчишь — я убью кого-нибудь. Кого-нибудь из твоих… — он бросил взгляд на Нарциссу и усмехнулся, — слизеринцев. Того, кто тебе мил.

Северус почувствовал, как внутри всё сжалось в узел, а в следующую минуту его тело содрогнулось от боли, и он, опустившись на колени, покорно сжав зубы, простонал: «Прошу, мой Лорд», — и изобразил муки тела и души.

Он привык к боли, его драгоценный папенька начал приучать его к ней еще в глубоком детстве. Он разработал притупляющее чувствительность нервных окончаний зелье. Его артистизму позавидовала бы половина Голливуда.

И он искренне, всей своей больной душой ненавидел их всех. Ненавидел себя. Ненавидел свою жизнь — двойную игру, в которой каждый шаг — риск, а каждый вздох — в долг.

Но больше всего в своей жизни Северус ненавидел то, что никто не знал — ни Дамблдор, хозяин его жизни, ни Гермиона, с недавних пор хозяйка его души, — как сильно он устал притворяться пластилиновой невидимкой.

И теперь, вернувшись сюда, в тишину подземелий, он чувствовал, как каждая мышца в его теле ноет от напряжения, а желудок сводит спазмом от голода и от яда слов, что ядовитее любого зелья. Его пальцы дрожали не от пережитого Круцио, а от накатившего волной бессилия. Завтра он соберет себя по кусочкам, но сегодня… Сегодня…

Ему было… всё.

Всё осточертело.

Двойная игра. Проросшие в плоть маски. Ложь. Каждое утро — просыпаться в страхе, что сегодня его раскроют. Каждый вечер — засыпать с мыслью, что завтра он сам предаст кого-то, кого не должен был.

Он устал бояться и устал быть тем, кого боятся.

Северус привалился лбом к коленям и закрыл глаза.

Тихий хлопок нарушил тишину.

Северус не шелохнулся. Он знал — это Динки.

— Хозяин… — прошептал эльф, его голос дрожал, как будто он пришел вынести ему приговор.

Только не сейчас, — подумал Северус, но промолчал.

Он уже знал, что будет сказано. Ещё до того, как слова сорвались с трясущихся губ домовика, Северус почувствовал не разумом, а той самой раной под рёбрами, которую годами отказывался признавать и что никогда не заживала, — пришло время.

— Лорд Принц… — чинно, явно гордясь тем, что именно ему поручили эту историческую миссию, продолжил эльф, — ваш дед, покойный лорд Сирил, хочет видеть вас, хозяин.

Медленно сглотнув ком застрявшего в горле отвращения к себе, Северус поднял голову.

— Передай ему, — сказал он глухо, — что я не Принц. Я — Снейп, сын презренного маггла. И я не переступлю порог дома, который опозорил самим своим существованием.

Динки замер, его большие влажные глаза наполнились слезами.

— Но, хозяин… Лорд Сирил не считает, что вы опозорили дом. Напротив… Он говорит, что вы — последняя надежда рода. И что если вы не придёте к нему, то он сам к вам придёт.

— Он мёртв, — резко оборвал его Северус. — Мёртвые не ходят.

— Не в том смысле, хозяин, — прошептал эльф и, словно с трудом преодолевая запрет, добавил: — Лорд хочет, чтобы вы увиделись с его портретом. И если вы не придете… Он… прикажет перенести его полотно из мэнора прямо в вашу гостиную.

Северус резко вдохнул. Только этого ему не хватало.

— Это невозможно. Портреты не перемещаются.

— Он не просто отпечаток личности когда-то жившего мага, он ваш дед, — тихо, но с достоинством ответил Динки. — Он — источник магии, текущей по вашим венам. Вы очень на него похожи, но у него были десятилетия на то, чтоб закалить характер, он ждал встречи с вами с того дня, когда узнал о вашем существовании, и если он говорит, что придет к вам — он придет к вам.

Северус, опершись на стену, поднялся и, не обращая внимания на домовика, поплелся в свои покои. У него не было сил на борьбу с родным дедом. Будь что будет.

— И когда он явится?

— Завтра, хозяин. Никто не узнает о вашей встрече.

— Хорошо, — сказал Северус, пройдя в спальню, и, словно выдохнув последние силы, рухнул на кровать. — Пусть будет так.

* * *

На следующее утро, как и обещал, Северус собрал себя в кучку и зафиксировал получившееся нечто чуть ли не литром кофе. После пары Гриффиндор/Слизерин он заглянул в свои покои за проверенными работами второкурсников Пуффендуй/Райвенкло, чувствуя себя при этом так, будто эти изумрудно-алые мерзавцы пытали его своей коллективной тупостью, даже Гермиона — дерзкая, упрямая, прекрасная и, несомненно, умная ведьма — умудрилась испортить зелье. Специально. Он знал это. Видел это в ее глазах. Чертовка напрашивалась на отработку. После пары у второго курса было занятие у выпускников, потом первоклашки — день шел своим чередом, а голова Северуса шла кругом. На каждой перемене он заглядывал в свою гостиную и каждый раз ничего, или, точнее будет сказать, никого нового там не находил. После занятий он по запросу Поппи поставил варить мазь от ожогов, которую довел до ума, разлил по баночкам и отнес в Больничное крыло уже после отбоя. Закончив с уборкой лаборатории, Северус в который раз проверил свои покои и, уже уверовав в то, что ничего у его деда не вышло, но еще не понимая, что чувствует по этому поводу: разочарование или облегчение, отправился на патрулирование школьных коридоров. За этим чрезвычайно увлекательным занятием он провел еще два часа и, вернувшись в подземелья уже ближе к полуночи, никак не ожидал услышать из царившего в гостиной полумрака:

— Здравствуй, внук.

На каминной полке там, где раньше стояла ваза с сухоцветами, теперь стоял портрет в дорогой и даже, по мнению Северуса, красивой раме.

Мужчина на нём был стар телом, но не сломлен духом. Его седые с редкими черными прядями волосы были аккуратно зачёсаны назад и, судя по всему, перевязаны лентой, глаза у старика были такие же, как у Северуса, чёрные и холодные, как зимняя ночь над Хогвартсом, но не пустые. Удивительно, как художник смог передать этот букет эмоций, но в них была и магия, и любопытство, и боль, и раскаяние, и… любовь?

— Северус… — произнёс портрет, и, услышав его глубокий зычный голос, любой человек смело мог бы представить, как будет звучать Северус лет через двадцать. Последний из Принцев, даже если и отказывался себя таковым признавать, действительно был похож на своего предка.

Северус всю сознательную жизнь ненавидел свое отражение в зеркале, считая себя похожим на ненавистного отца, но все оказалось до банального смешно: его мать выбрала себе мужа одного типажа с ее отцом, и стоило признать, Северус уродился в деда, который даже в таком преклонном возрасте — сколько ему было, когда рисовали портрет? Лет девяносто? — выглядел вполне себе, но зельевар в тот момент был не способен выстроить столь простую логическую цепочку, способную поднять его самооценку с колен.

Он молчал. Застыл как вкопанный перед камином, как щитом прикрывшись скрещенными на груди руками, и молчал.

— Я знаю, что ты не хочешь меня видеть, — продолжил Сирил, — но я не уйду. Не сейчас. Не после того, как наконец тебя увидел. Нам нужно поговорить.

— О чем же, позвольте поинтересоваться? — холодно спросил Северус, даже не пытаясь скрыть вдруг нахлынувшее на него раздражение. — Ты отказался от нас. От родной единственной дочери. От меня.

— Я не знал, что она беременна! — возглас Сирила был переполнен болью так, что даже едва тлеющее в камине пламя, вздрогнув, ярко вспыхнуло. — Она сбежала из дома, не сказав ни мне, ни матери ни слова! Ты хоть представляешь, что чувствовала твоя бабушка, когда ребенок, которого она с таким трудом вымолила у Магии, еле выносила, родила, едва сама не умерев, холила и лелеяла, так поступил с ней? Я не раз приезжал в Тупик, умолял ее вернуться…

Северус крепче сжал челюсти. Он не позволит старику увидеть, как его задевают его слова.

— Зачем ты здесь? Зачем ты вообще полез в мою жизнь?

— Потому что ты мой внук, Северус, — с тихой улыбкой констатировал очевидное для себя Сирил. — Ты — моя семья. Что же касается второго вопроса: ты не должен куковать свою жизнь в одиночестве. Не этого я хотел для своих потомков. Я не смог уберечь дочь, но я сделал всё, что мог для тебя. Они нашли ее, не так ли? Ту, что видит тебя?

— Мы не будем это обсуждать, — прошипел Северус.

— Нет? Хорошо, ты прав. Сейчас не время, — согласился портрет. — Но ты исцелишься рядом с ней, а она — рядом с тобой. Магия рода так решила.

Он помолчал, потом добавил: — Северус, знаю, это трудно для любого человека, а для нашей семьи почти невозможно, но я прошу у тебя прощения за твою мать и твое загубленное детство. У меня впереди вечность, чтобы дождаться его, но я прошу тебя, Северус, — Сирил тяжело вздохнул, — посети поместье, прими род, если не ради нас, так ради эльфов, им нужен якорь, ты и сам это знаешь… Или прими их или найди им новые семьи, да хотя бы пристрой их сюда, в школу или в Мунго. Они годами служили нашей семье и заслуживают, чтобы с ними обошлись по совести.

Северус кивнул. Это он мог понять, домовики действительно заслуживали лучшего к себе обращения.

Дед его тем временем продолжал:

— И самое главное, Северус, твоя бабушка мечтает увидеть тебя, и она ни в чем перед тобой не виновата.

Северус резко поднял на портрет глаза, и старик поспешил договорить: — Если тебе так принципиально, то я могу уйти в другую раму и не стану мешать вам.

Северус не ответил, но та часть его души, что так и осталась недолюбленным одиноким ребенком, затрепетала от восторга от одной только мысли, что у него есть бабушка, такая же, как была у Стива, мальчишки, живущего через дорогу, которая будет смотреть на него с теплой улыбкой и называть его какими-нибудь нежными прозвищами. Это было ничтожно, он был жалок и, кажется, нездоров, если его так взволновало это открытие, но он ничего не мог с собой поделать — он столько лет прожил в эмоциональном вакууме, что стал похож на пересохшую губку, способную жадно впитать в себя каждую каплю подаренного ему добра и теплоты.

Северус прошел на кухню и через минуту вернулся оттуда уже с бокалом виски.

— Я подумаю, — сказал он тихо и, сосредоточившись на обжигающем глотку напитке, не заметил облегчённого вздоха и еле заметной улыбки на нарисованном лице Сирила.

* * *

Время уже перевалило за полночь, но Гермиона не спала. У нее болела голова, и ее мутило от усталости и голода, но она просто не могла сомкнуть глаз. Она честно пыталась, но с того момента, как поняла, что Северуса вызвал Тот-Кого-Нельзя-Называть, покой покинул ее. Вчера она не смогла найти в себе сил и, как завороженная, пялилась в окно, ожидая увидеть в темноте его появление на границе школьной территории. Заметить хоть что-то, что дало бы ей понять — с ним все в порядке, она писала ему в блокноте, но так ничего и не дождалась.

Она думала, ей полегчает, когда сегодня за завтраком увидела его сидящим за Главным столом в Большом зале, но как бы не так. Внешне он был цел и невредим, но у него явно что-то произошло. Северус был бледнее обычного и кофе не пил, а буквально накачивался им. Он нервничал и умело это скрывал, но связь, успевшая сформироваться между ними, давала Гермионе понять — что-то случилось, и это что-то лишило ее профессора и так хрупкого душевного равновесия.

Она писала ему на каждой перемене и после занятий. Она не хотела ему докучать, но не могла себя перебороть — она была женщиной, и этим всё было сказано.

«Северус, всё в порядке?»

«Я чувствую… что-то случилось. Ответьте, пожалуйста».

«Он вас вызвал, я права?»

«Если вы не можете писать — просто дайте знать, что вы вернулись. Я подожду».

Но ответа не было.

Гермиона знала, куда он вчера, уже позавчера, ходил, она чувствовала это в мышцах, в груди, в том лёгком, почти незаметном треморе, который пробегал по её рукам, когда она думала о нём. Как будто их связь уже вышла за рамки магии блокнотов и успела врасти в саму ее плоть.

За эти два дня она успела прочувствовать боль, усталость, отчаяние и холод, коконом окутавший, как она понимала, его нутро, — это было вчера, а сегодня ее она не могла найти себе места, и это тоже были отголоски не ее — его эмоций.

Поэтому сейчас Гермиона вновь сидела на подоконнике в Выручай-Комнате в уже знакомой нам обстановке, укутанная в плед, с тёплым, но безжизненным блокнотом на коленях. Уже два дня он не пульсировал и не откликался — только тяжёлое, глухое тепло давало понять, владелец парного блокнота жив.

Она не знала, о чем уже и думать.

Он ходил к Волан-де-Морту. И что-то пошло не так.

Гермиона закрыла глаза, прижала блокнот к груди и прошептала:

— Пожалуйста, вернись.

И в ту же секунду — будто он услышал ее мольбу — блокнот в её руках вспыхнул жаром.

Она резко открыла глаза и распахнула книжицу.

Страница была пуста, а нет — не пуста, на ней уже начали медленно, но как-то робко, будто выводящая их рука дрожала, проявляться слова.

Гермиона…

Она задержала дыхание.

Всё в порядке настолько, насколько это возможно.

Да, я вчера был у него. Лорд… раздражителен и подозрителен больше обычного, но я цел.

Что же касается моего сегодняшнего поведения, прошу у вас прощения за молчание, но, честно говоря, а я решил быть с вами честным, как вы помните, вчера, когда я вернулся, мне сообщили новость, которую я ждал, но которая все равно выбила меня из колеи: мой покойный дед, тот самый, по чьей воле мы с вами оказались связаны, — лорд Сирил Принц — хочет меня видеть.

Он имел наглость передать через родового эльфа, что явится в мои покои. Сегодня. Весь день, чего уж скрывать, я был как на иголках, каждую свободную минуту заглядывал в свою гостиную, и ничего. Я уже было, дело выдохнув, решил, что он передумал, но, вернувшись после обхода, застал его в своем доме...

Он просит, чтобы я посетил мэнор. Чтобы принял род. Чтобы навестил бабушку.

Гермиона…

Я всю жизнь ненавидел их, а теперь оказалось, что всё, что я знал о своем роду, было ложью. Дед просил у меня прощения, просил стать частью семьи, которой у меня никогда не было.

Я не знаю, как это сделать.

Я не знаю, как быть Принцем. Я — Снейп. Я не знаю, как быть членом семьи. Я — сын маггла-пьяницы. Пожиратель. Шпион. Трус, который годами прячется за ложью. Я кто угодно, но не лорд.

Что мне делать, Гермиона?

Гермиона сжала блокнот так, что побелели костяшки пальцев. В первый момент ей хотелось вскочить на ноги от радости — он ответил, с ним всё в порядке, Тот-Кого-Нельзя-Называть не разоблачил его, но в следующую секунду она прикусила губу, как обычно делала, когда задумывалась.

Взвесив все за и против, Гермиона не стала медлить, не стала подбирать слов и просто написала ему честно, как чувствовала.

Северус

Вы не обязаны быть кем-то одним. Вы тот, кто вы есть. Вы Снейп — мальчик, вопреки всему сумевший выжить и стать уважаемым членом общества, мастером своего дела, профессионалом. Вы Принц — последний потомок благородного чистокровного рода, и только вам решать, что делать с этим титулом. Вы — самый храбрый человек, которого я когда-либо знала, только не говорите об этом Гарри, — Гермиона улыбнулась, надеясь, что этот момент его повеселит.

Вы не обязаны их прощать, да, но вы имеете на это право.

Вы можете позволить себе поверить словам вашего деда? Если да, то почему бы не дать вашей семье шанс?

Вы не обязаны идти в мэнор, но если вы все же решитесь — я могу пойти с вами. Не как ваша ученица. Как ваш, если позволите, друг.

Вы больше не один, Северус. Я была серьезна. Я с вами.

Гермиона выдохнула, ладонью стерла с лица, словно липкий пот, усталость и сползла с подоконника жесткости, которого не замечала до этого часами, на приставленный к нему ею же диван. Она не стала ждать ответа — Северус редко сразу отвечал на ее сообщения, тем более когда тема разговора и сам ответ требовали осмысления, — позволила себе наконец выдохнуть и, не заметив как, провалилась в глубокий сон. Усталость и эмоциональное истощение взяли свое.

* * *

Северус кивнул сухо, как полагается чужому, а не родному человеку, и вышел из комнаты, оставив портрет в тишине гостиной среди догорающих углей.

Не выпуская из руки бокал с виски, он проскользнул в ванную и, проведя там от силы минут пятнадцать, прошлепал босыми ногами в спальню, по пути прихватив со стоящего в углу стула халат. Последним пунктом его назначения и всем, чего он сейчас хотел, была постель.

Он рухнул на неё всем весом с глухим хлопком.

Минута. Две. Пять.

Северус пытался очистить разум — как делал всегда, но сейчас он был ему неподвластен. Он черной завистью завидовал своему деду — легко портрету говорить и бередить чужие раны, а каково живым? Что ему теперь делать со всеми этими опоздавшими на десятилетия извинениями?

Еще и стыд набросился и впился ему в горло, как дикий оголодавший кот.

Гермиона.

Он видел, какие взгляды она бросала на него за завтраком и ужином, понимал, для чего она напросилась на отработку. Наверняка она писала ему, а он молчал, и она, не придумав ничего другого, нашла возможность встретиться с ним и узнать причину его поведения.

Северус повернулся на бок, потянулся к тумбочке и лежащему на ней блокноту, открыл его и замер.

Северус, всё в порядке?

Я чувствую… что-то случилось. Ответьте, пожалуйста.

Он вас вызвал, я права?

Если вы не можете писать — просто дайте знать, что вы вернулись. Я подожду.

У вас всё хорошо? Вы сегодня бледнее, чем обычно.

Я волнуюсь, Северус.

В этих незамысловатых предложениях был и страх за него, и обида за себя — Северус прикрыл глаза и сжал челюсти.

Эгоист. Он испугал и заставил её волноваться.

Но разве он виноват в этом? В его взрослой жизни до ее появления, пожалуй, не было человека, которого бы искренне волновало его состояние. Северус элементарно был не приучен в таком ключе — что кому-то он небезразличен — оценивать свою жизнь. Его смело можно было назвать эмоциональным инвалидом и он не стал бы этого отрицать.

Он взял перо, глубоко вдохнул, в этот момент будто кто-то потянул его за руку и начал извиняться.

Всё в порядке настолько, насколько это возможно...

Он имел наглость передать через родового эльфа, что явится в мои покои. Сегодня...

Дед просил у меня прощения, просил стать частью семьи, которой я никогда не знал...

Что мне делать, Гермиона?...

Северус перечитал ее ответ трижды, потом — ещё раз. Он все никак не мог привыкнуть к ее доброте и с трудом заставлял себя не искать в ее словах двойного смысла.

Вы не обязаны идти в мэнор, но если вы все же решитесь — я могу пойти с вами. Не как ваша ученица. Как ваш, если позволите, друг.

Он уже не помнил, что за зверь такой «друг», но пришел к выводу, что хотел бы быть ее другом. Для начала этого будет достаточно.

Приняв решение, Северус призвал из ванной флакон Сна без сновидений, написал:

Гермиона… Вы стали моим якорем в этом безумном мире. Когда я чувствую, что тону в болоте лжи и предательств, ваши слова поддерживают меня. Как такое возможно? Как вы умудряетесь видеть во мне человека, которого я сам давно потерял?

и наконец уснул. Последней мыслью уже дремавшего сознания была: «Будет ли дед утром в его гостиной?»