Не проверялось на грамотность 
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Лето 1992 года
Снейп появился из воздуха с характерным хлопком, едва не споткнувшись о притаившийся в траве булыжник.
Лето — горячее, липкое, навязчивое — в очередной раз ударило его под дых.
Северус выругался сквозь стиснутые зубы.
Ему никогда не нравилось это время года.
Оно не несло в себе ничего, кроме пота, пыли и воспоминаний, от которых он бежал всю сознательную жизнь.
Аппарация всегда оставляла его разбитым, но сегодня — особенно.
Он чувствовал, как капли пота стекают по затылку за воротник, на спину и цепляются там за рубашку, будто пытались удержать его на месте, где-то между прошлым и настоящим.
Ворота Хогвартса скрипнули, подчиняясь его воле.
Он шагнул внутрь и стремительно пересек пришкольную территорию.
Прохлада замка обняла его, как старый, верный и надёжный друг.
Тишина. Покой.
Его дом.
Он почти побежал.
Мимо пустых коридоров. Мимо закрытых дверей. Мимо гобеленов, которые не шевелились без студентов.
Ему нужно было попасть в свои комнаты.
Нужно было принять душ.
Избавиться от запаха Тупика.
От мыслей.
От тени прошлого, которая всё ещё следовала за ним, даже в этот самый момент.
Войдя в родное подземелье, Северус мгновенно почувствовал, как холод окутал блаженным коконом его разгоряченное тело и облегчил дыхание.
Он остановился на мгновение, позволив себе расслабить плечи, и, спокойно дойдя до класса зельеварения, вошел в свои владения и направился к рабочему столу, чтобы забрать бумаги, которые оставил там перед каникулами.
Голова болела. Руки дрожали. Мокрая рубашка остыла и заставила своего носителя вздрагивать.
Настроение у него было таким, что если кто-то сейчас попытался бы с ним заговорить — Северус убил бы этого несчастного одним взглядом.
И тут он увидел ее.
Посылку. Маленькую. Простую. Обёрнутую в аккуратную серую бумагу.
Она лежала на его столе, как будто знала, что он придёт. Как будто ждала его.
— Я не заказывал ничего, — пробормотал он, скептически осматривая свёрток.
Никаких данных отправителя.
Только одна строчка: «Для профессора Снейпа».
Он фыркнул.
Кто бы это мог быть? Кто вообще решился бы послать ему что-то еще и без объяснений?
Проверив посылку всеми известными способами и не найдя ничего криминального, Северус, взмахнув палочкой, развязал ленту, потом разорвал обёрточную бумагу и открыл коробочку.
Внутри лежала элегантная чёрная кожаная записная книжка. Гладкая, тяжёлая на вид. Без имени отправителя, но с изящной надписью серебряными буквами по нижнему краю обложки: «Для того, чтобы помнить, даже когда мир забудет».
Северус долго смотрел на неё. Логически ему не нравилась ни мягкость кожи, ни её цвет, ни шрифт, её украшавший, но что-то в ней притягивало его взгляд.
— Что за… — он чуть было не отбросил записную книжку в сторону, но что-то его остановило.
Не любопытство. Не благодарность. Просто…
Ощущение принадлежности. Чему-то, кому-то.
Какое-то животное ощущение важности момента и предмета, ему подаренного.
Он провёл пальцами по обложке, почувствовал тепло кожи, которое тут же странным образом отозвалось теплом, разлившимся по его венам.
Кто бы это ни послал — он знал его. Или, по крайней мере, хотел, чтобы он почувствовал себя услышанным.
Кто бы это мог быть? Почему ему вообще кто-то что-то прислал?
Он еще раз проверил посылку чарами, на этот раз уже сам блокнот.
Ничего. Ни яда, ни заклинаний, ни следилок.
Просто блокнот.
Он не выбросил его. Отложил на край стола. А потом… ушел.
* * *
Блокнот так и остался на столе.
Не выброшен. Не сожжён. Он просто лежал. Ждал.
Северус проходил мимо него каждый день и не по разу.
Иногда бросал на него взгляд. Иногда делал вид, что его там нет. Но он всегда знал, где он.
— Это глупость, — сказал он себе однажды утром, стоя перед раскрытым ящиком письменного стола. — Я даже не знаю, от кого это.
Но вместо того чтобы наконец спрятать его или просто выбросить, он взял блокнот и положил в карман своей мантии.
Так, на всякий случай.
А потом, сам того не заметив, Северус начал им пользоваться.
Он брал его с собой в лабораторию. Клал на край стола. Иногда открывал. Иногда — нет. Он писал в нём формулы, списки ингредиентов, заметки о реакциях. Ничего личного.
Просто рабочая тетрадь. Каких у него были десятки.
Но почему-то эту он больше не оставлял на столе. Эту он всегда брал с собой.
Однажды вечером, после очередной встречи с Дамблдором, Северус вернулся в свои покои раздражённым и усталым.
Его руки дрожали, голова болела, а мысли были слишком громкими для тишины подземелья.
Он сел за стол, открыл блокнот и написал: «Я не должен был соглашаться».
Он сам удивился этим словам, и не потому, что они были правдой, а потому, что он позволил им выйти наружу.
С каждым новым днём Северус начинал использовать блокнот всё чаще:
«Она права насчёт валерианы. Её добавление до эфирного масла фиалки действительно вызывает нестабильность. Интересно, кто научил её этому?»
«Минерва снова смотрит на меня так, будто знает больше, чем говорит. Возможно, стоит быть осторожнее».
«Дамблдор слишком часто улыбается. Как будто уверен, что я не тот человек, которым был раньше. Возможно, он прав. Мне это не нравится».
«Я не могу позволить себе быть кем-то другим».
«Но иногда… хочется».
Через пару недель он уже не воспринимал этот блокнот как просто записную книжку. Он начал носить его с собой, а если оставлял в своих покоях, то проверял каждый раз, когда возвращался домой. Убеждался, что он на месте. Что никто его не трогал.
Он перестал проверять его чарами. Он доверил ему себя.
* * *
Он сидел в кресле у камина, держа блокнот на коленях, а перо в пальцах.
И сидел долго, не зная, как выразить свои мысли, и просто смотрел на алое танцующее в камине пламя.
Потом медленно провёл пальцем по кожаной обложке. Она стала мягче, или, может, это он стал менее жесток к тому, что держал в руках?
Собравшись с мыслями, Северус все же написал: «Я умею быть хорошим человеком, но пытаюсь быть достаточно плохим, чтобы выжить. Иногда это тоже сложно».
Он закрыл блокнот, положил его на кофейный столик и впервые за много лет почувствовал, что не один.
Таким образом, черная кожаная записная книжка из рабочей тетради постепенно превратилась в его самого тихого собеседника.
Не в человека. Не в голоса в голове. Не в призрака прошлого.
Просто страницы. Страницы, которые не кончались и на которых он мог быть собой.
Без маски.
Без страха.
Без необходимости быть кем-то другим.
* * *
Снейп больше не замечал, как часто открывает блокнот.
Он просто знал, что должен в нем писать.
Когда боль становилась слишком острой. Когда мысли начинали душить. Когда сердце напоминало о себе, как будто всё ещё билось.
Через три года после получения блокнота — Волан-де-Морт вернулся.
Он почувствовал это раньше, чем услышал от Дамблдора.
По боли в руке. По холоду в крови. По страху, который уже не покидал его даже во сне.
«Он вернется. Я чувствую его. Он будет искать меня. И я должен быть готов».
«Я дал клятву. Но не уверен, что она стоит того, чтобы снова терять тех, кто мне дорог».
«Если бы Лили знала… Если бы она увидела меня сейчас, то наверняка посчитала бы трусом. А может, поняла бы…»
Он писал о своей жизни, о своих страхах, о своей боли, о работе и с горечью, которую скрывал за маской презрения, писал о них, тех, кого давно прозвали «Золотое трио».
«Поттер — каждой бочке затычка. Он лезет везде и всюду, как будто это его предназначение. Как будто магия сама выбирает его. Интересно, он знает, что это проклятие?»
«Мисс Грейнджер сегодня задала вопрос, которого я не ожидал. Она начала понимать связи между ингредиентами и намерением. Назойливая, как всегда. Иногда мне хочется закричать. Иногда… хочу, чтобы она продолжала…»
«Уизли — бесполезный, но преданный. Это раздражает. Почему они всегда находят друг друга?»
Он писал о Гарри Поттере:
«Он слишком похож на Джеймса. Та же самоуверенность…»
«Иногда я ненавижу его за это. За то, что у него есть то, чего никогда не было у меня…»
«Но иногда я боюсь за него. Потому что он слишком много видел. И слишком мало знает о том, что ждёт впереди…»
Он писал о Роне Уизли:
«Он глуп. Но не безумно. Он верен. Но не героичен. Он просто… рядом. И этого достаточно для Поттера…»
«Неудивительно, что он выбрал именно его…»
Но больше всего он писал о Гермионе Грейнджер.
«Она не даёт мне покоя. Не своими выходками, а своим упорством. Как будто точно знает, что я что-то прячу, и пытается до этого докопаться…»
«Я говорю с ней грубо. Иногда сознательно. Иногда — потому что не могу иначе…»
«Она как приставший к брючине репей, не отстает. И я не знаю, радоваться этому или ненавидеть…»
«Иногда я ловлю себя на мысли: если бы Лили была мудрее, то она была бы такой, как Грейнджер. Упрямой. Честной. Верной. Слишком умной для своего же блага…»
«Интересно, она знает, что каждый третий старшекурсник с мозгами провожает ее заинтересованным взглядом? Но она, как та лошадь в шорах, не видит никого кроме них. Никого кроме драгоценного Поттера…»
«И я не понимаю, почему это вызывает у меня злость. Ведь она имеет право. Просто… Не так. Не с ним…»
* * *
Его внутренние конфликты разгорались вместе с пламенем войны.
«…Я не имею права на все эти мысли.
Я не имею права сравнивать её с Лили… Но не могу остановить это.
Они похожи.
Не лицами. Не голосами.
Духом.
Но Грейнджер делает, делает всё, что делает, не ради внимания. Не ради славы. А потому что считает, что так правильно.
Возможно, она действительно достойна лучшего мира…»
Однажды он написал:
«Интересно, если бы я был молод, и если бы всё было иначе…
Если бы не давал клятвы…
Если бы не был тем, кем стал…
Смогла бы она увидеть во мне человека?»
И гораздо позже, весной 1996 года, вернувшись из Больничного крыла, где сначала снимал проклятие с девчонки, нет, девушки Грейнджер, а потом, дождавшись, когда она очнется, и проведя диагностику, он записал судьбоносное:
«Она не боится меня. Она боится только того, что я позволю им умереть…»
❴✠❵━━━━⊶⊰⌘⊱⊶━━━━❴✠❵
День рождения Гермионы. Осень 1996 года.
Гриффиндорская башня. Утро. Первые лучи солнца пробиваются сквозь высокие окна, мягко касаясь стен и деревянных кроватей.
Гермиона проснулась рано. Не потому что выспалась, просто сердце забилось быстрее обычного — будто ощущало: сегодня что-то изменится.
Спальня была пустой, но на тумбочке у изголовья кровати лежала аккуратно сложенная записка:
Поздравляем, Всезнайка!
Ждем тебя в гостиной. Без тебя завтракать не пойдем.
И да, мы спрятали твой плед. Так что спускайся быстро.
Лаванда, Парвати.
Гермиона улыбнулась. Она никогда не была близка с девочками, тем приятнее было осознание: они помнят о ее празднике.
Когда она спустилась в общую комнату, ее встретили радостные крики и свист ее однокурсников и хлопки взрывающихся хлопушек, очередного гениального, как они сами считают, изобретения близнецов Уизли. Гермиона не успела и глазом моргнуть, как ее окружила толпа взбудораженных подростков.
— Эй, Гермиона! — окликнула ее Лаванда, широко улыбаясь. — Ты же не думаешь, что мы не позаботились о подарке, правда?
— Это от нас, — подключилась Парвати, протягивая имениннице аккуратно завёрнутую в упаковочную бумагу коробочку. — Не здесь, — строго предостерегла она, но глаза её лукаво блеснули.
Гермиона, поняв намек, развернула подарок.
Внутри лежал набор маггловских ароматических свечей и книга: «Справочник начинающего книжного червя».
— Вы серьёзно? — искренне рассмеявшись, спросила она. Девушку тронуло то, что две чистокровные ведьмы постарались и каким-то образом достали для нее маггловский подарок. — Это замечательно. Спасибо вам.
— Мы знаем, что ты любишь книги, — Лаванда закатила глаза, — но иногда даже тебе стоит немного расслабиться.
Следующим к ней подошел явно стесняющийся Дин Томас. Он всегда был тихим, особенно когда рядом были Рон и Гарри.
— Я не знал, что подарить, — начал он, когда Гермиона подняла на него взгляд. — Но заметил, что ты рисуешь на полях своих черновиков, когда делаешь заметки. Так что…
Он протянул ей толстый альбом для зарисовок — в твёрдом переплёте, с включенными страничками для записи своих мыслей.
— Это… очень мило, Дин. Спасибо.
— И да, — добавил он, слегка краснея и отвечая на дружеское объятие Гермионы, — если хочешь, могу научить тебя работать в угольной технике. У меня есть пара советов.
— С удовольствием, — ответила она искренне.
Чего Гермиона не ожидала, так это того, что поздравить ее пришли и нынешние семикурсники, будущие выпускники.
— Ну что, Грейнджер, — сказал один из них, и Невилл, стоящий в паре шагов от нее, улыбнулся, — мы тоже не могли остаться в стороне.
— Это от всех нас, — добавила девушка по имени Элизабет, протягивая ей маленькую шкатулку.
Внутри лежало перо с серебряным наконечником и надписью: «Для той, кто меняет мир словами».
— Оно усилено защитными чарами, — объяснил парень по имени Майкл. — Не ломается, не выскальзывает из рук. И, говорят, помогает сформулировать правильную мысль даже в самой стрессовой ситуации.
— Это слишком много, — прошептала Гермиона, чувствуя, как внутри всё сжимается от тепла.
— Нет, для тебя — самое лучшее. Мы уйдем, а ты продолжишь прославлять наш факультет, я уверена — ты станешь самой выдающейся выпускницей Хогвартса со времен старшего Уизли, если не самого Снейпа, говорят, он был тем еще всезнайкой, — смеясь и покачав головой, ответила Элизабет.
До того как вся радостная процессия тронулась в путь в Большой зал на завтрак, еще несколько ребят-младшекурсников успели робко подойти к Гермионе с поздравлениями и приятными подарочками типа сахарного пера или шоколадной лягушки.
Утро семнадцатилетия, а если учесть год пользования хроноворотом, то семнадцати с половиной летия Гермионы, удалось на славу.
Солнце играло на каменных стенах Большого зала, рассекая пространство лучами, которые падали на столы и растекались по ним теплыми лужицами.
Осень ещё успела вступить в свои права, и воздух был еще по-летнему теплым.
На столе перед Гермионой появился маленький кексик.
Один.
С одной праздничной свечкой и надписью «С Днём Рождения», коряво написанной магическим шоколадом.
— Это от эльфов, — уголками губ улыбаясь, пояснила Минерва, проходя мимо стола своего факультета. — Они сказали, что, несмотря на ваши прежние ошибки, вы «одна из немногих, кто помнит их имена».
Гермиона чуть не расплакалась.
Ближе к концу завтрака, как это бывало обычно, в зал влетели совы. Как всегда, с шумом и хлопаньем крыльев.
Её родители, как обычно, прислали открытку и аккуратно завёрнутую посылку.
Милая Гермиона,
Мы так гордимся тобой.
Независимо от того, где ты сейчас, знай — ты всегда дома.
Любящие тебя мама и папа.
Под открыткой был традиционный для их семьи подарок — книга: «Магия воспоминаний и влияние намерения на заклинания».
Идеально.
Ближе к обеду, выловив Гермиону в библиотеке, где она брала книги для подготовки очередного, как сказал Рон, «длинющего» домашнего задания, друзья радостно сообщили ей:
— У нас есть еще кое-что для тебя, — сказала Джинни, заговорщицки подмигнув.
— Что именно? — настороженно спросила Гермиона.
— Сюрприз, — ответила Луна, как будто это объясняло всё.
— МакГонагалл разрешила нам сходить в Хогсмид, — выпалил никогда особо не умевший держать язык за зубами Рон. — Правда, только на пару часов, но это лучше, чем ничего.
— И да, — Гарри усмехнулся, — ты должна быть готова к тому, что близнецы похоже что-то задумали.
«Три метлы».
Хогсмид.
За столом сидела компания самых странных, но самых близких друзей — тех, кто стал для Гермионы семьёй не по крови, а по выбору.
Гарри Поттер, молчаливый, с тёмными кругами под глазами, но всё равно улыбающийся — как будто каждый день его жизни был вызовом. Он держал в руках кружку грога и время от времени поглядывал на входную дверь, как будто ждал, что туда вот-вот зайдёт очередной враг или союзник — сложно сказать заранее.
Рон Уизли, с набитым ртом и вечным выражением лёгкого недоумения на лице, обсуждал с одним из близнецов новый товар из их магазина. Что еще они собирались продавать — никто не понимал, но Рон уже предложил использовать его как тестера. Похоже, это была ошибка.
Джинни, бойкая, как всегда, сидела чуть поодаль, болтая ногами и рассуждая вслух, почему маггловские телефоны так раздражают её старшего брата Перси. Она то и дело пинала Рона под столом, когда тот начинал слишком громко возмущаться чем-то, чего не понимал.
Луна Лавгуд, с непроницаемым выражением лица, рассматривала свой напиток сквозь стекло бокала, как будто ожидала, что он вот-вот заговорит. Иногда она шептала что-то себе под нос о невидимых существах, которые, по её словам, тоже праздновали день рождения Гермионы. Но никто уже не удивлялся — все давно привыкли, что Луна видит мир иначе, чем остальные. И, возможно, лучше.
Фред и Джордж, как обычно, вели себя как два солнечных лучика, готовых пробиться сквозь любую серьёзную ситуацию. Они были одеты в одинаковые мантии, украшенные мерцающим узором, который менял цвет каждые десять секунд.
Невилл Лонгботтом, сидя, теребил край скатерти и улыбался. Он всегда был тем, кто не любил быть в центре внимания, но сегодня, в день рождения Гермионы, он старался держаться поближе к ней — как будто хотел запомнить этот момент.
Он уже давно перестал быть тем застенчивым мальчишкой, который постоянно терял жабу или забывал заклинания. Теперь он знал каждое растение и легко мог провести полноценную лекцию по травологии и даже научился говорить уверенно — правда, только если чувствовал себя в безопасности. А сегодня он чувствовал себя в безопасности. Рядом с ним были его друзья.
Гермиона же… Она сидела посередине, как центр мира, вокруг которого всё вертелось.
Не потому что хотела внимания, а потому что просто была самой собой — настоящей, даже в этот сумасшедший день.
И пусть Рон иногда ворчал, что она слишком много знает, пусть Фред говорил, что она — «живой учебник с волосами», а Джинни уверяла, что она слишком часто задаёт вопросы и мучает ими учителей, но сегодня, в её день рождения, они все знали одну простую истину:
Без Гермионы этот мир стал бы гораздо менее интересным местом.
Выпив пару бокалов сливочного пива и прочистив горло, Рон наконец достал из сумки старый свитер, который явно собирался подарить, но всё ещё не решил, как это сделать с достоинством.
Гарри сидел рядом с лучшим другом, держа в руках маленький футляр.
Луна и Джинни переглядывались, явно что-то замышляя.
— Не смейтесь, — предупредил Рон, протягивая ей свитер, — мама заставила меня связать его. Я не виноват, что он вышел… немного больше, чем я ожидал.
— Он прекрасен, — соврала Гермиона, пряча улыбку. — Просто идеальный размер для зимней экспедиции в Арктику.
— Мы нашли тебя еще кое-что стоящее, — Гарри протянул футляр. — Это от нас с Роном.
Внутри лежала маленькая, но очень красивая золотая заколка для волос — в виде совы. Маггловская вещь, но с явным магическим напылением.
— Если хочешь, ее можно будет заколдовать, но ты же знаешь, мы не сильны… — улыбнувшись и облегченно выдохнув, добавил Рональд. Ему явно полегчало от поступка Гарри, ведь на самом деле это был только его подарок, но он все же решил помочь ему, Рону.
— Вы слишком добры, — прошептала она, чувствуя, как внутри что-то потеплело.
Потянувшись через стол и обняв ее, Гарри торжественно заявил: «С Днём Рождения, умница. Ты всё ещё слишком много знаешь, но без тебя я бы уже сто раз умер».
Рон, успев снова набить рот, вставил свои пять копеек: «Или хотя бы получил выговор за неправильное произнесение заклинания».
Гермиона, как и все присутствующие, искренне рассмеявшись, ответила лучшим учительским тоном: «Вы двое — чума на мою бедную голову, но я вас люблю».
Настала очередь близнецов, и Фред, подняв бокал огневиски, не менее торжественно, возможно, даже пафосно, выдал:
— А мы тебе принесли… барабанная дробь…
Брата по традиции перебил Джордж:
— …ещё один учебник!
И оба хором закончили: «По зельям!»
Гермиона, неумело изобразив ужас — кто в здравом уме мог предположить, что она не обрадуется новой книге, даже по зельям? — на лице, всплеснув руками, воскликнула:
— Что?! Вы издеваетесь?
Первым отреагировал Фред:
— Не переживай. Мы добавили туда несколько своих рецептов. Например: «Как сделать волосы профессора Снейпа чуть менее жирными».
Джордж не отставал:
— Правда, эксперимент провалился. Но зато теперь у нас есть флакончик с прекрасным воспоминанием того, как он выглядит с зелёной шевелюрой.
— Я не уверена, что хочу знать, где вы взяли его волосы, — простонала героиня вечера.
Тут заговорил Невилл (тихо, но серьёзно): «Я тоже кое-что приготовил. Надеюсь, тебе понравится».
Он протянул подруге аккуратно завёрнутый свёрток. Внутри, как неудивительно, тоже оказалась книга, но на этот раз старинная, явно взятая из родовой библиотеки Лонгботтомов: «Магические травы и их влияние на эмоциональное состояние волшебника».
Ее обложка была изрядно потёрта, а страницы пахли лавандой и чем-то домашним.
Гермиона была тронута всей душой, но, подозревая, что книга достаточно древняя и явно ценная, попыталась вернуть ее Невиллу:
— Невилл… Это замечательно. Она замечательна, но я не могу ее принять… Она принадлежит твоей семье… — Но Невилл, покраснев, все же уверенно перебил ее:
— У нас две таких книги, одна принадлежала мне с первого курса и одна дядюшке Энджи. Он подарил мне свой экземпляр этим летом. Мне хватит и одного. И, честно говоря, с выбором подарка мне помогла бабушка. Она сказала, что если кто-то хочет понять мир, то должен начать с самого себя.
— Очень мудро. Особенно для человека, которого преследовали драконы, — промурлыкала Луна.
— Погоди, кто кого преследовал? — это был Рон.
— Драконы. Они были невидимыми. Но они были.
— Ты когда-нибудь просто скажешь что-то, что можно понять без трёх дней медитации? — подмигнув, спросил у Луны Фред.
— Может быть. Когда вы перестанете спрашивать.
Явно распираемая эмоциями Джинни перебила открывшего было рот брата:
— Ну, у нас тоже есть подарок. И да, это не учебник. Хотя, если честно, мы подумали, что это тоже может пригодиться. Особенно если ты решишь начать создавать свои собственные заклинания. Или вести дневник.
— Или общаться с кем-то через пространство и время, — мечтательно пропела Луна.
Гермиона (подозрительно): «Через «пространство и время»?»
Джинни, закатив глаза, весело фыркнула:
— Не обращай внимания. Она всё ещё переживает после того, как видела, как мозгошмыги преследовали одного из её друзей по имени Крис.
— Это был мой кузен.
Гермиона, всё ещё недоумевая, пробормотала: «Ага… Ну, спасибо вам. Что бы это ни было», — и, приняв аккуратно завёрнутую коробочку, открыла ее.
Внутри оказалась красивая записная книжка в чёрной кожаной обложке с плотными страницами и надписью на обложке золотыми буквами: «Для того, чтобы помнить, даже когда мир забудет».
Погладив подушечками пальцев теплую и приятную на ощупь кожу, именинница задумчиво прошептала:
— Странно… Кажется, где-то я это уже видела.
Луна блаженно улыбнулась:
— Он тебя ещё удивит…
Гермиона, очарованная блокнотом, — подарок явно удался, — начала перелистывать страницы.
— Ого… Их бесконечно много.
Фред с ухмылкой и тоном специального специалиста выдал: «Такие блокноты обычно дарят тем, кто ведет секретную переписку или готовит госпереворот».
Джордж тут же добавил: «Надеемся, ты выберешь второе».
Джинни, раздав каждому брату по оплеухе, объяснила подруге:
— Вроде бы на такие блокноты накладывают специальные заклинания типа чар расширения пространства, но только для записных книжек. Чтобы они никогда не заканчивались. Мы подумали, что тебе понравится. Для заметок, для проектов… Или, ну знаешь, для всего остального.
Гермиона, по очереди чмокнув в щеку каждую из девушек, еще раз бережно погладив кожаную обложку, аккуратно убрала блокнот в сумку.
— Он прекрасен. Большое спасибо.
* * *
Позже, ночью, в общей гостиной Гриффиндора, когда все уже начали расходиться по спальням, Гермиона достаёт свой новый блокнот и пишет в нем первую строчку:
19 сентября 1996.
Это был чудесный день…
* * *
А в этот самый момент, глубоко в подземельях, в каменных покоях, профессор Снейп сидит за своим столом с пером в руке и шокированно наблюдает за тем, как на странице его собственного блокнота проявляются чужие, написанные кем-то другим слова.
❴✠❵━━━━⊶⊰⌘⊱⊶━━━━❴✠❵
Подземелья Хогвартса.
Северус вернулся поздно.
Коридоры замка были пусты, как всегда после отбоя. Древние, ровесники самой школы, факелы мерцали на каменных стенах, отбрасывая на такой же каменный пол длинные тени, которые, извиваясь подобно змеям, сопровождали декана Слизерина до самых его покоев, будто замок знал — его обитатель устал и не только телом, но и душой.
Он прикоснулся к двери, тенью скользнул в покои и с тихим щелчком отгородился от окружающего мира. На автопилоте провёл ладонью по краю дверной рамы — установил обереги и следилки. А дальше что? А ничего. Его встретила его вечная спутница — тишина, разбавляемая приглушённым треском вспыхнувших в камине поленьев.
Северус вяло сбросил мантию с плеч. Ткань безвольно растеклась по полу. Минутой позже к ней присоединился сюртук.
Пусть лежат. Сегодня ему было всё равно.
Ботинки стянул с усилием — ноги ныли от долгого дня, проведённого в беготне по школе и выслуживании перед одним сумасшедшим, называющим себя лордом.
Шейный платок ослабил не глядя. Носки уничтожил взмахом руки. Каменный пол блаженно прильнул к разгоряченным ступням. Запонки вернулись на свое место — чайное блюдце (одна из немногих вещей его матери, которая дожила до наших дней и которую он забрал из Тупика, когда нанялся профессором в Хогвартс) на книжной полке. Закатал рукава рубашки, расстегнул пару верхних пуговиц. Тяжело, но облегченно вздохнул.
Движения механические. Привычные. Как будто каждый вечер повторял один и тот же ритуал, хотя почему «как будто», так оно и было за редкими отличиями.
Прошел к бару, налил себе виски. Глотнул. Закрыл глаза. Обжёг рот. Потом пустой желудок. За ужином кусок в горло не лез.
Тяжело — нет, не опустился, а не изящно, не красиво, не по-слизерински изысканно плюхнулся в кресло, вытянул гудящие ноги, откинул голову на спинку и закрыл глаза. Перед внутренним взором снова всплыл их с Люциусом последний разговор.
Впервые за много лет тот выглядел и говорил как человек, который уже начал терять себя. Или, возможно, вновь обрёл ту часть, которую всегда ненавидел в себе.
— Мы должны быть готовы, — твердил он дрожащим голосом. — Он хочет, чтобы мы снова служили ему, и мы должны… Должны…
И в этом «должны» слышалось что-то больное. Что-то, что не имело ничего общего с преданностью, но имело с желанием быть замеченным. Одобрённым. Извращённо любимым, а потому живым.
Северус тогда ничего не ответил. Только медленно кивнул, как будто соглашаясь с другом, хотя на самом деле подумал: «Он скоро перестанет быть собой».
Люциус Малфой — великий стратег, холодный манипулятор, мастер игры — стал рабом воспоминаний и страхов, доведших его до Азкабана. И то, что в нем не успел сломать Волан-де-Морт, наверняка доломает тюрьма и ее стражи.
Северус отхлебнул ещё виски. Тепло вновь разлилось по венам, но не согрело.
— Война на пороге, — пробормотал он, глядя в потолок. — Или, может, она никогда с него и не сходила…
Его взгляд упал на стол, заваленный бумагами. Где-то под ними в потайном ящике, встроенном в столешницу, был спрятан когда-то подаренный ему блокнот, давно ставший его личным дневником. Он не открывал его уже как неделю, не мог найти в себе ни физических, ни моральных сил для откровенных разговоров по душам, но сегодня он собирался это исправить. Мысли переполняли его и давили на душевный клапан, грозя ему нервным срывом, который он никак не мог допустить.
Северус плеснул в бокал еще порцию виски и провёл рукой по лицу.
— Это становится опасно, — произнёс он и, встав, подошёл к фальш-окну. Ночь была тёмной, но не спокойной. Даже воздух казался наполненным ожиданием. — Я больше не твой, — он неосознанно коснулся метки, — больше не твой.
В один глоток опустошив толстостенный бокал и с гулким стуком поставив его на подоконник, Северус направился к столу, медленно выдвинул стул, уселся и, небрежно взмахнув рукой, достал из-под груды проверенных и нет домашних работ потёртый кожаный дневник, приготовил перо и попытался собраться с мыслями.
Не отрывая взгляда от пляшущего в камине огня, Северус машинально раскрыл его на первой чистой странице. Его пальцы слегка задрожали — не от напряженности прошедшего дня или страха Люциуса, без спроса поселившегося у него под ребрами и с того самого дня отказывающегося его покидать, нет. Северус еще не понимал, что конкретно, но за неделю что-то явно изменилось. На него резко, как сошедшая лавина, накатило осознание — он не первый, кто сегодня касался этого блокнота.
Перо зависло над листом. Животное чутье, мертвой хваткой вцепившееся в его легкие, пытающиеся орать, но выдыхающие лишь странно хриплое: «ОПАСНОСТЬ!», боролось в Северусе с желанием, жизненной необходимостью продолжить доверять хоть кому-то, чему-то в своей никчемной жизни.
Он закрыл глаза, собираясь с мыслями. О Тёмном Лорде. О Люциусе. О Дамблдоре. О Поттере и его дружках. О юных слизеринцах, которых он должен сберечь, но не сможет. О долбанной язве желудка, которая не дает ему нормально питаться, а он и так никогда не блистал упитанностью.
Вдруг что-то, возможно, проведение, словно шлепнуло его по затылку, и он открыл глаза — ровно в тот момент, когда блокнот ожил.
Буквы появлялись на странице, будто их писала невидимая рука. Медленно, буква за буквой, проступили слова:
19 сентября 1996.
Это был чудесный день…
Северус замер. Сердце пропустило удар. Спину окатило волной холодного пота. Волосы на затылке встали дыбом.
— Это невозможно, — прошептал он, но голос его звучал неуверенно даже для него самого.
Он с первого взгляда узнал этот почерк. Чистый. Четкий. Назойливо бесячий своей правильностью.
Грейнджер.
— Какого хрена…
Перо в руке задрожало. Северус почувствовал, как что-то внутри оборвалось и рухнуло в пятки. Как будто дверь, которую он годами держал запертой на все замки, вдруг начала отчаянно трещать под чьими-то ударами. На месте его удержала только неимоверная сила воли и отточенная годами шпионажа окклюменция.
Всё, что он себе позволил, — это лихорадочно пролистал страницы своего дневника.
Годы размышлений. Заметки о зельях. Мысли о Дамблдоре и Лорде. Сокровенные строки о прошлом. Надежды на невозможное будущее. Мысли о самой Грейнджер. То, чего он себе не позволял произносить вслух.
Она это видела?
Каждое слово, которое он написал, — каждая мысль, каждый тяжелый вздох, каждый стон боли — теперь могли оказаться в руках подружки Поттера.
— Блядь!!!
Северус швырнул дневник на стол, будто тот обжег его, с такой силой, что кипа разбросанных по нему бумаг взметнулась в воздух и рассыпалась по полу с театральностью маггловской мелодрамы. Наконец выйдя из себя и вскочив на ноги, он, как раненый зверь, несколько минут метался по комнате, вцепившись пальцами в сальные черные волосы и до крови прикусив внутреннюю сторону щеки. Пару минут спустя, а возможно, и не пару, Северус остановился в полушаге и в попытке выплеснуть переполняющие его через край эмоции с размаха ударил кулаком в стену, после чего мысленно досчитал до десяти и, шумно выдохнув через нос, вернулся к столу. Дневник спокойно лежал там, где он его оставил, и смотрел на него, будто издевательски улыбаясь.
— Это нельзя так оставлять. Это опасно. Это… слишком личное.
Резким движением он схватил блокнот и направился к камину.
Пламя ждало. Одно движение — и всё исчезнет.
Но…
Северус замер. Пальцы побелели от напряжения, но так и не разжались.
Что-то внутри него отчаянно сопротивлялось. Не просто инстинкт выживания. Не просто страх быть раскрытым.
Нет, это была глубоко укоренившаяся и тщательно скрываемая даже от самого себя боль — боль от мысли, что он должен уничтожить единственный подарок, который ему когда-либо делали не из страха, корысти или необходимости. Боль от того, что его опять вынуждают отказаться от чего-то важного, чего-то, ставшего ему дорогим, родным.
Северус почувствовал себя Миллиганом, про которого когда-то давно читал. Его сознание словно разрывалось на части, и каждая из них хотела, нет, требовала, чтобы он принял нужное именно ей решение.
— Я должен уничтожить его. Я не могу позволить ей узнать обо всем. Не таким образом. Не сейчас.
— Но… но, если она уже начала писать… а Альбус еще не прорывается через камин… то, возможно, она не знает о связи… — рассуждала часть, отвечающая за логику.
— Нет! Нет и нет! Это исключено. Ты сошел с ума, если серьезно обдумываешь эту возможность, — цинично рычал привычный всем окружающим профессор Снейп.
— А если она будет и дальше писать, то, возможно… я смогу просто… наблюдать. Убедиться, что она ничего не поняла. Или… наоборот, поняла слишком много. Смогу присматривать за троицей со стороны, для их же блага, — шептала слабым голосом надежда.
— Ты слабый ничтожный ублюдок, Снейп, — прошипел Северус себе сквозь плотно сжатые зубы, но блокнот все же вернул на место. В тайник. Туда, где он хранился годами.
* * *
Часы пробили три часа ночи, когда Северус, чувствуя себя побежденным и выжатым, как лимон, покинул гостиную и медленно прошел в спальню. Комната встретила его гробовым холодом и такой же тишиной. Ледяной каменный пол обжег босые ноги. Маленький камин он разжигать не стал — слишком много света, слишком мало желания притворяться, что он контролирует происходящее.
Он разделся, безразлично бросил одежду на стул так, как будто она больше ему никогда не понадобится, и, бросив быстрый взгляд на открытую дверь ванной, забрался в постель. Но не для сна, он все равно не смог бы уснуть, это было ясно с самого начала.
Мысли роились в его голове, как пчёлы вокруг разоренного улья.
Грейнджер. Дневник. Дневник. Грейнджер. Дневник и чертова Гермиона Грейнджер.
— Почему именно я? — прошептал он в темноту, обращаясь ни к кому конкретно. Возможно, к ночному Хогвартсу, который никогда ему не отвечал, но всегда внимательно его слушал?
Северус, та его часть, которая была всего лишь человеком из плоти и крови, без железного стержня в заднице (таким был профессор, Мастер зельеварения и Пожиратель Смерти Северус Тобиас Снейп), проклинал себя за слабость, но вновь и вновь прокручивал в голове нафантазированные им же картинки: Грейнджер, склонившаяся над страницами блокнота, держит в руках его записи, как будто это не просто заметки о зельях и откровенные мысли несчастного человека, а священные писания. Он представлял себе, как её глаза загораются, как будто она нашла ключ от пресловутого ящика Пандоры.
И он до зубного скрежета ненавидел себя за то, что это ему нравилась эта его фантазия, нравилась так, что вариант «Грейнджер открывает блокнот, находит записи, узнает его почерк и бежит сдавать его своим дружкам» он даже не рассматривал.
Нет, всё было даже хуже — эта фантазия его будоражила, возбуждала.
Не в физическом смысле, конечно. Но в том, что кто-то, умная, мудрая не по годам и, что важно, совершеннолетняя девушка (весь педагогический состав за завтраком гудел о том, что умница Грейнджер отмечает семнадцатилетие), сможет, если ему чертовски повезет — а ему никогда не везло, — заглянуть за его «обложку» и хотя бы ознакомится вкратце с его содержанием. Его извращенно грела мысль, что он больше не будет один вариться в котле своей проклятой кем-то всевышним жизни, что кто-то пусть и против своей воли (против ли?) окажется с ним в одной упряжке. Что если он правильно разыграет карты, то Альбус ничего не узнает или спустит всё на тормозах, как обычно, когда дело касается его драгоценного Поттера.
Сначала Северус перевернулся на один бок, потом на другой, затем обратно на спину, подтянул одеяло повыше, потом отбросил его в сторону. Разбитые костяшки пальцев ныли. Подушка была то слишком жёсткой, то слишком мягкой, то вообще была лишним предметом в его холостяцкой спальне — сон упорно не шел, и Северуса окатило новой волной ненависти к себе и своей жалкой жизни.
— Она не должна узнать больше, чем уже знает, — пробормотал он, но в глубине души, если быть честным, сам себе не поверил. Если она прочтет его записи, не останется ничего, чего бы она не узнала. — Я буду следить за ней. За каждым её шагом. Каждым словом, каждым взглядом. Каждой новой записью в дневнике.
Его воспаленный разум тут же принялся составлять план:
✦ Она обожает книги, значит, надо усилить чары наблюдения в библиотеке. Заодно самому поискать информацию о дневниках.
✦ Проверить, нет ли других артефактов, с ними связанных.
✦ Убедиться, что они не попадут в руки девчонке.
✦ Следить за каждым шагом ее горе-дружков и поведением Альбуса.
✦ А если она начнёт задавать вопросы, которые ей не следует задавать…
И тут его мысль, с визгом затормозив, разбилась о стену логики.
Потому что он не знал, что тогда делать.
Стереть ей память? Попытаться успокоить? Признаться? В чем? И кому? Ей или Альбусу?
Эти мысли вызывали почти физическое отвращение.
Северус сгреб в охапку подушку, снова перевернулся, теперь уже на живот, и уткнулся лицом в холодную ткань. Его рука вытянулась, нащупывая место рядом с собой — автоматически, по старой школьной привычке. Но там, как и всю его жизнь, не считая «замечательных» первых школьных лет, было пусто.
Еще несколько часов он проворочался, буравя взглядом бездонных черных глаз потолок, который в темноте казался входом в другой мир. Мир, в который он не готов был войти.
И так, без единой минуты сна, он переждал, просуществовал еще одну ночь.
Утро пришло одно, где-то по дороге потеряв милосердие.
Северус поднялся с постели потому, что его тело, истощённое и разбитое, не могло больше оставаться в лежачем положении. Он встал с кровати, подобно дряхлому старику, суставы которого ныли, голова раскалывалась, а глаза горели от недосыпа и раздражения. Принял душ, не чувствуя температуры воды. Доносящийся из гостиной до его чуткого обоняния запах кофе звучал как насмешка. Он не хотел пить, не хотел есть. Он не хотел говорить. Он не хотел покидать своих покоев, не хотел видеть никого — особенно ту, которая стала его новой проблемой номер один.
Но сегодня, впрочем, как и вчера, и завтра, и через неделю, он не мог позволить себе такую роскошь, как потакание своим желаниям. Сегодня был один из тех дней, когда всё в его жизни снова должно было измениться. Когда взгляды будут брошены, слова будут сказаны, границы — нарушены.
Войдя в гостиную, Северус накинул на плечи почищенную Динки мантию, залечил разбитые костяшки пальцев, провёл рукой по еще слегка влажным волосам — бесполезный жест, но он хотя бы создавал видимость порядка — и направился в Большой зал.
* * *
Его лицо было маской. Холодной, бесстрастной. Как обычно. Но внутри он горел. От усталости. От страха. От чего-то, чему так и не смог дать названия.
Первым, кого он увидел, войдя в зал, естественно, — ему никогда не везло, — была Гермиона Грейнджер.
Она сидела за гриффиндорским столом, погружённая в чтение. Из лежащей рядом с ней сумки торчал его — нет, его, его дневник лежал у него в кармане, — торчал угол ее блокнота.
Разумеется.
* * *
Всю следующую неделю — в коридорах, в классе зельеварения, в Большом зале и на пришкольной территории — Северус внимательно наблюдал за Гермионой.
Ждал реакции. Намёка. Слова. Одного единственного неверного взгляда.
Проклятия или благословения.
Но Грейнджер ничем себя не выдавала. Разве что выглядела немного задумчивой, но не более того.
С той самой ночи она не написала в блокноте больше ни слова, но Северус, не привыкший оставлять что-то на самотек, решил, что продолжит наблюдать.
— Возможно, Поттер опять во что-то влип и она занята им и потому ещё ничего не заметила, — пробормотал он однажды вечером сидя перед своим камином.
Он будет осторожен. И, возможно, только возможно, однажды напишет что-то первым.
Не для того, чтобы открыться ей, нет, для того, чтобы проверить — сможет ли она открыться, довериться ему и сможет ли он помочь ей выжить в грядущей войне.
Он чертовски устал быть шпионом.
Он больше не мог быть только бездушным преподавателем, молча провожающим своих учеников в последний путь. Он хотел спасти хоть кого-то, а Грейнджер как никто была достойна жизни. За Поттера боролся целый Орден Феникса во главе с самим великим Альбусом Дамблдором, за Уизли в любой момент стеной встанет целый клан таких же, как он, рыжеволосых чистокровных волшебников… Драко… Что говорить о младшем Малфое, да, его отец адски облажался, но у него была Цисси. У гениальной же магглорожденной была мишень на груди, и не было никого, кто прикрыл бы ее собой.
Он — человек, который хотел быть услышанным. Хотя бы раз в своей проклятой жизни.
И если для того, чтобы его услышали, поняли, что он живой из плоти и крови, такой же, как все, слабый человек, нужно впустить в свою жизнь всезнайку Грейнджер — так тому и быть.
❴✠❵━━━━⊶⊰⌘⊱⊶━━━━❴✠❵
На протяжении вот уже нескольких дней Гермиона не находила себе места.
Ее мучил внутренний зуд — тот, который возникает, когда чувствуешь чужой взгляд, сверлящий твой затылок, но не находишь никого смотрящего прямо на тебя. Это чувство было ей знакомо ещё с первых дней обучения в Хогвартсе: тогда оно предупреждало Гермиону о том, что профессор Снейп уже заметил, как кто-то из ее однокурсников тянется за неправильным или лишним ингредиентом для зелья.
Теперь оно вернулось, но стало другим. Не столько угрожающим, сколько… пристальным. Цепким. И — странное дело — чуть ли не болезненно личным.
Она сидела за гриффиндорским столом в Большом зале, делая пометки в своём конспекте по трансфигурации, когда зуд усилился так, что стало невозможно его игнорировать. Гермиона подняла голову, и невольно её взгляд встретился с его.
Профессор.
Северус Снейп сидел на своём обычном месте — в конце учительского стола, почти вне света от факелов, — но его глаза были направлены на неё. Не на еду. Не на слизеринский стол. Не на других преподавателей.
На неё.
Гермиона почувствовала, как внутри всё напряглось, но не отвела взгляда первой — не потому, что хотела выиграть эту немую дуэль, а потому что не могла. Что-то в его взгляде держало её. Профессор выглядел так, словно видел не просто ученицу, а объект — зелье или том — и теперь пытался понять, стоит ли попытаться его изучить.
— Ты в порядке? — спросила Джинни, заметив, как Гермиона побледнела.
— Да, конечно, — ответила она, сделав глоток чая, чтобы прикрыть замешательство. — Просто… немного устала.
Это была правда. Вот только не вся. Всей правды она не знала, и от этого чувства ее просто корежило. Гермиона не могла позволить себе незнание, не сейчас, когда конец привычного магического мира маячил на горизонте. А потому после ужина она традиционно направилась в библиотеку — святилище для ищущих знаний и убежище для тех, кто хочет побыть один или хотя бы казаться занятым. Но даже там она чувствовала чье-то присутствие.
Не физическое — никто не вошёл вслед за ней. Но чье-то присутствие все же скользило меж книжных полок, проверяя, не выйдет ли она за рамки дозволенного.
Гермиона не находила себе места.
Это одновременно пугало ее и притягивало.
Она пыталась сконцентрироваться на учебе, на домашнем задании по защите от темных искусств, но каждый раз, когда взгляд задерживался на черной кожаной обложке, внутри что-то ёкало. Не болью, не страхом — чем-то более тонким, почти нежным. Как будто блокнот знал её. Или, что страннее, она знала его.
Он лежал перед ней открытый, пустой, если не считать одной единственной записи от девятнадцатого сентября, и странный. Каждый раз, когда Гермиона закрывала его и разглядывала, он выглядел распухшим, так словно как минимум треть его была исписана и имела какие-то вложения типа закладок и записок, но стоило его открыть — иллюзия исчезала, и ее встречали девственно чистые страницы.
Гермиона провела пальцем по своей записи, зачем-то снова и снова перечитывая эти ничего не значащие слова. И снова еле уловимое тепло, но никакого явного отклика. Только ощущение, будто за этой фразой пряталось что-то важное. Что-то, что она когда-то знала, но забыла.
— Это простой блокнот, — пробормотала она себе под нос.
Но почему тогда каждый раз, когда она его закрывала, он казался ей таким наполненным? Как будто за обложкой скрывалась целая жизнь, написанная кем-то другим, но для неё.
Она закрыла его.
И снова — ощущение: внутри что-то есть. Записи. Письма. Закладки. Заметки. Рисунки. Что-то живое.
Открыла — пустота.
* * *
Через неделю после дня рождения Гермиона поймала себя на мысли, что загадка блокнота стала ее навязчивой идеей. Слишком часто он оказывался у нее в руках. Слишком часто она ловила себя на том, что гладит его обложку и этот жест дарит ей успокоение. И что особенно пугало ее — она часто, слишком часто вспоминала Снейпа. Не его колкие слова на уроках. Не его презирающий учеников взгляд. Просто… сам факт его существования.
Это было нелепо.
Он не был ей близок. Он был едким, холодным, раздражающим, грубым, скверным мужчиной. Она не питала к нему ничего, кроме профессионального уважения, как ни крути, а у него было чему поучиться.
Но почему тогда ей казалось, что в последние дни он ждет от неё чего-то большего, чем просто хорошо написанное эссе?
* * *
В предхэллуинские выходные Джинни с Луной практически силой вытащили Гермиону на прогулку по Хогсмиду. Джинни хотела заглянуть в магазин братьев, Луна — встретиться с отцом. Гермиона же решила воспользоваться возможностью и пополнить запас перьев и чернил. Расставшись с подругами у дверей «Трёх мётел», она отправилась в лавку письменных принадлежностей, радостно предвкушая последующий поход во «Флориш и Блоттс».
Магазин был небольшим, уютным и пах чернилами, старой кожей и пылью. Гермиона медленно прошла вдоль стеллажей и витрин, рассматривая перья, чернильницы, магические блокноты с изменяющими цвет страницами. И вдруг что-то внутри неё изменилось.
Ее не окатило волной боли, глаза не застелила пелена видения, и по спине не побежал табун мурашек. Это был просто… запах.
Запах трав и камня. Запах подземелья. Запах чего-то старого. Знакомого.
Запах — неожиданно — ее чёрного кожаного блокнота.
Она резко остановилась. Продавец, заметив, что Гермиона замерла посреди прохода, спросил:
— Мисс, вы в порядке?
— Да, — ответила она, но голос ее дрогнул. — Просто… кое-что вспомнила.
Но вот что?
Отложив эту мысль на потом, Гермиона сосредоточилась на цели своего визита — перьях, чернилах, пергаменте. Остаток дня пролетел незаметно, она купила новую книгу, пару сахарных перьев, поболтала с близнецами Уизли в их магазине и пообедала в «Трёх мётлах» в компании ближайших друзей. Но ничто не длится вечно, и выходной подошел к концу, оставив после себя сладкое послевкусие сливочного пива и приятную тяжесть в ногах. Спать не хотелось от слова совсем, и Гермиона, решив почитать новую книгу, удобно устроилась в общей гостиной. Она сидела в своем кресле в углу зала, укрытая пледом, с чашкой тёплого какао в руках. Блокнот лежал рядом с ней на столике. Она подумывала превратить его в читательский дневник, а потому держала под рукой. Ведь никогда не знаешь, когда и в какой книге тебе попадется что-то стоящее быть записанным и сохраненным.
Ничего не предвещало, но память человеческая — вещь непостижимая, и именно в этот момент такой долгожданной расслабленности она, как по щелчку пальцев, вспомнила.
Лето 1992 года. Косой переулок.
После первого курса, после всего, что случилось, Гермиона чувствовала себя виноватой. И не из-за того, что они нарушили кучу школьных правил и невольно погубили Квирелла — это была необходимость, нет, как ни странно, она чувствовала вину перед профессором Снейпом. Они были неправы, считая его главным злодеем, а он был прав, пристально за ними следя, и даже пытался спасти Гарри во время квиддичного матча. А она, глупая девчонка, в своей самоуверенности сожгла его мантию.
Гермиона долго думала, как загладить вину, и в конце концов пришла к выводу, что нужно что-то подарить профессору взамен его мантии. Что-то, что не выглядело бы слишком личным, но всё же… Что-то, что показало бы ему: она ценит его работу. Его преданность. Его знания. Так через пятнадцать дней после возвращения домой на летние каникулы Гермиона уговорила маму сводить ее в Косой переулок.
Она шла по улице в раздумьях, прикусив нижнюю губу, внимательно разглядывая витрины магазинов — выбрать подарок для самого профессора Снейпа — это вам не Рональду с гостинцем угодить.
— Мисс Грейнджер, — окликнул ее голос. — Что вы здесь делаете? Вы одна?
Она вздрогнула и, обернувшись, облегченно выдохнула. Перед ней стоял директор Дамблдор в сиреневой с цветами мантии.
— Здравствуйте, директор. Эмм, нет, конечно, нет. Мама с миссис Уизли ждут меня в кафе мадам Паддифут. Мне… мне нужно кое-что купить.
— Интересно, — директор погладил бороду. — Вы ищете что-то определённое?
— Просто… Я хотела что-нибудь подарить профессору Снейпу. После того как… — Гермиона запнулась и, сама не понимая почему, выдала старому волшебнику всю правду: — После того как сожгла его мантию.
Дамблдор улыбнулся — мягко, но с каким-то сожалением.
— Вы знаете, мисс Грейнджер, Гермиона, есть поступки за которые не стоит извиняться, но они все же стоят внимания. Я уверен, вы выберете что-то, что профессор Снейп обязательно оценит.
Альбус кивнул, безмолвно приглашая Гермиону продолжить путь, и двинулся вперед. Она поспешила его догнать и, чтобы как-то разбавить неловкое молчание, задала директору, как ей тогда казалось, очень продуманный вопрос, ведь он действительно должен был что-то знать о своих работниках.
— Директор, вы же давно знаете профессора Снейпа, — Дамблдор бросил на нее веселый взгляд, и Гермиона, воодушевившись, продолжила: — Может быть, вы подскажете мне, что может… хммм, — она снова запнулась, как будто слова «радость» и «Снейп» от природы не могли существовать в одном предложении, — его порадовать?
Альбус, остановившись, внимательно смотрел на нее около минуты и вынес свой вердикт: «Конечно, мисс, я вам помогу. Северусу довольно редко что-то дарят, и ваш порыв достоин уважения. Пойдемте, нам нужно в канцелярскую лавку».
Там директор внимательно прошелся меж стеллажей, словно искал что-то определенное, и, выбрав блокнот в черной кожаной обложке, протянул его Гермионе. Гермиона, скрупулёзно его осмотрев и придя к выводу, что в этом есть смысл, ведь блокнот — вещь нужная любому профессору, а профессору зельеварения тем более, куда-то же нужно записывать все разработки и рецепты зелий, — удовлетворенно кивнула то ли самой себе, то ли профессору Дамблдору и, выбрав в подарок маме красивое фазанье перо, двинулась к кассе, где ее ждало разочарование. Блокнот оказался ей не по карману, но и тут ей на помощь пришел директор. Не принимая никаких возражений, он оплатил покупку и, по-джентльменски открыв перед ней дверь, вывел Гермиону на улицу.
— Спасибо, директор, — Гермиона искренне поблагодарила Альбуса и, покраснев, тут же поспешила добавить: — Я обязательно верну вам всё до последнего сикля. Родители дают… — но была мягко перебита директором.
— Не стоит беспокоиться, Гермиона. Мне не нужны ваши деньги, деньги вообще никогда не играли для меня какой-то особой роли. Кроме того, помогать всегда приятно. А помогать такой добросердечной юной мисс — тем более.
Гермиона собралась уже идти на общественную совятню, когда в ее не по годам развитой головушке родилась рационально-гениальная мысль: директор же живет в школе… И она, переступив с ноги на ногу, набравшись храбрости, спросила: «Директор, извините, пожалуйста, но вы же вернетесь в школу?..»
Дамблдор кивнул, прекрасно понимая, к чему она клонит: «Да, мисс, вернусь, и я могу передать Северусу ваш подарок».
Девочка, не подозревая ни о каком подвохе, лучезарно улыбнулась и протянула старику блокнот, пояснив: «Он просто такой красивый и дорогой, что не хочется, чтобы с ним в дороге что-то случилось…»
— Как я вас понимаю, — Альбус улыбнулся как-то тепло, как улыбаются дедушки своим внукам, узнал, сможет ли Гермиона найти дорогу к кафе, и, попрощавшись, развернувшись, пошел в другую от нее сторону. Но не успела она сделать и десяти шагов, как ее снова окликнули: «Подождите, мисс», — директор догнал ее и, впившись в нее взглядом, спросил: «Скажите, стоит ли мне подписать ваш подарок или же передать флаконы профессору Снейпу просто так?»
— Флаконы? — недоуменно переспросила Гермиона. В голове у нее как-то помутилось.
— Флаконы, вот эти, — Альбус достал из кармана подставку с красивыми хрустальными флаконами разных форм, цветов и размеров.
Гермиона кивнула. Она действительно купила набор флаконов для зелий. Самых чистых. Самых аккуратных. Самых качественных. Идеальный подарок для Мастера зельевара.
— Вряд ли профессор обрадуется подарку от всезнайки Грейнджер и подруги Поттера? — директор по-прежнему не отрывал от нее взгляда.
— Честно говоря, мисс Грейнджер, вы правы.
— Тогда можете просто оставить их в его кабинете? Как подарок от анонима?
— Как скажете, мисс, — директор взмахом руки упаковал подставку и ее содержимое в простую серую бумагу, на которой появилась надпись «Для профессора Снейпа», и убрал подарок в карман. — На этой ноте вынужден с вами проститься, увы, дела не ждут. Желаю вам хороших каникул, Гермиона.
Раздался хлопок. Директор Дамблдор исчез, словно его здесь и не было.
* * *
Она вспоминала, как выбрала именно тот блокнот, который сейчас лежал рядом с ней, в подарок Снейпу. Вспомнила, как попросила Дамблдора передать его профессору. Сейчас, будучи взрослой девушкой, она прекрасно понимала всю глупость своей затеи — профессор никогда бы ничего от нее не принял, а подарок от какого-то анонима тем более. Но почему она вообще на годы забыла об этой авантюре?
— Директор… — прошипела Гермиона в настоящем, не хуже королевской кобры.
Только сейчас она поняла, что что-то важное — что-то, что должно было остаться в ее памяти навсегда, такое не забывается, — исчезло. Исчезло, потому что директор посчитал это правильным. Она вспоминала, как Дамблдор смотрел на неё в тот день. Как будто знал что-то, чего не знала она.
Гермиона встала и подошла к окну. Ветер трепал верхушки деревьев в Запретном лесу, небо затягивали густые тучи. Погода становилась по-осеннему мокрой и унылой. Что абсолютно не перекликалось с душевным настроением девушки. Ей хотелось грозы, хотелось рвать и метать, и будь она менее уравновешена, чем была, она бы уже преодолела половину пути к директорской башне. Но Гермиона от природы своей была человеком ума и логики.
Поэтому она закрыла глаза и медленно выдохнула.
— Блокнот. Снейп. Я. И мы как-то связаны.
Она не знала ответа, но впервые за много дней не чувствовала себя сумасшедшей. Ибо знала, где найти ответы на все свои вопросы.
Альбус Дамблдор.
— Может быть… — начала она вслух, но замолчала, услышав собственный голос. — Нет. Это глупо. — Она не могла пойти к директору, не вот так сразу, она должна была убедиться, что он снова не сотрет ей память, ведь он уже сделал это однажды. Вот только для чего? Этот человек никогда и ничего не делал просто так. Гермиона знала это точно. Ей нужно было подумать и составить план. Уж что-что, а составлять планы Гермиона умела.
Решив, что пора отправляться в постель, Гермиона стала собирать свои вещи и сделала еще одно очень важное открытие: цвет надписи на ее блокноте и на блокноте из ее воспоминаний разный. Это, пожалуй, было единственным их отличием. И это не могло ее не взволновать. Когда-то она читала о двойных блокнотах, но никогда их не встречала. Гермионе не терпелось попасть в библиотеку, она даже помнила, в каком разделе и на какой полке стояла нужная ей книга, но вместо этого ей пришлось идти спать. Жизнь была несправедлива.
* * *
Понедельник начался для Гермионы с головной боли. Она так и не смогла нормально уснуть, ее мучили догадки и бессонница. Завтрак не лез в горло, а не сделавший домашнее задание по трансфигурации, а потому нывший Рон никак не улучшал ситуацию. Она планировала после обеда заскочить в библиотеку, но вместо этого отправилась в Больничное крыло за зельем от головной боли. А вернувшись после занятий в общежитие, чтобы выложить лишние учебники, сама не заметила, как уснула и проспала до самого вечера, пропустив ужин. Хвала друзьям, мальчики захватили для нее парочку ванильных булочек и чашку чая, так что, спустившись в гостиную, Гермиона была усажена в любимое кресло и накормлена.
Ругая себя на чем свет стоит и не в силах больше ждать, Гермиона выпросила у Гарри ту самую мантию и, дождавшись того, что все гриффиндорцы разбрелись по спальням, ускользнула из башни. Ее жажда знаний гнала ее вперед, в библиотеку.
* * *
Вынужденная скрываться и быть аккуратной, она просмотрела парочку томов: «Зачарованные предметы и их использование в быту», «Предметы с отпечатком намерений» и прежде чем нашла то, что искала, — «Магические двойники и связь между ними».
Пальцы, мелко дрожа, судорожно листали страницы, пока не нашли нужную, посвященную блокнотам, с коротким описанием:
«Связанные блокноты — вещь довольно редкая и дорогостоящая, поскольку в их создании должны одновременно участвовать мастера зельеварения, чар и, в некоторых случаях, трансфигурации. Обычно они используются для безопасного общения в условиях войны или в ситуациях, где нельзя применять традиционные способы взаимодействия — такие как письма, личное общение или даже легилименция. Однако в более аристократических кругах эти блокноты имели иное применение: они служили инструментом дипломатии между чистокровными семьями, которые использовали их для установления брачных союзов между своими отпрысками. Через связанные блокноты будущие супруги могли общаться заочно, обмениваться мыслями, переживаниями и воспоминаниями задолго до первой встречи лицом к лицу. Это позволяло не только оценить уровень ума и характер партнёра, но и формировать эмоциональную привязанность на расстоянии. Такие блокноты создавались под строгим контролем семей-заказчиков магов и хранились в секрете, чтобы никто из посторонних не смог вторгнуться в личное пространство пары. Считалось, что если блокноты принимают друг друга (открывают читателю личные, не адресованные ему хозяином блокнота записи), то люди будут связаны судьбой — ибо магия, соединяющая блокноты, способна отражать истинную природу сердец».
— Прямо как в любовных романах про ведьм и шпионов, — выругалась Гермиона себе под нос, возвращая книгу на место. Мадам Пинс ни в коем случае не должна была заметить, что кто-то вторгался в ее владения, иначе усиления защитных чар не избежать, а это было ни разу не в ее интересах.
Если Гермиона надеялась этим визитом что-то для себя прояснить, то она никогда так еще не ошибалась. Да, она многое узнала, но еще большее стало для нее загадкой.
Куда Дамблдор дел тот блокнот? Зачем он вообще впутал ее в эту историю? Отдал ли он его профессору? Если да, то зачем нужно было придумывать историю с флаконами? Если да, то знает ли Снейп, что у его блокнота есть брат-близнец? Знает ли он, кто его ему подарил? Как он к этому относится?
Вопросов было больше чем ответов.
(Погрузившись в глубокие раздумья, покидая библиотеку, Гермиона не заметила притаившейся в темноте, сосредоточенной на ней высокой фигуры.)
* * *
Следующие несколько дней были заняты чем угодно: уроками, домашними заданиями, болтовнёй Рона о грядущем Хэллоуинском пире, подготовкой общей гостиной и Большого зала к нему же, но только не попытками разобраться в ситуации «блокнот». Гермиона никогда не была любительницей шумных и многолюдных вечеринок, а поэтому на вечер тридцать первого октября возлагала большие надежды. Она планировала уйти с праздника, как только появится возможность, и, вернувшись в тишину спальни для девочек, — ее шумные соседки всегда оставались на праздниках до последнего, — хорошенько подумать и принять уже какое-нибудь решение.
Пойти к директору и спросить всё напрямую? Риск? Да, но кто не рискует… Или, возможно, опять же напрямую спросить через блокнот, кому принадлежит его брат-близнец? Или, что тоже возможно, спрятать перевернувший ее жизнь с ног на голову артефакт в дальний угол сундука и забыть о нем?
Гермиона еще не знала, что именно будет делать, но ее деятельная натура просто не могла больше жить в неизвестности. Ей просто необходимо было держать все под контролем.
В глубине души ей хотелось написать в нем, но она боялась. А вдруг кто-то ответит? Что тогда ей делать?
Тот же вечер. Подземелья Хогвартса.
Северус ненавидел Хэллоуин, но вынужден был присутствовать на каждом чертовом пиру. И каждый год он традиционно при первой же возможности сбегал из Большого зала и напивался в своей каменной тюремной камере, культурными людьми именуемой личными покоями главы Слизерина.
Но сам Северус культурным не был, да и с чего вдруг? Он — плод несчастной любви маггла-пьяницы и волшебницы-неудачницы, раз в год, только раз, позволявший себе быть их сыном.
Он, как обычно, сбежал из Большого зала, как только смог, и всё шло по плану, он сидел в продавленном кресле перед тлеющим камином и внаглую напивался, но только до тех пор пока в его руках не оказался тот самый блокнот, заноза в его бедной тощей заднице, причина его регулярного недосыпа и перманентной головной боли.
Блокнот был теплым, словно передавал ему тепло ее рук. Северус знал, чары предупредили его, он был там и видел, как девчонка покидала библиотеку. Он был уверен, она нашла то, что искала, и все еще терпеливо ждал ее первого шага. Но Грейнджер упорно молчала, это его злило, но он также и понимал ее. Она была умна и удивительно не по-гриффиндорски уравновешена.
Блокнот нагрелся сильнее, и Северус, повинуясь теплу, открыл его на последней его и первой ее странице, на которой через несколько мгновений появились три точки, явно символизирующие то, что Грейнджер собирается что-то написать. Он затаил дыхание. Вот оно, это происходило. Но время шло, а на бумаге так и не появилось ни одной новой буквы, да и точки тоже пропали. Потом снова появились и опять пропали, и так по кругу. Раз за разом. Пять минут, потом десять. Это раздражало, дико.
Несносная девчонка.
Северус, сжав руку в кулак и глотнув виски из горла, вызвал с рабочего стола перо и, выругавшись на чем магический мир стоит, написал:
«Грейнджер, ты гриффиндорка или кто?»
* * *
Гермиона лежала в кровати, плотно закутавшись в одеяло. Она, как и намеревалась, вернулась с пира раньше своих друзей и, переодевшись в пижаму, закрыла створки балдахина, наколдовала баночку со своим фирменным голубым огоньком и попыталась сосредоточиться.
На ее коленях, поверх одеяла, лежал чёрный кожаный блокнот. Он лежал такой чуждый, почти живой, но такой родной, вызывающий у неё одновременно беспокойство и странное чувство привязанности. Перо было зажато между пальцами, нижняя губа между зубами — Гермиона нервничала. Очень. Она решила, что обратится к владельцу второго блокнота, кем бы он ни оказался, в конце концов, он может и не узнать, с кем общается, верно? Но так и не решалась что-то написать. Она вертела перо в руке, то открывала блокнот, то закрывала его, и с каждой новой попыткой все больше злилась. Она никогда не была трусихой, так почему сейчас она терялась, как Невилл на уроках зельеварения?
Время шло, вот-вот должны были вернуться Лаванда с Парвати, Гермиона решила больше не мучить себя и лечь наконец спать. Не судьба, говорят магглы, но тут блокнот нагрелся, и на странице ниже ее приветственной записи появилась новая, заставившая ее вздрогнуть и выронить перо.
«Грейнджер, ты гриффиндорка или кто?»
Кто-то знал.
Снейп?
Кто-то ждал.
Снейп?
И этот кто-то написал ей первым.
Профессор Снейп?
❴✠❵━━━━⊶⊰⌘⊱⊶━━━━❴✠❵
Северус
Они притащили её в тёмный зал с кристально чистыми белыми полами.
Гермиона была зажата между двумя Пожирателями. Она не кричала, не плакала, но её дыхание было тяжёлым, прерывистым. Она знала, зачем они её схватили. Как и он.
Он знал это с того самого момента, когда услышал, что её взяли. Что-то внутри него сжалось, будто магия, связанная с этим чёрным блокнотом, дала ему знать — она в опасности, и он не может ей помочь.
— Взгляни, Северус, — Волан-де-Морт говорил, как всегда, тихо, но его голос проникал в самую плоть. — Взгляни, что мы нашли у твоей милой ученицы.
Северус не дрогнул. Он не имел права, но внутри него всё рушилось подобно карточному домику. Он видел, как они вцепились в её руки, как она пыталась вырваться, но не могла. Она была изранена. Он видел это. И чувствовал.
— Что это? — спросил он, будто ему не было дела, но его голос предательски дрогнул.
— Дневник, — Волан-де-Морт показал ему чёрный кожаный блокнот, который держал в своих костлявых пальцах. — Нашли в её сумке, — он улыбнулся своей проклятой, безгубой улыбкой, которая и улыбкой-то не была. Это было предупреждение. — Очень… необычный дневник. Не такой, как у других. Ты не находишь?
— Не вижу ничего необычного, — сказал он, будто говорил о рецепте зелья, которое можно было сварить в любое время. — Девчонка всегда любила писать.
— Да? — Волан-де-Морт склонил голову к плечу, как будто взвешивал каждое его слово на невидимых весах. — А мне сказали, что она писала в нём о тебе.
Северус не моргнул, но внутри него всё кипело. Он не знал, что делать. Не знал, что она писала.
— Я не в курсе, что и о ком она пишет, — сказал он. — Но если она упоминала в нём меня, то это, вероятно, очередная попытка привлечь внимание учителя. У неё это плохо получается.
— О, но она также писала тебе, — Волан-де-Морт не отводил от него взгляда. — И, возможно, ты отвечал ей?
— Вздор. Я понятия не имел о ее писанине, и даже если бы и имел, то не стал бы тратить на нее время, — ответил Северус. — Она не представляет ценности.
— Она не представляет ценности… — Лорд тихо рассмеялся, и этот смех был страшнее любого заклинания.
Северус не ответил. Он посмотрел на Гермиону. Ее поставили на колени, но глаза всё ещё горели. Она знала, что он не может ей помочь. Она знала, что он должен молчать. Но он не знал, что она это знала. Как и не знал, что она писала в этом проклятом блокноте.
— Прочитай, — сказал Волан-де-Морт, открывая блокнот и протягивая его Северусу. — Мы все хотим знать, что она думает о тебе.
Северус взял его. Руки его не дрожали, но сердце, его сердце, вопреки всем слухам, было живым, и оно стучало так, будто хотело вырваться из груди.
Он открыл блокнот и пролистал его.
— Это всё? — спросил он, не отрывая от него взгляда. — Она, возможно, просто записывала цитаты из книг или сны.
— Возможно, но я не верю в случайности.
— Я тоже, — ответил Северус, закрывая блокнот. — Но, Милорд, она не опасна.
— Опасна, — прошипел Лорд. — Она знает, что ты лжёшь, и она расскажет всё своим дружкам. Твое прикрытие под угрозой, Северус.
— Она просто девчонка, — вот и все, что он смог ответить.
— Я могу убить ее, — сказал Волан-де-Морт, будто это было решено заранее. — Или позволить ей и дальше писать, если ей это так нравится, — он улыбнулся. — Может, ты прочтёшь ей что-нибудь из ее записей на ночь, Северус?
— Я не её нянька, — ответил он, и голос его был холодным, как лёд.
— Нет, ты не нянька. Ты мой верный слуга.
— Да, мой Лорд.
Когда все ушли, Северус остался один. Он стоял в темноте, держа в руках ее блокнот.
Он не должен был к нему попасть. Он не должен был его читать. Но он не мог не думать: «Она написала мне… Он знает… Он видит… Он ждёт, когда я ошибусь…».
Северус знал, где ее держали, но понимал, что не может помочь ей. Не сейчас. Не здесь. Никогда.
Его миссия была ясна, как божий свет: спасти Поттера. Спасти сына Лили. Спасти те крохи света, что когда-то освещали его жизнь.
Он снова открыл и тут же закрыл блокнот. Слишком резко. Слишком сильно. Словно это могло остановить то, что уже не остановить.
— Прости, — прошептал он в пустоту. — Я не могу тебе помочь. Я не могу тебе помочь, — повторил он, будто это могло смягчить его вину.
Северус резко проснулся с ощущением, будто его мозг превратился в раскалённую сковородку, на которой кто-то жарил мысли, превращая их в бесполезный, вонючий жир.
Голова раскалывалась. Горло пересохло. Суставы скрипели, будто ему не тридцать шесть, а семьдесят восемь. В глазах стояла мутная пелена, а язык прилип к нёбу, как будто его прибили к нему пробкой от бутылки виски, которую он, судя по всему, вчера опустошил до дна.
Он знал этот набор симптомов лучше, чем рецепт самого сложного зелья против мигрени. Похмелье. То самое, что заставляло его из года в год клясться себе: «Больше ни капли. Никогда больше. Ни за что в жизни».
И из года в год он врал самому себе, он был мастаком в этом вопросе. Это была единственная клятва в его жизни, которую он позволял себе регулярно пускать побоку, а потому утро первого ноября он встретил так, словно не проснулся, а воскрес.
Он полулежа сидел в кресле — том самом, в которое рухнул вчера вечером, вернувшись домой и раздевшись. Его спина напоминала доску, скованную ржавыми гвоздями, а шея — пересохшую ветку, готовую треснуть от любого движения.
— Блядь, — прохрипел он, попытавшись сесть. Сделал он это с большим усилием и тут же почувствовал, как желудок свело судорогой.
Северус закрыл глаза, пытаясь отдышаться. В голове стучало так, будто кто-то с помощью кувалды решил проверить, выдержит ли его череп.
Он не помнил, сколько выпил. Не помнил, как лег спать. Даже не был уверен, что вообще лег, а не вырубился в лучших традициях Тобиаса, чтоб его в аду черти драли.
Всё, что он чувствовал, — это тяжесть внутри, как будто его тело стало ему чужим, а разум — пленником собственной слабости.
Он встал, шатаясь, словно старик, и, опираясь на стену, потащился в ванную. Каменный пол ледяным холодом обжог босые ступни, но Северус даже не поморщился. Он знал: всё что угодно — это лучше, чем пустота, которая сдавливала его грудь.
Северус вошёл в душевую кабину, не раздеваясь, и включил воду. Холодная струя обрушилась на него, как удар заклинания. Он вздрогнул, но не вышел. Стоял там, как истукан, пока ледяная вода не начала смывать с него остатки алкогольной пелены.
Он вышел насквозь мокрый, дрожащий, но немного протрезвевший. Взмахом руки разделся, схватил полотенце, потом — халат. Мягкий, тяжёлый, удивительного даже для него самого тёплого бежевого цвета с запахом трав и мха. И закутался в него, как в броню, и медленно, с усилием, побрёл на кухню.
Это был маленький, почти незаметный закуток в его гостиной, спрятанный за стеной из книжных шкафов. Он редко там бывал. Обычно просто заказывал еду у эльфов. Но сегодня хотелось чего-то… живого. Настоящего. Хотя бы чашки горячего чая.
Он поставил чайник, сел за стол и, опираясь локтями, уткнулся лбом в ладони и попытался вспомнить вчерашний вечер. Озарение пришло внезапно, будто кто-то осторожно коснулся его плеча. Не рукой, а воспоминанием. Его лицо исказилось. Он вспомнил, как вернулся в покои из Большого зала, вспомнил, как сидел у камина. Вспомнил, как держал в руках блокнот. Как его пальцы дрожали. Как ее игры, ее нерешительность вывели его из себя. Что ж, она поистине настоящая гриффиндорка. Вспомнил, как написал…
— Чёрт возьми… — прошептал Северус, открывая глаза. — Нет, только не это. Я не должен был этого делать.
Он вскочил как ошпаренный и босиком, не обращая внимания на холод камня, бросился обратно в гостиную.
Кресло. Пол. Блокнот.
Он валялся там, где Северус его обронил — или, точнее, выронил после того, как, напившись и психанув, написал эту чертову фразу:
«Грейнджер, ты гриффиндорка или кто?»
Северус поднял его с пола, будто он был раскалённым добела, и долго смотрел на обложку. Потом перевернул на ту самую страницу.
Он действительно сделал это. Он написал ей. Просто потому, что не смог удержаться.
Просто потому, она начала преследовать его даже в этом, в одной-единственной фразе, которую она написала в его в их блокнотах.
Она видела это? Она должна была увидеть.
Северус знал, что рано или поздно она снова напишет. Но не знал, как он на это отреагирует и что он ей ответит.
Он рухнул обратно в кресло, уставившись в огонь. Чайник засвистел и тут же замолк. Антипохмельное зелье помогло. Но голова все еще болела, но уже не от вчерашнего, а от осознания того, что он сделал.
Он написал ей и напишет снова. Потому что теперь уже не сможет остановиться.
Гермиона
Гермиона не спала почти всю ночь.
Сердце билось так, будто хотело вырваться из груди, а мысли бились в голове, как испуганные птицы в клетке. Она лежала под плотным одеялом, сжав кулаки, и смотрела в
потолок, но не видела ничего. Перед ее глазами снова и снова всплывали слова, которые появились на странице ее блокнота:
«Грейнджер, ты гриффиндорка или кто?»
Он знал.
Проанализировав всё, что ей было известно, Гермиона пришла к выводу, что блокнот директор все-таки передал профессору.
И он знал.
Он написал ей.
Он провоцировал ее на ответ.
Она не могла понять, что это значит. Это был вызов? Испытание? Или что-то большее? Она вспоминала, как держала блокнот в руках, как гладила его обложку, как чувствовала странное тепло, исходящее от него. Это не было случайностью. Это не могло быть случайностью. Но еще пару дней назад она и представить себе не могла, что что-то столь теплое и странно притягательное будет у нее ассоциироваться с вечно холодным и застегнутым на все пуговицы профессором зельеварения.
Она переворачивалась с боку на бок, дергая за собой одеяло, ворочалась, как будто пытаясь найти позу, в которой мысли перестанут терзать её. Но они не отпускали.
Что он знает?
О чем думает?
И почему он ей написал?
В какой-то момент она всё же задремала, но даже сон не принёс облегчения — в нём Снейп вновь и вновь появлялся перед ней в темном школьном коридоре, с блокнотом в руке и с холодным взглядом.
Утро пришло резко. Громко. С пронзительным писком Лаванды, которая, как всегда, проснувшись, тараторя, стала пересказывать Парвати свой сон. Гермиона резко села на кровати, сердце снова заколотилось о ребра. Она скинула одеяло, спустила ноги на пол и, не здороваясь ни с кем, схватила блокнот, который лежал на тумбочке, как будто ждал её.
Её руки дрожали, когда она раскрыла его.
Нет.
Ей это не приснилось.
Слова были там.
Он написал ей.
Он начал диалог.
Гермиона закрыла блокнот и прижала его к груди.
Он написал.
* * *
За завтраком она почти не притронулась к еде. Сидела задумчивая, с чашкой теплого чая в руках, и смотрела, казалось, сквозь стены Большого зала, не замечая ничего вокруг. Даже когда Рон, с набитым ртом, спросил ее, почему у неё такой вид, будто она провела ночь с вампиром, она не ответила.
— Гермиона? — окликнула ее Джинни, обеспокоенно накрывая её руку своей. — Ты в порядке?
— Да, — рассеянно ответила она. — Просто… не выспалась.
Что ж, вновь правда, и вновь не вся.
* * *
Обед прошёл в том же духе. Гермиона сидела за гриффиндорским столом, но не слышала ни слова из разговора друзей. Гарри что-то рассказывал про ЗоТИ. Рон, кажется, про квиддич, а Джинни про магазин про близнецов. Гермиона же думала о своем.
О блокноте. О Снейпе. О Дамблдоре. О том, как всё это связано.
— Гермиона! — наконец, не выдержав, окликнула её подруга. — Земля вызывает Гермиону! Ты вообще нас слышишь?
— Прости, что? — встрепенулась она.
— Я спрашиваю, в каких ты облаках витаешь сегодня?
Гермиона замялась. Потом медленно спросила:
— Джинни… помнишь, вы с Луной подарили мне блокнот?
— Конечно, — Джинни кивнула. — А что такое?
— Почему вы выбрали именно его? — Гермиона постаралась говорить спокойно, но голос ее дрогнул. — Почему именно этот блокнот?
Джинни задумалась. Потом нахмурилась.
— Не знаю, честно. Это Луна его нашла. Сказала, что «чувствует его взгляд». Я тогда подумала, что это просто очередная её фантазия. А что?
Гермиона не ответила. Она просто кивнула и отложила ложку в сторону.
* * *
После обеда вся их компания пошла к Хагриду.
День выдался хмурым, как будто сам Хогвартс ощущал приближение зимней меланхолии. Небо нависло тяжёлыми свинцовыми тучами, сквозь которые не пробивался даже намёк на солнце. Ветер, пронизывающий и резкий, гнал по каменным дорожкам вихри из пожухлых листьев и мелких камешков, будто пытался сорвать с деревьев последние клочья осени. Запах сырой земли и далёкого дождя висел в воздухе — не то чтобы лило как из ведра, но постоянная морось делала их мантии тяжёлыми и неприятными на ощупь.
Гермиона шагала, почти не замечая погоды. Её мысли, как и небо над головой, были затянуты плотной пеленой. Каждый порыв ветра казался отзвуком её внутренней суеты — вопросов, которые рвались наружу, но не находили ответа. Она машинально засунула руки глубже в карманы, пытаясь укрыться от холода, но ощущала лишь тепло блокнота, который взяла с собой, просто не сумев оставить его в комнате. Он словно напоминал о себе, будто шептал сквозь кожаную обложку: «Ты знаешь, что должна что-то сделать. Но решишься ли ты?»
Рон, идущий чуть впереди, громко жаловался на погоду, перемежая речь ругательствами в адрес Хагрида, который, по его мнению, «явно с ума сошёл, раз в такую погоду весь день провозился с какими-то мерзкими тварями». Гарри, как обычно, молчал, лишь время от времени кивая, а Джинни, укутанная в яркий шарф, смеялась над братом. Но Гермиона опять не слушала их. Её взгляд скользил по замёрзшей траве, по серым лужам, в которых отражалась тоска неба. Она думала о том, как странно сочетается эта мрачная, почти зловещая атмосфера с тёплым, почти живым ощущением блокнота. Как будто внутри него одновременно бушевал ураган и горел костёр.
Когда они наконец подошли к хижине Хагрида, ветер внезапно стих, будто замер, затаившись за деревьями. Тишина, наступившая после гула, показалась Гермионе зловещей. Она поёжилась не столько от холода, сколько от ощущения, что за ней кто-то наблюдает. Но, оглянувшись по сторонам, увидела лишь пустынные поля и чащу Запретного леса, где ветви деревьев раскачивались, как руки призраков, пытающихся дотянуться до неё.
* * *
Все смеялись.
Рон пытался погладить какого-то нового существа, которое Хагрид назвал «лесным пыхтошем» и которое, к счастью, было неядовитым.
Гарри и Джинни обсуждали новую стратегию командной игры в квиддич.
А Гермиона сидела чуть поодаль от них, у окна, сжимая в руках бокал с горячим чаем, и думала: «Он написал. Но почему?»
* * *
Вечером, вернувшись в гриффиндорскую башню, Гермиона, как заворожённая, положила блокнот перед собой на стол и долго сидела, разглядывая его и не решаясь открыть.
Её руки дрожали.
Она перебирала в голове все возможные варианты:
Может, это шутка? Может, кто-то хочет её подставить? Может, это директор всё подстроил? Или сам Снейп?
Она закрыла глаза и вспомнила Дамблдора, как он улыбался, когда она попросила его передать блокнот Снейпу, как он смотрел на неё — не как директор, не как учитель, а как человек, который знал больше, чем говорил, и хотел сделать что-то доброе.
Она открыла блокнот, взяла перо и, собравшись с мыслями, написала:
Шляпа предлагала мне Когтевран.
Северус провёл день в своих покоях, в камере предварительного заключения своего собственного разума. Каждое его движение было попыткой убежать — и физически, и ментально — от одной-единственной мысли, от одного-единственного предмета, лежавшего на краю его кухонного стола, как обвинение, как приговор, как кара небесная. Он пытался отвлечься. Сначала — чашкой крепкого чая, потом — открытым учебником по теории зелий, но слова расплывались перед глазами, отказывались складываться в осмысленные предложения. Он переключился на проверку домашних заданий — надеялся, что язвительные замечания и красные чернила помогут вернуть ему ощущение контроля над своей жизнью. Но даже резкие пометки вроде «Вы сварили не зелье, а помои, мисс Браун, и если вы надеетесь сдать выпускной экзамен, вам стоит прекратить стрелять глазками на младшего Уизли и уже начать изучать мой предмет» не приносили прежнего удовлетворения.
Он отложил перо. Встал. Начал ходить по комнате — шаг за шагом. Двадцать семь шагов туда. Двадцать семь обратно. Стены подземелий хранили молчание, но в его голове царила какофония: голос Гермионы, голос его собственной глупости, укоряющий его (голосом, подозрительно похожим на голос старика Альбуса) и, хуже всего, шепот надежды.
В отчаянии Северус решил заняться чем-то абсурдным для мага, но привычным и банальным для его не лучшей маггловской половины. Он взял тряпку и начал вытирать пыль. Вручную. Как в детстве. Сначала — с полок с редкими ингредиентами, потом — по краю книжных шкафов, затем — по камину и столам, старательно обходя тот, где лежал блокнот. Он опять делал вид, что его там нет. Будто, если не смотреть на него, он исчезнет. Будто, если не прикасаться, он перестанет существовать и манить его.
Но проблема была в том, что он чувствовал его. Чувствовал даже спиной. Как будто блокнот смотрел на него. И в этом была его беда.
К обеду Северус уже метался между любопытством и упрямством. Он хотел знать, ответила ли она, но не хотел подходить к блокноту. Не хотел открывать его. Не хотел разочаровываться. И потому пропустил приём пищи, оставив поднос, принесённый Динки, на кухне. Он сидел в гостиной, сжав руки в кулаки и сложив их на коленях, пялился в огонь, будто тот мог дать ответы на все его вопросы. Он не голодал — в Хогвартсе нельзя было умереть с голоду, если ты его преподаватель, но он отказался от обеда. Это было его последним актом сопротивления. По-мальчишески взбалмошным проявлением воли.
Но каждый раз, закрывая глаза, он видел её почерк. И каждый раз, вспоминая свое сообщение, Северус чувствовал, как кровь приливает к лицу — не от гнева, а от стыда. И от чего-то ещё. Чего он не мог назвать.
Он не знал, сколько времени прошло, но когда за зачарованным окном тьма поглотила свет, огонь в камине начал угасать, а Динки принес ужин, он понял: он проиграл.
Блокнот пролежал на кухне Северуса весь день, безмолвный, но живой, и он всё ещё хотел к нему прикоснуться. Ему казалось, что он слышал его, ее шепот, находясь даже в спальне на другом конце своих покоев.
Северус сидел за столом, как всегда, в полной тишине. Перед ним стояла тарелка с тушёной капустой, куском говядины и ломтиком чёрного хлеба — простая, но сытная еда. Он не любил пышных ужинов и не видел необходимости в изысканной пище. Еда давно стала в его жизни делом вынужденным, и он не позволял себе роскоши наслаждаться ею.
Он поднёс вилку ко рту, когда вдруг почувствовал это.
Тепло.
Тепло, которое волнами исходило от блокнота, лежащего на другом конце столешницы. В последнее время он всегда излучал тепло, но сейчас это была тепловая волна, ударившая его под дых, словно кто-то поставил его перед банной печью и плеснул ледяной воды на горячие камни.
Он замер. Вилка застыла в воздухе. Сердце — на мгновение — пропустило удар. Внутри у него всё перевернулось.
Она ответила.
Он не стал прерывать приём пищи. Не из принципа. Из, стыдно сказать, страха. Подсознательного страха, что, если он бросит всё и кинется к блокноту, это будет означать поражение. Признание. Что он ждал. Что он надеялся.
Глупо, не правда ли?
Северус медленно, с преувеличенной аккуратностью, положил вилку на тарелку. Промокнул губы салфеткой и только потом, будто бы между делом, протянул руку к блокноту.
Он не открыл его сразу, несколько минут он просто держал в руке. Чувствовал. Тот был не просто тёплым. Не просто магически активным. Нет, он пульсировал. Он был если не живым, то полуразумным точно, и в нём словно дышало что-то, что знало — его взяли в руки.
Наконец открыв его на последней странице, там, где ранее он оставил свой вызов, он нашел выведенный аккуратным, практически каллиграфическим почерком ответ:
Шляпа предлагала мне Когтевран.
Он прочитал его раз и ещё парочку. Проанализировал каждое слово. Потом — неожиданно даже для себя — усмехнулся. Коротко. Тихо. Как будто впервые за десять лет позволил себе момент, не отравленный горечью.
Когтевран. Что ж, это многое объясняло.
Усмешка тут же исчезла. Северус нахмурился.
— Глупец, — прошептал он себе. — Ты позволил себе то, о чем еще не раз пожалеешь.
Он не имел права на такую реакцию. На ее признание. Но его пальцы уже двигались и перьевая ручка, которую он всегда держал на кухне на случай, если вдруг понадобится записать какую-нибудь резко осенившую его мысль, коснулась бумаги.
Грейнджер, откуда у вас этот блокнот?
Поставив знак вопроса, Северус закрыл блокнот и отложил его в сторону, но оставил на виду, рядом с чайной чашкой. Он больше не мог притворяться, что его нет.
Он вернулся к еде, но вкуса ее не чувствовал. Кусок в горло не лез. Он не ел, он ждал и знал: она ответит.
Но девчонка почему-то молчала. Он ждал. Минуту. Десять. Час. Потом появилось:
А у вас?
Северус нахмурился. Его пальцы сжались на ручке. Он писал с таким нажимом, будто вырезал слова ножом на дубовом стволе:
Вы забыли с кем разговариваете?! Я спросил первым. Отвечайте. Сейчас же.
Грейнджер явно не торопилась, и когда ответ наконец появился, он был до омерзения спокойным.
Предполагаю, что откуда откуда и у вас. Из Косого переулка. И опять же осмелюсь предположить, что без многоуважаемого директора здесь не обошлось.
Северус замер. Альбус? Но быстро взял себя в руки и тут же написал:
Что вы имеете ввиду, Грейнджер?
На этот раз ответ не заставил себя ждать, на странице тут же появились заветные три точки, они то появлялись, то пропадали, то вновь появлялись — Грейнджер явно нервничала и решалась сознаться в чем-то, что его точно не обрадовало бы.
Я не покупала свой блокнот, но покупала другой. Ваш блокнот. Я выбрала его для вас в Косом переулке летом девяносто второго. Вы помните?
Сердце Северуса сжалось от страха и еще от чего-то неясного. Он не должен был этого знать. Как такое вообще было возможно?
Это невозможно. Не смейте лгать мне. Вы были ребёнком. Вы не могли выбрать его и тем более купить.
Северус сделал глоток холодного чая, взмахом палочки отправил чайник на плиту и опустив взгляд, прочел ответ:
Я никогда не вру, профессор. Мне помог директор, я искала подарок для вас, и он вызвался мне помочь. И он же, судя по всему, наложил на меня заклятие памяти, потому что до недавних пор я искренне считала, что подарила вам набор флаконов для зелий. И мне очень хотелось бы узнать, зачем он это сделал? Вы ничего не знаете случаем?
Северус впился пальцами свободной руки в столешницу. Голова шла кругом, он не понимал, что вообще происходит, но стоило отдать должное Альбусу, тот всегда был беспринципным мудаком, и Северуса не удивлял тот факт, что старик мог воспользоваться ребёнком в своих целях.
Что за бред вы несете? Какой, к дракловой матери, подарок? И при чем здесь директор? Как давно у вас этот блокнот?
Профессор, это долгая история, но если по сути: мне было стыдно за свое поведение, и я решила хоть как-то возместить вам ущерб… Подарить что-то нужное. Блокнот, который и нашел для меня директор, показался мне очень нужной для Мастера зелий вещью: рецепты, правки, опыты и всё такое… А дальше я ничего не помнила долгие годы. До дня своего рождения, на него-то мне и подарили мой блокнот.
Вопросы о Дамблдоре Северус решил отложить на потом (старик явно помог Грейнджер не по душевной доброте, ну или не совсем по ней) и сосредоточиться на том, что действительно сейчас было важно.
Кто ещё знает о нём?
О том, что он существует? Мои друзья. О том, что наши блокноты связаны? Никто. Только я. Вы. И, скорее всего, Дамблдор.
Забытый ужин давно остыл, и чайник закипел, выключился, но Северус, казалось, не обращал на них внимания.
Отдайте его мне. Завтра же. Я его уничтожу. Это не какой-то блокнотик для девичьих слез и розовых соплей. Это не игрушка и может стоить кому-то жизни.
Грейнджер ответила не сразу. Он думал, что победил, что она испугалась и отдаст ему свой экземпляр. Но потом — медленно, как будто сам блокнот взвешивал каждую букву, на его странице проявилось короткое:
Нет.
Он застыл от такой наглости. Одно слово. Одно «нет», и всё внутри него взорвалось.
Вы не понимаете, с чем играете. Это не просто магия. Это не просто блокнот. Если кто-то узнает, что мы связаны… Если кто-то узнает, что я общался с вами… Вы пожалеете. Уж поверьте на слово, я сам лично сделаю так, что вы пожалеете.
Он снова ждал. А что еще ему оставалось? Ждал, что она испугается, что закроет блокнот, но вместо этого наглая девица написала:
Вы не сделаете этого. Вы не можете. Да, вы грубый, местами жестокий человек, но вы никогда не причините вред ученику. Вы не сделали этого, когда Гарри из раза в раз обвинял вас во всех смертных грехах, не сделали, когда мы украли из вашей кладовой. И теперь вы просите меня уничтожить то единственное, что явно попало к нам не просто так? Вы серьёзно думаете, что я скажу «да»?
Северус задохнулся от гнева. Он не мог писать, он просто смотрел на эти строки. На её слова. На её правду. Он закрыл блокнот. Резко. Грубо, но не оторвал руки от обложки. Не смог.
Через минуту он открыл его снова.
Грейнджер, с огнем играете. Он не должен был попасть к вам. Это явно какая-то ошибка. Я завтра же схожу к директору, и вам придется отдать его мне.
Нет, не придется. Мне его подарили — это моя личная вещь, за которую мои друзья честно заплатили свои личные деньги. Он не украден — он куплен, и он мой. Я понимаю ваше желание избавиться от меня, и поверьте, если бы я знала, как разорвать связь между блокнотами, кстати, а вы знаете, как это сделать? — я бы это сделала.
Северус не ответил. Чертова девчонка была права. Он просто сидел с блокнотом в руках, с её словами в голове, с её правдой в сердце и не отрывал взгляда от кожаной обложки. Из глубин его давно похороненного прошлого всплыл образ — не яркий, приглушённый, как старая фотография, пожелтевшая от времени. Образ маленькой комнатки-чулана в Паучьем Тупике, где сквозь треснувшее окно задувал ветер, а на полке стояла одна-единственная вещь, не тронутая нищетой — коробка, обтянутая тёмно-синим шелком.
В ней лежали записные книжки. Не просто блокноты — произведения искусства. С переплётами из мягкой кожи, отполированной до блеска. С застёжками из тускло поблескивающей бронзы. С листами, пахнущими ванилью и старой бумагой. А один выделялся даже на фоне остальных. У него была обложка цвета ночного неба, и была она усыпана крошечными серебряными точками, похожими на звёзды. Мать называла этот блокнот «созвездием».
Он помнил, как она извлекала свои сокровища из тайника пару раз в месяц по воскресеньям, когда отец уходил в паб, усаживалась у окна и, нежно водя пальцами по обложкам, подолгу смотрела куда-то вдаль. Она никогда ничего не писала в этих книгах. Она просто прикасалась к ним. С любовью и грустью, словно это были не просто страницы, а нечто большее. Воспоминания. Утраченные надежды. Другая жизнь, которая была для неё недоступна.
Однажды, когда ему было лет пять, он набрался храбрости и спросил: «Мама, откуда они у тебя?»
Она улыбнулась — той самой теплой, но грустной улыбкой, что исчезала с её лица, как только его отец переступал порог дома.
— Это мое наследство, Северус. Всё, что осталось мне от моей семьи, — она замолчала, будто чего-то боялась, но всё же продолжила: — Я была такой же маленькой, как ты, когда мне подарили мою первую записную книжку, вот эту, — Эйлин указала на маленькую малиново-розовую книжечку с мягкой бархатной обложкой и вышитой на ней короной. — Это стало традицией, раз в год на день рождения отец дарил мне новый блокнот. Однажды я играла и забежала в его кабинет, там на столе лежал самый красивый блокнот из всех, что я когда-либо видела. И очень старый. Он передавался в нашей семье из поколения в поколение.
— А где он? Это он? — спросил маленький Северус и указал на «созвездие».
— Нет, Северус. Папа… мой отец… ругался, кричал, что я ещё слишком мала. Что когда придёт время, он мне его отдаст, — она вздохнула. — Но сразу после выпускного я вышла замуж. За твоего отца. И он… отрёкся от меня.
Маленький Северус тогда не понял, только почувствовал, как мама вздрогнула, как её голос стал тише, как она посмотрела на свои руки, будто в них была вина.
Годы шли. Отец продолжал пить. Мать — тихо угасать. Но её коллекция оставалась нетронутой до тех пор, пока однажды, когда Северусу было шестнадцать, он не вернулся домой на каникулы и не увидел пустую кладовую.
— Где они? — спросил он бледную как тень мать.
— Отец нашел.
Она не плакала, но внутри неё что-то окончательно сломалось.
Северус тогда не сказал ни слова, но в ту ночь впервые по-настоящему, по-взрослому проклял имя Тобиаса Снейпа. А потом — и деда, который отказался от дочери.
Через три месяца Эйлин скончалась, а он больше никогда не вспоминал о том разговоре и блокнотах. Не позволял себе. Потому что вспоминать — значило вскрыть рану. Рану, наполненную гниющей яростью за мать, которую никто не защитил. За женщину, чьи мечты были превращены в пепел. Рану, в которой жила ненависть к деду, способному ради абстрактных принципов лишить своего единственного ребёнка будущего. И к отцу — за то, что он уничтожил последнее, что у неё и от нее осталось.
Северус медленно провёл пальцем по обложке блокнота в своих руках. Он понятия не имел, как разорвать связь их блокнотов. Он искал, ох как он искал, но ничего не нашел. Подобные блокноты были вещью не просто редкой, архиредкой, а потому защищенной древними, передаваемыми от Мастера к Мастеру защитными чарами, на которые потом свои семейные обереги, зачастую кровные, накладывали счастливые покупатели дорогих безделушек. Уничтожить такие блокноты было практически невозможно, нужно было этого действительно захотеть. Захотеть всей душой, а он, к стыду своему и застилающему зрение гневу, этого не хотел.
Впервые за много-много лет он чувствовал себя сопливым пацаном, которого загоняют в угол Мародёры. Чувствовал, что любое его движение, любое слово выйдет ему боком и выльется во что-то непредсказуемое.
Северус поднялся на ноги и, держа в руках блокнот, будто он был оружием, а не дневником, прошел в гостиную. Его разум бурлил, как котёл с неудачно сваренным зельем — мысли сталкивались, кипели, угрожали взорваться. Он хотел броситься в кабинет директора, швырнуть этот проклятый блокнот ему на стол и вытрясти из Альбуса всю душу, если она у него еще осталась, а вместе с ней и ответ на один единственный вопрос: «какого хрена?!»
Но он не двигался, потому что знал — Альбус уже давно сделал свой ход. Возможно, в тот день, когда помог девочке в Косом переулке. А возможно, ещё раньше. В тот день, когда он, Северус, за обедом в Большом зале высказал Минерве всё, что думает о ее золотой девочке. Это был ноябрь девяносто первого, прошло неполных три месяца с момента, как она переступила порог школы, а она уже успела его достать — поистине талантливая девчонка.
— Он что-то знает, — прошептал Северус в пустоту. — Старик с самого начала что-то знал, но вот что?
То, что брат-близнец его блокнота попал в руки Грейнджер, не было ошибкой или нелепым стечением обстоятельств, нет, это был план. Северус был в этом практически уверен.
И если он пойдёт к Дамблдору сейчас, с пылающими щеками и дрожащими руками, тот лишь улыбнётся и выдаст что-то традиционно пафосное и пространное типа: «Ты ведь уже что-то чувствуешь, Северус. Не так ли?» И он будет прав, а Северус — сломлен.
Нет. Он не мог позволить себе быть сломленным. Не перед ним. Не сейчас. Прежде чем обвинять, он должен был понять, как далеко зашла эта игра и кто ещё в ней участвует. Чего ждут от него и, главное, от нее. И единственный путь к правде лежал не через кабинет директора, пока нет… А через нее. Через Грейнджер.
И если она действительно выбрала для него этот блокнот… Если она действительно помнит тот день… То, возможно, она — ключ к разгадке.
Он открыл блокнот.
Грейнджер, расскажите подробнее о вашей встрече с директором? Он что-то говорил о блокноте? О своих мотивах? Почему он выбрал именно его? Что он попросил у вас взамен? Вообще обо всем, что помните о том дне, это может быт важно.
Он не знал, что он ищет, но знал, с чего начать. К тому же, если это была ловушка — он уже в ней, а если это был шанс… То он не мог его упускать.
Гермиона сидела в гостиной Гриффиндора, укутавшись в плед, будто пытаясь укрыться от холода, которого не было. Камин потрескивал, за окнами шёл то ли мелкий дождь, то ли первый пробный снег, но она не замечала ни того, ни другого. Её пальцы сжимали перо так крепко, что казалось, оно вот-вот хрустнет и сломается пополам. Блокнот лежал на коленях, но она не писала. Не знала, как реагировать, не знала, что написать.
Слова профессора жгли, будто были выжжены на бумаге раскалённым железом:
Грейнджер, расскажите подробнее о вашей встрече с директором? Он что-то говорил о блокноте? О своих мотивах? Почему он выбрал именно его? Что он попросил у вас взамен? Вообще обо всём, что помните о том дне, это может быть важно.
Он спрашивал. Не приказывал и не угрожал, он просил, и это было так не похоже на привычного ей профессора зельеварения, что пугало больше, чем любой его окрик.
Гермиона закрыла глаза. Перед ней снова встал тот день: Косой переулок. Лето. Дамблдор в сиреневой мантии. Его борода, слегка запутавшаяся на ветру. Добрые голубые глаза. Ласковый «дедушкин» голос. Доброжелательность. И блокнот. Тот самый. Чёрный. С серебряной надписью. Он не просто был красивым, он был тёплым и каким-то знакомым, успокаивающим. Может, она поэтому его и выбрала? Потому что почувствовала себя хорошо, взяв блокнот в руки, и на подсознательном уровне захотела, чтобы профессору тоже было так же хорошо, как и ей?
Она вспомнила, как Дамблдор улыбнулся, когда она его выбрала, как заплатил за блокнот, вспомнила, как попросила передать его Снейпу. Как директор исчез, оставив её стоять посреди улицы с чувством, будто только что произошло что-то важное.
И только теперь, спустя годы, она поняла: Дамблдор улыбался так, будто знал что-то, что его явно радовало. Возможно, он знал, чем всё закончится? Или даже спланировал всё сам и на годы вперёд. Альбус назвал её по имени и сказал: «Ваш порыв достоин уважения», — как будто она была не просто девочкой, а кем-то, кто имел значение.
И как она должна рассказать обо всем этом Снейпу? Он сразу поймёт: всё было спланировано заранее, и оттолкнёт её. Или, чего хуже, сожжёт блокнот.
— Эй, — над ухом раздался тихий голос.
Гермиона вздрогнула. Гарри, не спрашивая разрешения, уселся рядом и внимательно смотрел на неё. Просто сидел и смотрел, как умел только он — он был рядом, но не давил на нее своим присутствием.
— Ты сидишь тут уже полчаса и пялишься в блокнот, как будто в нем записана хроника твоей жизни, — сказал он мягко.
— Может, и записана, — пробормотала она, не открывая от блокнота глаз.
Гарри, закрыв, взял его у неё и, так и не попытавшись открыть, просто повертел в руках.
— Красивый.
— Кто?
— Блокнот, конечно.
Гермиона кивнула.
— Он особенный, не так ли?
— О чём ты?
— Блокнот. В нем чувствуется что-то… ммм… не знаю, как описать. Что-то необычное.
— Ты тоже это чувствуешь?
Гарри задумался, потом улыбнулся.
— Кажется, да, он… тёплый?
Гермиону разрывало от переполняющих ее эмоций, ей просто необходимо было с кем-то поделиться своими страхами, и с кем, если не с Гарри, с человеком, которого она искренне считала настолько близким, насколько близким могла бы назвать родного брата, если бы он у нее был?
— Гарри, мы можем поговорить? Вдвоем, — Гермиона выделила это слово, — без Рона, Джинни и остальных, — неловким шепотом закончила она. — Я не знаю, что мне делать и мне нужен совет.
Гарри замер. Он как раз наливал себе и подруге чай, заботливо принесенный Добби, его движения были привычно спокойными, почти механическими — ритуал, помогавший ему держать себя в узде в дни, когда в голове шумело слишком громко. Но слова Гермионы ударили по нему с такой силой, что он чуть не выронил чайник.
Он медленно повернулся и уставился на неё, не на всесильную Гермиону Грейнджер — ту, чьи слова были законом в его личном мире, чья логика разбивала иллюзии, а уверенность была скалой, на которую он опирался, когда всё рушилось, а на девушку-подругу, которая сейчас сидела рядом с ним, бледная, с напряжённой складкой между бровями, и просила его совета.
Он не улыбнулся, не сказал: «Ты шутишь?», он просто посмотрел на неё — впервые за долгое время по-настоящему посмотрел — и понял: Гермиона напугана.
И это вдруг напугало его самого больше, чем любое пророчество и любое заклинание.
— Конечно, — ответил он тихо, поставил чайник и жестом показал на дверной проем. — Пойдём в Выручай-комнату, там нас никто не потревожит.
Он не торопился задавать вопросы, не спешил выяснить, что случилось. Он просто шёл рядом с подругой, той, кто никогда не бросала его и не отворачивалась от него в трудные моменты, как это было с тем же Роном во время Турнира, чувствуя, как привычная иерархия их трио дрожит. Раньше он бежал к ней, когда не понимал заклинания, когда ломал голову над домашним заданием, когда терялся в поисках истины, теперь же — она пришла к нему.
Когда они оказались на седьмом этаже, Гарри взял подругу за руку — тёплую, но слегка дрожащую — и трижды прошёл вдоль стены.
— Нам нужно место, где можно поговорить, — прошептал он, обращаясь к самой замковой стене. — Место, где нас никто не найдёт. Место, где мы будем как дома.
Перед ними появилась дверь — не новая, с потёртой бронзовой ручкой, как на двери в дом на Гриммо, но без мрачности и пыли.
Гарри открыл её и пропустил Гермиону вперёд. Комната встретила их мягким светом. Огромный камин горел тёплым, уютным пламенем, не яростным, а каким-то заботливым. На полу лежал старый, но чистый палас с выцветшим узором — вроде тех, что можно было увидеть в гостиной у миссис Уизли.
Вдоль стен стояли книжные полки, заставленные не только учебниками, но и потрёпанными томиками, которые Гермиона читала в детстве: «Тайна трёх деревьев», «Сказания о волшебниках Севера», там была даже её любимая «История Хогвартса» с закладками на самых интересных главах.
У окна, завешенного тяжёлыми бордовыми шторами, стоял потрёпанный диван, застеленный мягким пледом, который явно кричал о принадлежности гостей комнаты к Гриффиндору. Рядом — журнальный столик, на котором дымился чай в фарфоровых чашках, и лежали не только конспекты Гермионы, но и спортивные журналы по квиддичу, один из которых был открыт на странице с анализом тактики «Пудлемерских пантер».
В углу комнаты, как будто ожидая, когда её снова возьмут в руки, стояла «Молния», слегка поцарапанная, но по-прежнему готовая к полёту. А на стене висели, нет, — не портреты и не карты, а большая пробковая доска, утыканная пергаментами, фотографиями и записками: снимок их троих — Гарри, Рон, Гермиона — на Хэллоуине второго курса, где она смеётся, а он и Рон пытаются спрятаться от вспышки; рисунок, сделанный Роном на уроке астрономии — «Как Гарри выглядит, когда думает» (это был смайлик с грозными бровями и шрамом); её аккуратная записка: «Поттер, не смей больше прыгать с метлы, ни один снитч этого не стоит!» и его ответ: «А что, если я не могу иначе, Гермиона?».
Комната была не просто уютной, она была их. Той частью их общей родственной души, которую они никогда не показывали другим, даже Рону. Где Гарри не был «избранным», а Гермиона не была «мозгом Золотого трио», где они были просто собой.
Гарри закрыл дверь, наложил простое заклинание уединения, потом подошёл к камину, взял кочергу и поправил поленья. Пламя вспыхнуло ярче, отбрасывая тени на стены.
— Садись, — сказал он, указывая на диван. — Чай уже готов.
Гермиона бросила диванную подушку на палас, опустилась на нее, откинулась спиной на диван и, приняв из рук Гарри чашку чая, обхватила ее обеими руками, будто пытаясь согреться. Гарри на автомате накинул подруге на плечи плед и уселся рядом, проигнорировав кресло, которое стояло напротив дивана и выглядело так, будто его кто-то специально сделал поменьше, чтобы он, усевшись на него, не почувствовал бы себя слишком громоздким и нависающим над подругой, как какой-то хищник над своей добычей.
— Что случилось? Что такого, что ты не можешь рассказать Рону? — Он не давил, он был готов ждать столько, сколько понадобится. Он как никто знал: если Гермиона Грейнджер просит совета — значит, она уже прошла по всей логической цепочке, через все «если» и «но», и столкнулась с чем-то, что нельзя решить с помощью книги.
Гермиона молчала и лишь как-то нервно поглаживала пальцем чашку.
— Гермиона, расскажи мне, что случилось, — попросил он. Он старался говорить спокойно, но внутри у него всё трепыхалось, как пойманная в клетку птица. Гарри увидел, как она сглотнула, как её пальцы сжали край пледа, будто она искала в нем опору. Это было так не похоже на Гермиону и чертовски пугало Гарри.
— Я… — начала она. — Я не знаю, что делать, Гарри. — Она замолчала, собираясь с мыслями. — Я думала, что контролирую всё, — прошептала она. — Я всегда знала, что делать. Даже когда мы попадали в неприятности, даже когда не было плана… А теперь… я не могу. Я не могу понять, что правда, а что ложь. Я не могу понять, кто стоит за всей этой ситуацией, зачем и кому все это было нужно. — Она смотрела на него не как на друга, а как на того, кто знает, каково это, когда мир начинает работать не по правилам. — Он… он необычный.
Гарри не перебивал. Просто кивнул, давая понять — продолжай. Гермиона протянула руку и достала из сумки тот самый блокнот.
— Выглядит как чья-то семейная реликвия, — заметил Гарри.
— Да. Не совсем. Не знаю. Я получила его в подарок… помнишь? Это странно, но я чувствую, что он был моим задолго до того, как Джинни с Луной подарили его мне. Не в материальном плане, в моральном, понимаешь?
— Не совсем, если честно.
— Он… живой, — прошептала Гермиона, и у Гарри волосы на затылке встали дыбом. — Не так, — заметив его реакцию, поспешила успокоить его Гермиона, — но он реагирует. И это… не просто одиночный блокнот. У него есть брат-близнец.
Гарри нахмурился.
— Двойной артефакт? Кажется, я слышал о таких, но никогда не видел.
— Я тоже. До недавних пор, — она провела пальцем по золотой надписи, — они связаны. Магически. Когда пишут во втором блокноте, мой блокнот нагревается, и я думаю, что если я буду писать, тот второй тоже будет нагреваться. Когда я закрываю свой экземпляр, то вижу, насколько заполнен тот второй блокнот, но стоит снова его открыть — пусто. Только мои записи.
— Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, что… кое-кто владеет блокнотом-близнецом, парой моего блокнота. И этот кое-кто знает о имеющейся связи и пишет мне… И я не знаю, что с этим делать…
Гарри замер, не донеся чашку с чаем до рта, и бросил на подругу шокированный взгляд: — Твою мать, Гермиона… Джинни знает? Почему ты молчала столько времени? Гермиона, какого хр…
Гермиона, поспешно поставив свою чашку на пол, бросилась к другу, схватив того за запястье, удержала на месте и, словно наконец позволив себе выговориться, стала взахлеб делиться с ним своими переживаниями:
— Тссс, Гарри, успокойся, я всё сейчас расскажу. Хорошо? Сядь и налей нам еще чаю. И пообещай, что никому ничего не расскажешь, — Гарри открыл было рот, но был перебит мгновенно вернувшей себе уверенность и сосредоточенность Гермионой. — Успокойся, ничего страшного еще не произошло. Понимаешь, это долгая и запутанная история… Все началось еще несколько лет назад, на летних каникулах. Я хотела купить подарок одному человеку и бродила по Косому переулку в поисках чего-то особенного, когда меня догнал Дамблдор… Он был приветлив и предложил свою помощь. Я не смогла отказаться, да и кто бы смог? Он задал мне несколько вопросов и повёл в канцелярский магазин, там он сам выбрал блокнот, и я его одобрила, — Гарри понимающе улыбнулся уголками губ, кто как не он знал о любви Гермионы ко всяким записным книжкам, блокнотам, планерам и стикерам, — меня ждала мама, и директор предложил отправить подарок вместо меня… — Гермиона набрала полную грудь воздуха и, тяжело выдохнув, прекрасно понимая, насколько Гарри предвзят по отношению к директору, продолжила, — а потом он обвёл меня вокруг пальца и подтёр мне память…
Гарри уставился на Гермиону, поперхнулся чаем и закашлялся.
— Понимаешь, мы договорились, что он передаст подарок, и попрощались, но когда я уже уходила, он меня окликнул и спросил: «Скажите, стоит ли мне подписать ваш подарок или же передать, — тут Гермиона на секунду задумалась, не могла же она рассказать Гарри правду, он бы сразу догадался, о ком речь. Все любят квиддич, не так ли? — шарф просто так?»
Гарри сверлил подругу напряженным взглядом и уже готовился защищать светлое имя директора, и Гермиона, почувствовав это, ускорилась:
— Понимаешь, Гарри, он сделал это специально, это зачем-то ему было нужно, но я не могу понять зачем. Все эти годы я думала, что подарила человеку фанатский шарф, а оказалось, что блокнот и не абы какой. Директор даже сам заплатил за него! Я думала, что схожу с ума. Когда девочки подарили мне блокнот на день рождения, я смутно узнала его, я почувствовала, что он мне знаком. Я постоянно об этом думала, я стала плохо спать, я чувствовала связь блокнотов, но не знала, что это такое и откуда оно взялось! Гарри, ты же понимаешь, что не бывает таких совпадений? Чтобы два таких редких и дорогих артефакта так удачно попали в руки «нужных» людей? Ни Джинни, ни Луна, ни они обе не смогли бы его оплатить, значит, кто-то… Директор, Гарри, я уверена, что это он постарался, чтобы они выбрали и передали его именно мне. Я вспомнила обо всем этом и поняла, что сделал директор, только после последнего похода в Хогсмид. А еще я поняла, что если такой сильный волшебник захотел бы стереть кому-то память, то этот кто-то никогда и ничего бы не вспомнил, а если я вспомнила, значит директор и тут имел свои виды и это тоже сделал специально, Гарри. Ты же ходишь к нему на занятия, можно мне пойти с тобой? Я хочу с ним поговорить, — Гермиона закончила свою тираду и, как часто бывало, когда она нервничала, прикусила уголок нижней губы.
Гарри глубоко вздохнул. Он не был шибко умным, да и мудрости ему порой не хватало, как и терпения, чего уж греха таить, но он давно усвоил один жизненный и очень важный для него урок: «Гермиона всегда права», но сейчас всё его существо бунтовало против ее слов: они просто не могли быть правдой, потому что это же Дамблдор. Дамблдор! Великий и светлый волшебник, человек, к которому Гарри питал родственные чувства. Раньше он часто представлял себе, что его дедушка, если бы дожил до этих дней, был бы вот таким мудрым, добрым, внимательным и понимающим волшебником, а теперь его лучшая подруга, девушка, которую он любил как родную сестру, которой готов был доверить свою жизнь, говорит, что Дамблдор обманул ее, изменил ей память, провернул спецоперацию за их спинами и втянул ее, его сестру, в какую-то мутную историю. У Гарри голова шла кругом, он не знал, как реагировать и как себя вести, но только до тех пор, пока не повернулся и не встретился взглядом с Гермионой: в ее глазах было что-то, чему он не мог дать точного названия, но его ума хватило на то, чтобы понять — она боится, боится, что он снова, как когда-то, выберет не ее, поверит не ей, а по тому, как напряглись ее плечи, он понял — она готовится к отповеди и пытается собраться с духом, чтобы не показать ему своей обиды, своей боли. Осознание окатило Поттера холодной волной стыда, и он бросился к подруге и заключил ее в крепкие объятия.
— Гермиона, я тебе верю. Я никому ничего не расскажу, мы с тобой всё узнаем и со всем справимся. Слышишь? — Гермиона кивнула, уткнувшись лбом ему в плечо, — я скажу тебе пароль от кабинета директора или схожу с тобой, если хочешь. Ты же не всё мне рассказала, правда? — Гермиона снова кивнула. — И на это наверняка есть причина, — еще один кивок и приглушенное бормотание: «Спасибо, Гарри».
— Не за что.
— А если он не станет со мной говорить? Или скажет, что мне всё показалось?
— Тогда, если ему нужен его избранный, ему придется поговорить с тобой.
— А если он уничтожит блокнот?
— Гермиона, ты самый умный человек из всех, кого я знаю, ну, за исключением профессоров, и то не всех, — Гермиона невольно хихикнула, — если ты права, то ему нет смысла это делать.
Гермиона глубоко вдохнула, вышла из объятий друга, поцеловала Гарри в щеку и тепло ему улыбнулась.
Еще около часа друзья провели за приятными разговорами и изучением открывшейся им комнаты, а потом так же бок о бок вернулись в гриффиндорскую башню.
* * *
Гермиона открыла блокнот, взяла перо и начала писать:
Я помню весь тот день. Как директор догнал меня в Косом переулке, как я попросила его о помощи, как он отвел меня в канцелярскую лавку и помог выбрать подарок. Тот самый блокнот, который вы сейчас держите в руках. Он даже его оплатил и отказался брать у меня деньги, которые я пообещала ему вернуть. Я помню, как попросила директора передать его вам, помню, как он окликнул меня и спросил: «Скажите, стоит ли мне подписать ваш подарок или же передать флаконы профессору Снейпу просто так?». Я тогда на долю секунды удивилась, какие флаконы? Но он достал из кармана подставку с красивыми хрустальными флаконами для зелий, сейчас я уже понимаю, что это был трансфигурированный блокнот, но тогда я попросила директора передавать их вам анонимно. Он согласился. Все эти годы, до того момента, пока не взяла в руки подарок Джинни и Луны, я верила, что выбрала и подарила вам набор флаконов. Но девятнадцатого сентября я что-то почувствовала. Что-то знакомое. Блокнот потеплел, когда я его коснулась. А еще я видела, что он исписан, но, профессор, не переживайте, ваши записи мне не видны. И даже если бы были видны, я бы не стала их читать без вашего позволения. Получив свой блокнот, я начала ломать голову, пытаясь понять, откуда он мне знаком и что всё это значит. Стыдно признаться, но я даже подумывала, не схожу ли я с ума, а потом были выходные в Хогсмиде, поход в ту самую лавку и запах. Запах трав и камня. Запах подземелья и вашего блокнота. В тот вечер я всё вспомнила, а вы написали мне. Вот и всё, профессор, если хотите, что, конечно, вряд ли, я могу поделиться с вами своими мыслями по всей этой ситуации, но, думаю, они не будут отличаться от ваших — директор всё подстроил, но вот только для чего?
Она закрыла блокнот. Руки дрожали, но сердце ее, наверное, впервые за последнее время билось ровно.
* * *
На следующее утро Северус поднялся к директорской башне. Он не стучал, просто вошёл в открывшуюся дверь.
Дамблдор сидел за столом, погружённый в чтение старой книги, и появление школьного зельевара его, казалось, нисколько не удивило.
— Северус, — мягко произнёс он. — Что-то случилось?
— Да, — ответил Северус, бросив блокнот на стол. — Это.
Дамблдор взял его в руки. Открыл. Просмотрел. Ничего в нем не нашел. Улыбнулся.
— Очень интересно.
— Ты всё подстроил, — сказал Северус, его голос был низким, почти угрожающим. — Ты подставил меня.
— Разве? Я лишь выполнил последнюю волю твоего деда, помог тебе получить то, что принадлежит тебе по статусу и крови, — поправил его Альбус. — А в чём, собственно говоря, проблема? — Он закрыл блокнот и вернул его Северусу.
Северус от услышанного потерял дар речи, забавная, кстати, картина — потерявший дар речи Северус Снейп.
— Что за чушь ты несёшь? Принцы отреклись от меня ещё до моего рождения, — выдавил Северус, сжимая блокнот так, что кожа обложки скрипнула под пальцами. — Я не наследник. Я — ничто. Сын маггла-пьяницы и ведьмы, которую её собственный отец считал позором семьи.
Дамблдор ответил не сразу. Он отложил книгу в сторону, сложил руки на столе домиком и посмотрел на него — не как директор на подчинённого, а как умудрённый жизнью старик на мальчика, который годами считал себя изгоем.
— Ты ошибаешься, Северус, — сказал он тихо. — Принцы никогда не отрекались от тебя. Они не знали о тебе.
Северус нахмурился.
— О чём ты?
— В восемьдесят первом году, — начал Дамблдор, — ко мне пришёл лорд Принц. Сирил. Не как аристократ, политик и школьный попечитель, а как старый, больной человек, раздавленный стыдом и сожалением. Он был на смертном одре, Северус. Ему оставалось жизни всего несколько месяцев, — Альбус замолчал, давая словам осесть. — Он рассказал, что двадцать два года ненавидел себя за то, что отрёкся от Эйлин. Что позволил магглу и своим предрассудкам лишить его любимой дочери. Что пытался вернуть её — приезжал в Тупик, умолял, предлагал деньги, защиту, дом, но Эйлин отказывалась из раза в раз. Видимо, она боялась, что он обманет ее и заберёт тебя у неё, что ты станешь частью нашего магического мира, а она — нет. Она снова и снова выбирала свободу, даже если она была больной. Даже если это была свобода в нищете.
Северус стоял как вкопанный. Его дыхание стало тяжёлым, почти слышимым.
— Твой дед до последнего не знал, что у него родился внук, видимо, Эйлин провела какой-то ритуал сокрытия, — продолжил Дамблдор. — Он узнал о твоем существовании только после её смерти, когда прочитал о твоём назначении на должность преподавателя зельеварения в Хогвартсе. Он увидел твоё имя — Северус. Это ваше родовое имя, так звали твоего прадеда и многих других твоих предков. Твоя бабушка, к сожалению, не дожила даже до этого момента, она скончалась, когда тебе около пяти. Тогда-то он всё и понял.
— Понял что?
— Что у него есть наследник, что его род не закончится на нем. Что Эйлин оставила после себя продолжение, что у него есть взрослый внук. Что он сам того не зная, сдавшись и уступив прихотям дочери, лишил тебя всего: имени, наследия, семьи. Что ты рос в доме, где тебя унижали и не любили. Что он мог бы это остановить, но не сделал этого.
Северус сжал челюсти: — И что прикажешь мне сделать? Послать цветы на его могилу?
Альбус не обратил на эту вспышку гнева никакого внимания.
— Он попросил меня присматривать за тобой. Не вмешиваться в твою жизнь и ничего тебе не рассказывать, пока ты сам ко мне не придешь. Он знал, что ты уже взрослый сформированный мужчина и поздно что-то менять, но он попросил меня передать тебе кое-что.
— Блокнот?
— Да, семейную реликвию. Пару связанных блокнотов.
Северус почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло.
— Они передаются в роду Принц из поколения в поколение. Используются для важных дел — ты наверняка обо всем этом уже все знаешь. Твоя бабушка, Арья, когда-то получила в подарок на помолвку свой блокнот и писала в нем своему жениху, твоему деду, на протяжении пары лет, пока они не решили, что готовы к браку. Они переписывались, даже когда были в разных странах. Сирил учился чувствовать Арью, а она — его, — Альбус посмотрел на Северуса. — Лорд Принц сказал, что желает тебе того, что было у него с Арьей. Счастья. Любви. Понимания. Чтобы ты познал лучшую жизнь и не остался один, чтобы пережил боль, в которой тебя воспитали, и нашел свою идеальную леди Принц.
— Он не знал меня. Он не имел права желать мне чего-либо.
— Он имел на это право как твой дед, — твёрдо заявил Дамблдор. — И как человек, который понял, что искупление и прощение — это дар, который не каждому дается. Это признание своей вины, боли и беспомощности. Он жил с чувством, что не смог спасти дочь, и умер, больше всего на свете желая спасти своего внука.
Он взглянул на блокнот в руках Северуса.
— Он сказал: «Сделай так, чтобы он его получил, а дальше память рода сделает свое дело. Северус должен знать, что он — не просто Снейп. Он — Принц. И он не один».
Северус опустил глаза, блокнот в его руках был тёплым. Слишком тёплым. И пульсировал так, словно под его обложкой в унисон бились десятки сердец его предков.
— Он не знал, что я стал тем, кем стал, иначе не оставил бы его мне, — пробормотал он. — Он не знал, что я годами буду служить Лорду, что я буду пытать, что я буду…
— Знал, — перебил его Дамблдор, — как и знал, что ты всё ещё можешь быть спасён.
Северус не ответил, его с головой затопила волна несвойственных ему эмоций. Он стоял, держа в руках блокнот так бережно, как будто это единственная нить, связывающая его с кем-то, кто когда-то назвал его своим.
— Почему ты не сказал мне раньше? — наконец спросил он, голос его сорвался.
— Потому что ты должен был прийти к этому сам. Потому что прощение, которое приходит извне, не лечит, а вот то, которое рождается внутри — да. Ты не был готов.
Северус закрыл глаза, в голове всплыл образ матери: тихие слёзы, руки, державшие старые блокноты, как драгоценности королевы Виктории, её шёпот: «Они были красивыми, Северус. Они были всем, что у меня было».
Он не знал, что пустил скупую мужскую слезу, пока та не упала на обложку блокнота и не впиталась в кожу.
— Сирил просил передать, что мэнор ждет тебя, и Динки тебе поможет, — тихо добавил Альбус. — Он не хотел, чтобы ты считал себя изгоем. Он хотел, чтобы ты помнил, что, что бы ты ни сделал, ты — его кровь, плоть, боль и прощение. Ты его любимый внук, и ты не один.
— Почему он не связался со мной лично? — взяв себя в руки, холодно спросил Северус.
— А ты бы подпустил его к себе? — грустно улыбнувшись и при этом лукаво блеснув глазами, парировал директор.
Северус промолчал, ответ был ясен как белый день — нет. Даже не так — НЕТ, не подпустил бы и на пушечный выстрел.
— Динки…
— Появился в Хогвартсе через полгода после того, как ты занял пост декана, и выбрал тебя своим хозяином? Да. Он твой семейный эльф, один из старших эльфов рода Принц, остальные, как я понимаю, присматривают за твоим наследством и семейными захоронениями.
У Северуса голова шла кругом, но он помнил, зачем пришел к Альбусу, и сейчас было самое время задать те самые не дающие ему покоя вопросы.
— Грейнджер. Ты впутал в эту историю школьницу. Ты прикрылся ей, чтобы доставить мне блокнот. Ты влез девчонке в голову, Альбус.
— Да, — кивнул Дамблдор, не собираясь отпираться. — Она была юна телом, но ее душа, Северус, гораздо старше и мудрее, чем у некоторых взрослых, и даже ты не можешь это отрицать. Когда я встретил ее тогда в Косом переулке, она была переполнена уважением к тебе, заботилась о тебе, переживала за тебя, и тогда я подумал: «Если эта девочка, которой он ни одного доброго слова не сказал, смогла увидеть в нем человека, то, может быть, время настало?» Так что, Северус, это не было чем-то запланированным, это вышло абсолютно случайно. А когда она, открыв блокнот, смогла рассмотреть его содержание, чего не удавалось никому до нее, в том числе и мне, я понял: это знак. Магия своевольна, но мудра… И тут Альбус, словно что-то осознав, не закончив мысль, задал свой вопрос: откуда ты узнал о ее участии в этой истории?
— А ты не знаешь? — не скрывая сарказма, вопросом на вопрос прорычал Северус.
— Северус, — отчеканил директор. — Если я спрашиваю, значит, я не знаю. К всеобщему удивлению, я не всезнающий, я всего лишь человек.
— Второй блокнот попал в руки к Грейнджер, девчонка всё вспомнила о том дне, сложила два плюс два и теперь знает обо мне.
— Хм… — протянул Альбус и задумчиво погладил свою длинную седую бороду. — И ты думаешь, что это подстроил я. Что ж, должен тебя разочаровать, я здесь ни при чем. Я лишь выполнил волю твоего деда и передал тебе блокнот, его пара, по словам Сирила, должна была сама выбрать свою хозяйку. Он позаботился об этом и наложил на блокноты какие-то эксклюзивные родовые чары. Я просто должен был оставить второй блокнот в том месте, откуда был отдан первый. Я подумал, что тебе явно нужен кто-то эрудированный под стать тебе, значит, выбор был невелик: либо книжный, либо канцелярия. Та лавка просто удачно подвернулась под руку. Второй блокнот годами лежал в ней и ждал своего времени. Говоришь, он попал к Гермионе Грейнджер? Как интересно, — старик, задумавшись, всё еще поглаживал бороду, — значит, интуиция меня не подвела. Как давно она его купила?
— Она его не покупала, — сквозь сжатые зубы процедил Северус, — ей его подарили младшая Уизли и Лавгуд на день рождения.
— Даже так?! Видимо, блокноты еще тогда нашли в ней что-то стоящее, позволяющее ей стать для тебя кем-то важным, и просто ждали, когда она станет совершеннолетней.
— Это бред сивой кобылы! — взревел Северус и сжал челюсти. Ему претила даже сама мысль, что кто-то что-то решил за него, и тем более за ни в чем не повинную Грейнджер.
— Вы разговаривали, — Альбус не задавал вопроса, он констатировал факт.
— Возможно, — ответил Северус, глядя в окно.
— Значит, скоро она придет ко мне за ответами.
— Ты не можешь так с ней поступить! — вырвалось у него. — Ты не можешь вмешиваться в чужие жизни, переписывать их, как тебе заблагорассудится!
— Я не переписываю, — тихо сказал Дамблдор. — Я лишь помогаю избранным людям увидеть правду.
Северус крутанулся на каблуках и бросился вон из кабинета, но, услышав слова директора, повернулся к нему лицом.
— А правда в том, что ты не был один и никогда больше не будешь одинок.
Северус не ответил.
* * *
Он шёл по школьным коридорам как в тумане. Каждое слово Дамблдора врезалось в сознание. Он знал старика двадцать лет и давно научился отличать правду от лжи — Альбус не врал. Значит, он действительно был кому-то важен настолько, что дед вложил свою душу и немалое количество магии, которой у него перед смертью явно было немного, в блокноты, способные подарить ему шанс быть услышанным и стать, если случится чудо, счастливым. Это было странное чувство, окутавшее Северуса теплом, так похожим на тепло, источаемое блокнотами.
* * *
Северус закрыл глаза, в голове всплыл образ из прошлого: маленькая, серьезная не по годам, кучерявая, зубастая девчушка с вечно поднятой рукой, который медленно трансформировался в молодую, красивую, сильную, преданную девушку, нет, мудрую молодую женщину из их общего настоящего.
Он открыл блокнот:
Спасибо, Герм мисс Грейнджер.
Он не стал ждать ответа, он просто положил блокнот на стол и с легким сердцем, что случалось с ним крайне редко, покинул свои покои, впереди его ждало занятие Гриффиндор/Слизерин у шестого курса.
❴✠❵━━━━⊶⊰⌘⊱⊶━━━━❴✠❵
Как-то так, ребятки, как-то так 🤷♀️
После разговора с Дамблдором Северус вернулся в свои покои, не чувствуя ног и не слыша ничего, кроме биения своего сердца.
Слова старика не давали ему покоя. Неужели такое возможно?
Он не помнил, как шёл по коридорам, не видел ошарашенных лиц проходящих мимо него учеников, не помнил, как прошептал пароль, не заметил, как за ним закрылась дверь, и не почувствовал привычного облегчения от того, что оказался в своих покоях. Сегодня подземелья не были его убежищем, сегодня они были его тюрьмой. Не замечая ничего на своем пути, Северус рухнул в любимое кресло и, не моргая, уставился в разожженный его личным эльфом камин.
В голове крутилось одно: его дед не отрекся от него и его матери, он жалел и любил свою дочь и полюбил и попытался позаботиться о нем, о своем внуке.
— Это невозможно, — прошептал Северус, закрывая глаза. — Это ложь. Очередная сказка старика, — но Дамблдор не лгал, он знал это.
Он сидел в кресле, и только тусклый отсвет пламени скользил по стенам, выхватывая из тьмы края полок, флаконы с зельями, старые книги — всё, что еще сегодня утром было всей его жизнью.
Из глубины давно похороненного прошлого всплыл голос. Тихий. Тёплый. Единственный голос, произносящий его имя без презрения и наигранной доброжелательности. Голос матери.
Северус не помнил, чтобы она часто говорила о своей семье, это случалось очень редко. Слишком редко. Всего пару раз на его памяти, и оба — перед тем, как отец вернулся домой в стельку пьяным и с чесащимися кулаками.
Первый — когда ему было лет пять. Маленький Северус сидел на полу и как умел чинил старую куклу, которую, как он потом узнал, его мать когда-то получила в подарок от его бабушки. Мать долго смотрела на него и вдруг сказала: «Ты похож на своего деда».
Он поднял голову.
— Правда?
— Да. Ты — его копия. Даже глаза у тебя его, черные, как ночь.
Маленький мальчик не знал, что ответить, за всю свою короткую жизнь он никогда не видел деда, никогда не слышал его, и в голосе мамы было что-то такое, что его детское сознание не могло понять. Не грусть, не страх, что-то другое. Что-то, что он теперь понял, было тоской.
— Он был суровым человеком, — сказала она. — Строгим, но справедливым. Мало говорил, но много делал. Он никогда не поднимал на нас с мамой руки. Никогда не кричал. Он просто был… — Она замолчала, а потом добавила: — Папой. А твоя бабушка… Она удивительная.
— Почему?
— Потому что, воспитанная в традиционной строгой семье, она никогда не была холодной, чопорной дамой. Она всегда была добра, но умела и быть строгой.
Тогда ничего в словах мамы не смутило маленького Северуса, только с возрастом он понял: для некоторых доброта — это слабость, а для некоторых — бунт.
— Она была красивой, — продолжила Эйлин, смотря в окно. — Осенью особенно. Когда листья падали, а ветер играл с её каштановыми волосами. Она любила сидеть у камина.
— А дедушка?
— Он всегда был рядом, — Эйлин улыбнулась. — Иногда они сидели на маленьком диване, бок о бок, и читали одну книгу на двоих. Молчали. Держались за руки, — она замолчала, а потом тихо, почти шёпотом призналась: — Один раз я видела, как он положил голову ей на колени. А она перебирала пальцами его чёрные волосы, как будто он был не лордом старинного рода, а просто её мальчиком.
И только теперь, годы спустя, он осознал, что часто сидел в кресле у камина, как она. И был суров и молчалив, как он. Он был частью их, даже если никогда не мог назвать их своей семьей.
Северус сидел, погрузившись в воспоминания, не замечая, как поглаживает пальцами обложку блокнота, который в какой-то момент достал из кармана.
Блокноты, семейная реликвия Принцев, его наследство и наследие. Будет ли кто-то, кому он сможет их оставить? Возможно, дочь? Ему бы хотелось иметь дочь, холить ее и лелеять, учить зельям и самообороне, дарить ей цветы и исполнять ее капризы… Но с его-то везучестью и ролью в войне — нет, не будет. Он так и останется последним, ненавидимым собственным отцом Снейпом и непризнанным обществом Принцем. Какая ирония: он, жирноволосая мышь из подземелий, слизеринский упырь и принц, кому расскажи — не поверят и посмеются от души. Еще и Грейнджер, каким-то чудом свалившаяся на его голову. Второй блокнот выбрал ее — чушь! Где она, чистая, гордая, юная, верная себе и своим идеалам гриффиндорка, и он, годящийся ей в отцы, желчный, грубый, загубивший свою жизнь недопожиратель, недоучитель, недомужчина. Точно чушь.
В этот момент раздался тихий хлопок, и перед Северусом, опустив голову и дрожа, появился Динки.
— Хозяин, — благоговейно прошептал эльф, еще утром называвший его «профессором», в голосе которого звучали боль и преданность. — Динки должен был рассказать всё хозяину раньше, но Динки не мог. Правила. Клятва.
Северус медленно поднял взгляд.
— Что за клятва? — Он впервые про такое слышал, обычно эльфам приказывали, и этого было достаточно, а тут клятва. Интересно.
— Клятва, которую Динки попросил принести дед хозяина, покойный лорд Принц, — ответил эльф, не поднимая глаз. — Все мы поклялись хозяину, сэру Сирилу, служить тому, кто несёт кровь и боль рода. Служить тому, кто остался.
— Я — Снейп, — холодно произнёс Северус.
— Нет, хозяин, — эльф поднял голову. Его глаза были полны слёз. — Вы — Северус Принц. Наследник. Последний.
Северус не ответил.
— Динки пришёл в Хогвартс не просто так, — продолжил каяться эльф. — Лорд Сирил призвал всех родовых домовиков перед смертью. Он был слаб, его голос дрожал, но он сказал: «Грядет война. Спасите его. Любой ценой. Спасите моего внука. Он — последняя надежда рода. Он — моя боль и ваше будущее. Если он погибнет, значит, мы все жили напрасно».
Северус почувствовал, как земля ушла у него из-под ног, но промолчал.
— Он знал, что вы страдаете, — разрыдавшись, продолжал вещать Динки. — Он сказал: «Где-то в мире есть та, что увидит его. Та, что не отвернётся от него. Та, что будет любить его, как ваша хозяйка любила меня. Я зачаровал наши блокноты, и, когда она найдется, вы поможете своему хозяину не потерять ее», — эльф высморкался и добавил: — Динки не мог рассказать всё хозяину раньше. Но теперь… Хозяин всё узнал, и Динки будет служить не только его телу, — он посмотрел на блокнот в руках Северуса, — но и душе. Динки очень хороший эльф, лорд Сирил доверял Динки и советовался с ним, как с другом. Для Динки это было честью, Динки надеется стать другом для хозяина Северуса.
Эльф прижал уши к голове и умоляюще уставился на Северуса. Северус закрыл глаза.
— Почему сейчас? — тихо спросил он.
— Потому что хозяин узнал правду, а когда Принц узнает правду, он перестает бояться и начинает действовать, а это значит, что время пришло, — домовик поклонился и исчез.
Просидев без движения еще около десяти минут, Северус открыл блокнот, еще раз перечитал всю их с Гермионой, в своих мыслях он давно уже удостоил девушку обращением по имени, уж слишком она отличалась от остальных учеников, переписку и, тяжело вздохнув, написал: «Спасибо, Герм мисс Грейнджер».
* * *
Гермиона стояла под дверью директорского кабинета и слушала, как за ней тихо поёт феникс. Она не была напугана, но и не была уверена в себе на все сто. В руке она держала теплый, словно пульсирующий блокнот.
За обедом Гермионе передали записку, содержимое которой мгновенно отбило ей аппетит: после ужина директор просил ее зайти к нему на чашечку чая и пару пирожных. Весь оставшийся день она не могла найти себе места, даже написала профессору Снейпу и получила лаконичный и на удивление теплый и интригующий ответ: «Мисс Грейнджер, вам не о чем беспокоиться. Директор вас не съест и память вам стирать не будет, не бойтесь».
— Войдите, мисс Грейнджер, — раздался голос Дамблдора. — Я ждал вас.
Она вошла, феникс выдал еще одну трель. Свет от свечей и тлеющего камина танцевал на стенах, играючи отражался в оконных витражах и стёклах очков директора, который сидел за столом с чайником в руках.
— Присаживайтесь, пожалуйста, — он указал на кресло напротив. — Я взял на себя смелость и уже налил вам чаю.
Гермиона села, приняла из рук Альбуса чашку, но, не притронувшись к ней, поставила чашку на стол и посмотрела на него.
— Почему? — тихо спросила она. — Почему вы так со мной поступили? Почему вы стёрли мне память?
Дамблдор вздохнул, как старик, проживший долгую трудную жизнь и заглядывавший в чужие сердца достаточно часто, чтобы знать: разочаровываться в ком-то, кому ты доверял — больно. Разочарование — это маленькое предательство, и оно никогда не проходит бесследно.
— Я не стирал, Гермиона, — сказал он. — Я скрыл ненужные вашему юному уму воспоминания, — он посмотрел на неё. — Вы были ребёнком. Я уже рассказал эту историю Северусу и не могу в полной мере рассказать ее вам, поскольку это не мои тайны, но уверяю вас, вся та ситуация вышла совершенно спонтанно. Я не планировал ни ту нашу встречу, ни ее последствия. Я всего лишь хотел сдержать данное когда-то одному хорошему человеку слово, вот и все, Гермиона. Я могу дать вам клятву на палочке — я не причинил и не причиню вам вреда. Всё, что я могу вам сказать, связавшие вас с профессором Снейпом блокноты — фамильные артефакты одной чистокровной семьи.
— Вы… подставили меня.
— Нет, — покачал головой Дамблдор и сделал глоток чая. — Я не знал, что второй блокнот выберет вас. Тогда это было немыслимо, да и сейчас трудно укладывается в голове, хотя и кажется логичным.
— Что вы имеете в виду? — спросила Гермиона и, немного расслабившись и вспомнив слова Снейпа, последовала примеру директора и тоже отпила чаю. Чай был в меру горячим, но не обжигающим. С лёгким привкусом мяты и чего-то терпкого, как будто в нём растворилась сама магия.
Дамблдор улыбнулся.
— Боюсь, не мне вам об этом рассказывать, но, если после разговора с Северусом вам вдруг по каким-то причинам понадобится совет старика — я с удовольствием приглашу вас еще на чашку чая.
— Вряд ли профессор мне что-то расскажет, — Гермиона пожала плечами, — Гриффиндор не пользуется у него популярностью, а друзья Гарри и подавно.
— Я бы на вашем месте не был так категоричен. Да, Северус недолюбливает гриффиндорцев, и у него на это есть причины, но к вам он не испытывает негатива. Он мастер утаивания, но он ценит правду. Как вы уже заметили, он замкнут, и ему может понадобиться время, чтобы решиться что-то вам рассказать, поэтому я прошу вас набраться терпения. Ну и вопрос в том, хватит ли у вас смелости принять эту самую правду?
Гермиона ничего не ответила, она просто кивнула и, сославшись на то, что ее ждут мальчики, извинившись, через десять минут покинула директорскую башню.
* * *
Гермиона вошла в гостиную Гриффиндора и была приятно удивлена, обнаружив сидящего в углу на ее любимом кресле Гарри, обложенного учебниками. Но уже через пару секунд стало понятно: он не учится, он ждет ее, а весь этот учебный антураж здесь для отпугивания Рона, их друг никогда не учил уроки по пятницам, всегда откладывая их на последний момент — вечер воскресенья.
— Ты вернулась, — сказал он, не вставая, но выдохнув с явным облегчением.
— Да, — ответила она, снимая мантию.
— Ты быстро.
— Это был просто разговор, — сказала она, садясь рядом с другом.
— Ты в порядке?
— Да.
— Всё помнишь?
— Да, — она улыбнулась. — На удивление — да.
Гарри кивнул, не стал ни о чем расспрашивать, просто протянул ей чашку горячего шоколада, уже остывшего, но всё ещё тёплого.
— Ты так и не съела ничего на ужине. Я принес тебе булочки.
Гермиона улыбнулась и, поцеловав друга в щеку, отщипнула от булочки кусочек и, прожевав, запила его шоколадом. Теперь, когда она успокоилась, аппетит у нее проснулся какой-то зверский.
— Он мало что мне рассказал, это не его тайна, но он не стирал мне память, — сказала она тихо. — Он… скрыл то, что мне не нужно было помнить.
Гарри нахмурился: — Зачем?
— Он поклялся на палочке, что не причинял мне вреда и не планировал то, что произошло.
— И что теперь?
— Теперь я должна набраться терпения и услышать правду от того, кому принадлежит второй блокнот.
— От кого?
— Я не могу сказать.
— Это опасно?
— Нет, — она покачала головой. — Не думаю.
Гарри задумался: — Это действительно артефакты и они что-то значат?
— Да, — прошептала она. — Они значат больше, чем я думала.
— Ты напишешь ему?
— Ему? — она улыбнулась. — Нет. Он сам напишет мне.
— Уверена?
— Нет.
— Но ты ждёшь?
— Да.
Она посмотрела в огонь: — Директор сказал, что я должна быть готова, и когда он расскажет мне правду, мне нужно будет решить — приму ли я её.
— А ты примешь?
— Не знаю.
— Но ты хочешь всё узнать?
— Конечно, — она прикрыла глаза. — Я хочу всё знать.
Гарри положил руку на её плечо.
— Ты не одна, Гермиона.
Она посмотрела на него: — Спасибо, что ждал.
— Я всегда буду ждать тебя, — сказал Гарри. — Как и ты меня.
— Всегда, — ответила она.
Они еще долго сидели молча бок о бок, Гермиона пила шоколад и ела булочки, а Гарри читал вслух учебник по чарам. Пламя в камине успокаивающе потрескивало, и их маленький мирок был спокоен, а в это время где-то в подземельях, в другой не такой уютной комнате, Северус Снейп сидел за столом и смотрел на свой блокнот. Его мир штормило, Динки уже отчитался, заявив: «Хозяин, ваша мисси покинула кабинет директора и вернулась в башню своего факультета», и Северус знал — теперь его ход, девушка будет ждать его объяснений, но не мог решить, что, когда и как ей рассказать. Написать в блокноте или, возможно, поговорить с глазу на глаз? Оставить ее после урока, назначить отработку или пригласить на чай посредством блокнота?
Северус поднялся на ноги и ушел в спальню, решив принять душ и лечь спать, ведь утро вечера мудренее, но уже через десять минут практически вбежал в гостиную босиком в накинутом на мокрые плечи халате, раскрыл блокнот и решительно взялся за перо:
Гермиона,
Сердце колотилось, но он не стал ничего менять.
директор сказал вам правду. Эти блокноты действительно — фамильные артефакты, я бы даже сказал, реликвия, но всё не так просто. Они принадлежали не одному поколению рода Принц.
Пальцы дрожали не то от холода, не то от волнения, но Северус решил не останавливаться. Это было как сорвать пластырь одним рывком: да, больно, но лучше, чем тянуть кота за хвост.
Моя мать — Эйлин Снейп, урожденная Принц, дочь лорда Сирила и леди Арьи Принц… Эти блокноты — мое, с позволения сказать, наследство.
Взмахом руки Северус призвал из спальни теплые меховые тапки, завязал потуже халат, подкинул дров в камин и, сделав еще один глубокий вдох, продолжил:
Это довольно темная и запутанная история, рассказывать которую я сейчас не имею ни малейшего желания. Скажу лишь, что я узнал ее немногим ранее вас, сегодня утром. Я никогда не был частью семьи Принц, и для меня сложившаяся ситуация столь же необычна, как и для вас.
Стоит ли говорить ей всё? Конечно, стоит! Но как она отреагирует, узнав, что зачарованный блокнот решил, что она идеальная пара слизеринского упыря? И где ее потом искать, когда она сбежит из школы на другой конец острова, лишь бы не связываться с ним?
Мисс Грейнджер, Гермиона… Я должен попросить у вас прощения за то, что напишу ниже, мне искренне жаль, и я обещаю сделать всё возможное, чтобы разорвать эту ненужную вам связь.
Он призвал бутылку огневиски, сделал глоток, на минуту закрыл глаза, а потом бросился на абордаж своих страхов.
Подобного рода блокноты, как вы уже поняли создаются с определенными целями… Блокноты, которые достались нам с вами изначально были созданы как средство…
Слова, которые он писал, будто прожигали бумагу и дыру в его сознании. Никогда в жизни Северус не думал, что ему придется в чем-то подобном признаваться кому-либо, тем более своей ученице.
…для устройства договорных браков между отпрысками чистокровных семей.
Он ждал, что блокнот нагреется и она немедленно напишет что-то вроде: «Вы шутите?» или «Это абсурд!», но ответа не последовало. Только тишина, и тогда он продолжил:
Они не просто средство для передачи друг другу сообщений, они способны передавать ощущения своих владельцев. Эмоции. С помощью подобных блокнотов молодые люди учились понимать друг друга, привыкали друг к другу, прежде чем встретиться в реальной жизни. Обычно блокноты выдавались новоиспечённой паре лордом семьи жениха после заключения помолвки с семьёй невесты, но мой дед, проживший счастливую жизнь с моей бабушкой, решил их модифицировать и перед смертью добавил в них какие-то пока ещё неизвестные мне чары…
Северус провёл рукой по лицу, щеки горели, но не от усталости. От стыда.
Мой блокнот попал ко мне по воле моего деда, второй же блокнот был им зачарован на, если можно так выразиться, поиск моей идеальной второй половины… Гермиона, вы не должны были его получить. Всё это не самое удачное стечение обстоятельств, и я сделаю всё возможное, чтобы старческая прихоть моего деда никак не отразилась на вас. Вы слишком юны и заслуживаете лучшего, чем… чем я.
Он сделал паузу, следующие слова дались ему труднее всего. Слёзы не шли, но внутри всё болело.
Я не знаю, что вы почувствуете, не знаю, о чём вы подумаете, но я должен еще раз попросить у вас прощения. Не за то, что написал выше, я действительно сделаю всё возможное, чтобы вас освободить, за то, что не уверен, что смогу это отменить. Что не уверен, что смогу вернуть вам вашу свободу. Потому что…
Северус остановился, поняв, что едва-едва не переступил черту, за которой уже не будет возврата назад. Он отложил перо, закрыл блокнот и рухнул в кресло, как марионетка, у которой подрезали нити. Он чуть не признался девчонке в своей слабости, и это было бы ужасно, но на него давили годы одиночества и тысячи воспоминаний, которые он больше был не в состоянии нести в одиночку.
* * *
В гриффиндорской башне в спальне девочек Гермиона почувствовала, как блокнот под ее подушкой вспыхнул жаром.
* * *
Где-то в графстве Корнуолл проснулись портреты некоих Сирила и Арьи Принц.
Две недели. Без малого две недели Северус провёл как в лихорадке, он не болел, но чувствовал себя разбитым. Он ходил по школьным коридорам, как по тюремной камере.
Трижды в неделю его взгляд скользил по пустому месту на гриффиндорской половине класса, Гермиона пропускала его уроки. Все.
— Она избегает меня, — сказал он себе на второй из тринадцати дней. — Это хорошо, — заверил он себя на четвертый. — Так и должно быть, — решил он через неделю. И далее каждый новый день повторял себе как мантру, как оберег: «Мне не нужно её внимание, мне не нужна её жалость, мне не нужна ее близость. Мне не нужна она, мне не нужны никакие отношения».
Но каждый вечер он с какой-то сверхъестественной упертостью доставал блокнот и часами, пока проверял свитки с домашними заданиями, держал его открытым, косился на него и ненавидел себя за это. За надежду, за слабость, за то, что от её молчания сердце его тоскливо сжимается, а не радуется.
— Я хотел, чтобы она исчезла, — прошептал он однажды ночью, стоя у окна. — Почему же тогда мне так плохо, когда она это сделала?
Гермиона тоже не спала по ночам, но её бессонница была другой. Ее мучали страхи.
На следующий день после письма профессора она проснулась, точнее будет сказать, вырвалась из дремы, с ощущением, будто кто-то положил ей на грудь камень. Огромный такой валун. И основной причиной этого было расписание занятий того дня и конкретно первый урок — зельеварение.
Она с трудом поднялась с кровати и, как сомнамбула, начала готовиться к неизбежному: заправила постель, умылась, оделась, собрала сумку, но в последний момент, когда Джинни уже открыла дверь их спальни и позвала ее, Гермиона, струсив, прошептала:
— У меня голова болит. Я не пойду.
Джинни внимательно посмотрела на неё, но удивления не показала, только кивнула.
— Хорошо. Я скажу МакГонагалл, что ты в башне.
Гермиона осталась одна, она сидела на кровати, прижимая к себе сумку с учебниками и слушая, как затихают в коридорах башни и в гостиной голоса ребят, как звенит звонок и как замолкает замок.
А потом наступила тишина, и в этой тишине, как гром среди ясного неба, завопило ее подсознание: «Чего ты боишься?!»
Она не боялась зельеварения как такового, она любила этот предмет, даже находила некую прелесть в методе его преподавания. Само по себе зельеварение всегда было очень рискованным занятием — одно неловкое движение, и котёл взорвался, и Гермиона прекрасно понимала, что толпу гормонально бушующих и постоянно ищущих, чем бы развлечься подростков нужно держать в ежовых рукавицах. Только вот она подозревала, что боится отвественности. Его взгляда. Того, что профессор будет искать ответа на свое послание, будет отслеживать каждое ее движение, каждую реакцию ее тела, а ей просто нечего ему сказать. Что ей делать, если она еще даже не до конца осознала сам факт его откровенности?
На второе занятие она пришла, но за пять минут до конца урока, только чтобы записать домашнее задание и сбежать из кабинета под шумок, затерявшись в толпе однокурсников.
— Мисс Грейнджер, зачем вы пришли? — спросил он, не отрывая глаз от книги, лежащей на его столе.
— Простите, профессор. Мне нужно было закончить проект для профессора МакГонагалл.
— Разумеется, — холодно ответил он. — Чем бы гриффиндорцы ни тешились.
Гермиона почувствовала, как вспыхнули румянцем щеки, но не от гнева, а, к ее удивлению, от облегчения. Он говорил с ней как обычно, не лучше и не хуже.
В день третьего занятия она придумала новую отговорку: «Меня пригласил на разговор директор Дамблдор». Утро четвертого ознаменовалось «консультацией у мадам Помфри». Пятое она просто молча прогуляла, сидела в библиотеке, смотрела на блокнот и периодически гладила его обложку, как будто это действо как-то могло успокоить ее расшатанные нервы и скачущее галопом сердце. Теперь она чувствовала его присутствие даже через вековые замковые стены, знала, что где-то там, в подземельях, он тоже рассматривает свой блокнот и ждёт, как ее заверил директор, ее приговора.
И каждый раз, когда она пропускала его урок, внутри нее что-то сжималось от стыда.
Она, Гермиона Грейнджер, которая никогда не прогуливала занятия, которая считала учебу в этой школе привилегией, долгом, бегала от преподавателя, от правды и от себя.
Единственным временем, когда мысли Гермионы переставали кружиться в бешеном хороводе, были вечерние дежурства по школе.
В эти часы Хогвартс ощущался другим, не учебным заведением, не полем будущей битвы, а живым существом, дышащим вековой магией. Он всегда бодрствовал и нес себя с достоинством, присущим старому мудрому королю, который многое видел, многое знает и умеет хранить тайны.
Когда она шла по коридорам, свечи в кованных бронзовых канделябрах мерцали, завораживая ее огненными танцами. Их свет то и дело выхватывал из тьмы гобелены с древними гербами, постаменты с рыцарскими доспехами, застывшими в вечном карауле, и портреты, даже самые шумные обитатели которых клевали носами в своих рамах.
По каменному полу гулял прохладный ветерок, но холодно не было, и шаги ее не отдавались эхом в звенящей ночной тишине, будто сам замок не хотел нарушать окутавшего его безмолвия. Движущиеся лестницы иногда застывали, но не для того, чтобы сбить её с пути, как тогда на первом курсе, а для того, чтобы она услышала посыл, шёпот замка: «Подожди. Остановись. Послушай», и она слушала. Слушала, как где-то вдалеке журчит вода в старом фонтане в заброшенном крытом летнем дворике, как скрипит дверь на продуваемой всеми ветрами Астрономической башне, как гуляет этот же ветер в окнах верхних этажей и нашептывает ей что-то давно забытое, заманивая ее к себе.
А ещё был запах: сладкий, тёплый, уютный. Запах свежей сдобы, булочек, которые им подавали каждое утро на завтрак. Он доносился из коридора, ведущего к кухне, где уже с вечера начинались приготовления к грядущему завтраку. Эльфы работали каждую ночь, как и положено тем, кто держит целый замок на своих тонких плечах. Там тесто поднималось в больших чанах, в воздухе, как снег, кружилась сахарная пудра, а сам воздух пропах ванилью, корицей и чем-то ещё — чем-то, что невозможно было описать словами, но что моментально вызывало у каждого, магглорожденного уж точно, чувство возвращения домой.
Гермиона всегда останавливалась там на минуту-другую, закрывала глаза, глубоко вдыхала и на эти мгновения переставала быть «старостой Грейнджер», «всезнайкой» и «мозгом Золотого трио». Она была просто девушкой, попавшей в мир, о котором когда-то читала в книжках перед сном. Мир, где картины разговаривают, где существуют призраки и единороги и люди летают на мётлах, как сказочные персонажи.
Этот Хогвартс — вечерний, тихий, живой — позволял ей расслабиться. Разрешал быть слабой, разрешал быть собой. В этом ночном замке она могла вспомнить, что волшебство — это не только заклинания и битвы, это еще свет свечи в окне. И именно в такие моменты, когда сердце успокаивалось, а разум переставал требовать ответов, она погружалась в себя, проводила ревизию знаний и чувств и устраивала переоценку ценностей.
Так же было и вечером тринадцатого «дня тишины». Во время дежурства по школе она шла по пустым волшебным коридорам, погрузившись в блаженное спокойствие и на удивление плавно текущие мысли: о блокноте, о письме, о том, как и почему его слова врезались так глубоко в её сознание, что их не вытравить никаким гербицидом. Она шла куда ноги ее несли, просто наслаждалась тем, что может дышать полной грудью, и не заметила, как оказалась у открытой двери на Астрономической башне. Только когда ветер хлестнул ей в лицо ее же волосами, она пришла в себя, словно вынырнула из-под воды и глотнула ледяного воздуха. Тогда-то она и увидела его.
Он сидел на краю каменной площадки, свесив ноги в пустоту, высота была головокружительной, но его это, судя по всему, не пугало, или, может, как раз потому он и сидел здесь — чтобы почувствовать эту грань, эту иллюзию свободы? Ветер развевал его чёрные волосы и трепал подол мантии, на нем не было шейного платка, которым он заменял традиционный галстук, и пуговицы сюртука не были застегнуты, как обычно, под самый подбородок. Эти, казалось бы, маленькие детали так удивили Гермиону, что она, по ее ощущению, на короткий миг забыла, как нужно дышать. Он был… Выглядел как… человек. В одной руке он держал сигарету, обычную маггловскую «Красный Чепмен», — Гермиона узнала ее сразу по запаху, такие когда-то курил брат ее дедушки, — тонкая, едва заметная белесая струйка дыма исчезала в ночном небе, растворяясь где-то среди звёзд. А другой медленно и как-то растерянно поглаживал лежащий у него на коленях блокнот — чёрный, с такой же, как у нее, только серебряной надписью.
Гермиона замерла, потому что в этот момент для нее всё начало меняться. Она впервые по-настоящему увидела его. Увидела не как авторитетную фигуру, самого строгого преподавателя с прескверным характером, грозу подземелий и всего Хогвартса, а простого — надо же! — мужчину. Уставшего, одинокого, дрожащего от холода и, наверное, чего-то большего, чем просто ветер мужчину. И вдруг вспомнила слова Дамблдора, сказанные им пару дней назад за чаепитием: «Он человек, Гермиона, обычный человек, как мы с вами, из крови и плоти, и ничто человеческое ему не чуждо», и тогда, положа руку на сердце, Гермиона не восприняла слова директора всерьез, уж очень его посыл отличался от ее реальности, но теперь лично, так сказать, лицом к затылку встретившись с этой стороной Снейпа, она начала понимать: профессор, видимо, все-таки очень хороший лицедей и очень одинокий человек, которого она игнорировала из мелочного страха. Она пряталась от него и пыталась спрятаться от себя, пока он сидел здесь, на краю мира, буквально держась за их связь, как последнюю нить, удерживающую его от падения.
Её сердце болезненно сжалось. Да он же боится! Ждёт и, видимо, всё-таки надеется… А она вторую неделю делает вид, что ничего не происходит.
Гермиона не знала, сколько времени простояла там, минуту или пять, но когда профессор, не оборачиваясь, глубоко затянулся и, выпустив дым, произнес: «Мисс Грейнджер, не советую вам там стоять — простудитесь», — она вздрогнула.
У нее даже не возникло мысли «как он узнал, что это именно я?», она просто сделала шаг, потом ещё один и остановилась в паре метров от него.
— Простите, — сказала она. — Я не хотела подглядывать.
— Вы давно здесь? — спросил он.
— Достаточно долго, чтобы понять, что не всегда внешнее вторит внутреннему.
Он кивнул, потушил сигарету о камень, убрал блокнот в карман.
— И что дальше? — как-то устало и буднично поинтересовался он.
— Дальше? Теперь мне нужно сделать то, что я должна была сделать еще тринадцать дней назад, — ответила она.
Он ни о чем ее больше не спрашивал, просто смотрел на неё.
— Вы позволите мне это сделать? — добавила Гермиона.
После минутной тишины, которая ей показалась чуть ли не вечностью, он медленно кивнул.
— Завтра, — пообещала она. — Я напишу вам завтра.
Он снова кивнул: «Я буду ждать».
И впервые за все время их знакомства она не заметила в его голосе сарказма, скорее он был… растерян?
* * *
Гермиона не помнила, как спускалась по лестнице с башни, не помнила, как вихрем пронеслась по школьным коридорам, как оказалась у портрета Полной Дамы, и только перед входом в гостиную, попытавшись отдышаться, вдруг осознала: она сделала это! Она поговорила с профессором, ну да, да, да, полноценным разговором произошедшее трудно было назвать, но на безрыбье и пару слов — полноценный диалог. На крыльях эйфории Гермиона промчалась по гриффиндорской башне, на автопилоте быстренько сполоснулась в душе и за долгие тринадцать ночей легла в постель с легкой душой.
На следующее утро, проснувшись, она блаженно потянулась и позволила себе еще пару минут просто понаслаждаться мягкостью постельного белья и воздушностью одеяла, и только потом, собравшись с мыслями, потянулась за блокнотом.
Написала: «Профессор Снейп…» — потом зачеркнула. Нет… «Уважаемый профессор Снейп…» — попыталась еще раз, и снова не то. «Северус…» — написала она и остановилась, ей показалось, что что-то непременно должно произойти — ударить молния или там… сгореть блокнотный лист, — она никогда не допускала мысли, что назовет его просто Снейпом, такой казалось ей это фамильярностью, а тут она назвала его по имени — и ничего не произошло, — чудеса, да и только. Она глубоко вдохнула и начала свое письмо заново.
Северус…
Позвольте мне называть вас по имени, раз уж наше общение выходит за рамки «учитель-ученик», обещаю не злоупотреблять вашей добротой и не переносить эту свою вольность в реальную жизнь.
Я пишу вам не только потому, что обещала, но и потому что поняла, что больше не могу молчать. Но прежде всего, хочу извиниться за то, что пропускала ваши уроки. Это было глупо и неуважительно. Я знаю, что вы не терпите прогулов, но я… боялась.
Она сделала паузу, обдумала свои следующие слова и продолжила:
Ваше письмо… что-то заметно во мне изменило. Я думала, что готова ко всему. Что сильная. Что могу встретиться с любой правдой лицом к лицу, но когда эта самая правда в лице директора Дамблдора и ваших блокнотов встала передо мной — я испугалась. Не вас, не блокнота и, как бы это патетично ни звучало, не судьбы. Я испугалась себя.
Потому что мне пришлось неожиданно для себя признать то, что я так старательно годами хотела, нет, не изменить, пожалуй, забыть. Возможно, именно поэтому, в сущности, легенькое заклятие, наложенное на меня директором, так долго продержалось?
Она провела рукой по глазам, слёз не было, но почему-то хотелось всхлипнуть разок-другой.
Вы говорили, что я заслуживаю лучшего, но разве вам решать, какое оно, то «лучшее», которого я заслуживаю? Я не знаю, как ваш блокнот понял, когда и как его паре можно будет попасть в мои руки, — боже, вам так же странно читать, как и мне писать о неодушевленных предметах, как о живых и мыслящих? — но догадываюсь, почему он изначально выбрал меня… Но сейчас не об этом.
Теперь, собравшись с духом, — слабоумие и отвага, так, кажется, вы характеризуете мой факультет, — я могу честно сказать: я не хочу больше ждать и гадать, когда вы снова напишете и напишите ли вообще? Я не буду больше прогуливать ваши занятия, на самом деле, я люблю зельеварение, и не буду больше избегать вас в коридорах.
Я хочу понять, что это. Почему вы? Почему я? Почему мы?
Она сделала глубокий вдох, по привычке прикусила нижнюю губу и, пока не передумала или, скорее, снова не струсила, добавила:
P.S. Я не знаю вас, но я не испытываю к вам ненависти или какой-то брезгливости.
Разница в возрасте меня тоже не пугает. В моей семье это обыденность: моя бабушка была старше деда на семнадцать лет, а мой отец — старше мамы на пятнадцать.
Я бы хотела узнать вас получше, если вы позволите.
Я буду ждать вашего ответа.
Гермиона
Она закрыла блокнот и еще какое-то время держала его в руках, как будто передавая ему своё тепло. Потом положила под его подушку и, выбравшись из постели, отправилась покорять новый день.
* * *
Северус, всю ночь промучившийся бессонницей и еще на рассвете накачавшийся крепким кофе, уже по сложившейся годы назад традиции заглянул в общежитие к своим змейкам и встрепенулся от обжигающей волны, резко прокатившейся по его бедру в том месте, где в потайном кармане брюк лежала заветная книжица.
Он потянулся к карману — точно, блокнот был горячим, даже слишком. Ему, конечно, хотелось всё бросить и вернуться к себе, чтобы там, под защитой личных оберегов, позволить себе пару минут человечности, но, увы, долг не ждал. Школа требовала выйти на сцену своего Мастера зелий — холодного, язвительного, контролирующего. И если через двадцать минут его не будет за Главным столом в Большом зале, его навестит Альбус, а он все еще не был готов оставаться со стариком наедине. Поэтому, натянув на лицо лучшую маску из смеси безразличия и брезгливости, проверив все спальни, раздав поручения, поправив галстуки и заплетя пару косичек, Северус покинул подземелья.
К концу дня, который на удивление выдался чрезвычайно суматошным, до самого ужина, который не совпал по времени со школьным, потому что ужинал он в своих покоях и уже в десять часов вечера, у него не было ни одной свободной минуты: занятия, обязанности декана и причитания Поппи, которой срочно понадобилось сразу три разнонаправленных зелья и каждого по двадцать порционных флаконов, — Северус, плохо спавший прошлой ночью, практически валился с ног. Но он просто не мог отложить на завтра то, чего желал весь день, а потому, забравшись в кровать и с наслаждением вытянув гудящие ноги, Северус открыл блокнот…
Профессор Снейп…
— он начал читать вслух, но шёпотом, как будто это могло защитить его, и не сразу заметил то, что обращение зачеркнуто.
Уважаемый профессор Снейп…
— ещё одно зачёркивание. И затем — два слова, которые ударили его в грудь, как заклинание.
Северус…
Никто не произносил его имя так «чисто» с тех пор, как… Как что? Он задумался: когда Лили перестала с ним общаться? Нет, повзрослев, Северус понял — Лили была не той святой простотой, какой он представлял себе в свои юные и наивные годы. Когда умерла мама? Тоже нет, к концу своей жизни от мамы в ней осталось разве что одно название, никакого тепла там не было, одна усталость и безразличие. Когда Цисси благодаря его зелью смогла выносить и родить Драко? Возможно. Тогда она была молода и еще способна на искренние эмоции. Но ни одна женщина никогда не произносила его имя с той теплотой, которая ему слышалась в ее письме.
Северус…
Он провёл пальцем по её почерку красивому чистому, твёрдому.
Позвольте мне называть вас по имени, раз уж наше общение выходит за рамки «учитель-ученик»…
Он глубоко вдохнул: — Ты уже давно переросла эти рамки, — прошептал он и продолжил читать.
Добравшись до P.S., Северус застыл, причем надолго, еще, еще и еще раз перечитывая его.
Разница в возрасте меня тоже не пугает. В моей семье это обыденность: моя бабушка была старше деда на семнадцать лет, а мой отец — старше мамы на пятнадцать. Я бы хотела узнать вас получше, если вы позволите. Я буду ждать вашего ответа.
Он просто не мог уложить в голове сам факт того, что молодая, красивая, умная, сильная еще и ведьма, если он правильно понял посыл ее слов, элементарно допустила мысль о чем-то с ним. Это было немыслимо. Просто не-воз-мож-но. Та часть его существа, которая годами восхищалась этой не по годам развитой девушкой и которую он годами загонял в самый темный угол своего сознания, жалобно поскреблась в закрытую дверь, но тут же получила по лапам и, скуля, забилась в угол. Сейчас он не собирался думать ни о чем таком и ни о чем не таком, он хотел написать ответ, но сон подкрался к нему вплотную и уже сжимал его в своих крепких объятиях — Северус моргнул, и наступила тьма, тишина и покой.
* * *
Он шёл, но не знал, откуда пришёл, где он и куда идёт. Туман, густой и белый, обвивал ноги, цеплялся за рукава и полы мантии, скрадывал звуки. И вдруг он услышал голос, кто-то звал его по имени:
— Северус…
Он замер, не веря своим ушам. Это был не голос, это была музыка — тихая и нежная, словно кто-то играл на струне, натянутой между сердцем и душой.
— Северус…
Он обернулся — ничего, только туман.
— Здесь, — прошептал голос. — Я здесь.
Он сделал шаг, потом ещё один, а потом сорвался с места и побежал. Сквозь белое ничто, сквозь холод, сквозь страх одиночества — он бежал на неведомый зов, и когда туман начал раскрываться перед ним подобно занавесу, он увидел.
Её.
Она стояла в круге света, которого не было. В платье, которое не было магическим, но всё равно казалось ему священным. Её волосы были распущены, глаза — спокойны и глубоки, как колодец, в который можно упасть и не захотеть выбираться.
— Ты нашёл меня, — сказала она.
Он открыл рот, но так не произнес ни одного слова, только смотрел на нее.
— Ты не должен был прятаться от меня, — добавила она.
Он хотел сказать: «Я не достоин тебя. Я испачкан. Я убивал. Я служил ему. Я потерял себя. Зачем я тебе?» — но не смог, а потом она подняла руку и коснулась его лица. И впервые за десятилетия на него накатила волна не боли и стыда, а покоя.
Он почувствовал, как что-то внутри него распускается, как цветок, когда-то замёрзший подо льдом. Как будто все грехи, которые он носил, как камни в карманах, вдруг стали невесомыми. Как будто кто-то сказал ему: «Ты не просто тело, ты — личность. Ты — человек. И ты не один, потому что ты — мой».
Он опустился на колени не из слабости, не из страха и желания выслужиться, а из благодарности.
— Почему? — все-таки смог прошептать он.
— Потому что однажды я увидела тебя, — ответила она. — Когда ты этого не хотел, а я еще была не в состоянии понять, что увидела.
Он закрыл глаза, уткнулся лбом ей в колени и впервые за всю свою жизнь почувствовал себя чистым.
* * *
Он не знал, сколько времени провёл в этом месте. Час? День? Вечность? Но потом свет погас, туман вернулся, а она исчезла — он проснулся.
Рассвет едва касался края горизонта, холодный серый свет пробивался сквозь зачарованное окно. Северус лежал на кровати, всё ещё в халате, с блокнотом на груди.
Сердце его билось медленно и ровно, как будто только что вернулось с поля битвы, в которой победило.
Он закрыл глаза и попытался вспомнить голос, зовущий его по имени, и его обладательницу.
Северус сел, провёл рукой по лицу, щеки были колючими от утренней щетины и влажными. Он не помнил, как плакал, но доказательство этого, как говорится, было налицо.
С трудом пробираясь через дебри воспоминаний и своего воспаленного разума, он все же понял: это была Гермиона.
Я все еще здесь, я все еще пишу. Финишная точка будет за нами!🎆🎆🎆
Северус стоял перед потайной дверью в Большой зал, как преступник перед воротами тюрьмы. Он уже трижды уходил и возвращался. Сворачивал в коридор, ведущий к библиотеке, оттуда шел в сторону Больничного крыла, потом — ноги сами несли его — обратно к Большому залу. Его пальцы то и дело ныряли в потайной карман, касались кожаной обложки блокнота и не вынимали его. Он не мог решиться.
Что ей ответить?
Вы слишком добры? — лицемерие.
Я не достоин? — банальность.
Да, я тоже? — безумие.
Он боялся, что одно неосторожное слово разрушит тот хрупкий мостик, который мисс Грейн Гермиона начала возводить между ними. А еще его так и не отпустил пережитый сон, Северус был практически уверен, что это было что-то большее, чем игра его фантазии и одичавшей от одиночества души.
Он глубоко вдохнул, чисто механически пригладил мантию и шагнул внутрь.
Зал был наполнен обычным утренним гулом: звон тарелок, смех первокурсников, шуршание пергамента, запах тостов и горячего чая. Магически усиленный солнечный свет сочился сквозь витражи, окрашивая каменные стены в тёплые, не по-зимнему золотистые тона. Всё было как всегда. И всё — не так.
Он прошёл к учительскому столу, сел на своё место, не глядя ни на кого. Налил себе кофе и уткнулся носом в чашку, словно пытаясь скрыться за ней от всего мира. Но это, увы, было невозможно. Северус почувствовал ее еще до того, как увидел — воздух вокруг него изменился, стал плотнее, тише, как будто сам замок затаил дыхание и приготовился к представлению.
Гермиона вошла в окружении своей свиты, выглядела как обычно: взъерошенной, собранной и ко всему готовой «всезнайкой», бодро шагала между факультетскими столами и улыбками приветствовала знакомых, но Северус кожей чувствовал: что-то случилось. Он не мог объяснить своей уверенности и даже успел обругать себя на чем свет стоит. Ну действительно, что с ней могло случиться в стенах школы? Гриффиндорцы шумной стайкой уселись за стол: младший Уизли сразу же набросился на сосиски, Северус всегда поражался: куда в парня только умещается такое количество еды? Проклятие его существования, Поттер, стрелял глазами по сторонам и украдкой гладил колено единственной девушки Уизли, которая бросала на избранного лукавые многообещающие взгляды, а вот Гермиона… Она, как обычно, открыла книгу и скорее для вида, чем потому что была голодна, съела ложку овсяной каши и, видимо, почувствовав что-то, подняла на него глаза.
Их взгляды встретились на миг, который показался Северусу вечностью, и он отшатнулся, кажется, даже физически, но главное — внутри у него что-то взорвалось острой болью.
В её глазах не было гнева, не было так характерного для гриффиндорки вызова, они были полны плохо скрываемых разочарования и… стыда? Разочарования человека, который, переборов себя, открыл пугающую его дверь в надежде получить заслуженную награду — а за дверью оказалась пустота. Стыд человека, публично первым протянувшего руку, которую не приняли. Северусу было знакомо это чувство, как, наверное, никому другому в этом замке, он просто не мог не узнать его. И когда он это сделал, то почувствовал себя так, словно ему прилетело бладжером по голове.
Для неё прошли сутки. Целые, мать твою Цирцею за ногу, сутки. Девочка наверняка волновалась, когда писала, когда открылась ему и ждала ответа. Время шло: прошло утро, потом закончился и рабочий день, вслед за ним наступила ночь, которую сменило новое утро, а она так и не получила в ответ ни строчки. И теперь Гермиона стыдилась себя, своей слабости, своей глупости, того, что позволила себе надеяться на ответ.
И это он довел ее до такого состояния, обесценив в ее глазах ее отвагу своим молчанием.
Северуса начало подташнивать от сложившейся ситуации, а когда Гермиона, что-то сбивчиво объяснив друзьям, поднялась из-за стола и быстрым шагом направилась на выход из зала, его сердце сжалось так, что стало трудно дышать, а перед глазами мелькали одно за другим воспоминания юности, когда ему самому так же хотелось всё бросить и сбежать куда глаза глядят.
Боже, я идиот.
Он спокойно отодвинул от себя тарелку, в один глоток допил кофе и, поднявшись, чинно проследовал к служебному выходу из Большого зала. Не думая о своем поступке, не позволив себе ни секунды раздумий, просто встал и пошёл. За спиной кто-то что-то сказал — возможно, Минерва, возможно, Флитвик, а возможно, и оба, — Северус их не услышал, его шаги уже эхом отдавались в царившей в коридоре тишине.
Гермиона шла в нескольких метрах от него, понурив голову и ссутулившись, став как будто меньше, чем была еще пару минут назад.
— Мисс Грейнджер, — произнёс он тихо, почти шёпотом, так, чтобы слышала только она.
Гермиона вздрогнула, но не подняла головы и не остановилась, и тогда Северус сделал то, что никогда не считал возможным, — обратился к своему студенту по имени.
— Гермиона… — он ускорился, в три больших шага поравнялся с ней и, боясь спугнуть, как какую-то диковинную бабочку, совершенно нехарактерно для себя пробормотал: — Я назначу вам отработку, не волнуйтесь, нам нужно поговорить. Пожалуйста.
И в одно это слово — простое, обыденное «пожалуйста» — Северус вложил всё: раскаяние, уважение, просьбу о прощении и обещание больше не молчать.
— Профессор… — начала было она, но…
— Не здесь, — перебил он и заметил, как распахнулся от удивления ее взгляд. Еще бы. Гермиона никогда не слышала, чтобы он так с кем-то разговаривал. Он не приказывал ей явиться на отработку, он просил ее о встрече.
Гермиона осторожно, как будто всё это сон и если она пошевелится, то проснётся, кивнула.
Северус бросил на неё последний взгляд, не требующий ответа, потом развернулся и, не оглядываясь, пошёл вперёд. Внутри у него всё трепетало, как у мальчишки, наконец-то осмелившегося позвать на свидание понравившуюся девочку.
Весь путь до подземелий и следующие три урока он провел как странник, блуждающий в тумане, — вроде и знаешь, что там впереди, но моментами все равно накатывает паника «а вдруг».
* * *
Шестые курсы «Гриффиндор-Слизерин» — самое опасное сочетание: одна половина — горячие головы с комплексом спасителя, другая — будущие Пожиратели, уже примеряющие маски своих отцов. И среди этого хаоса — она.
Северус вошёл в класс за десять минут до звонка. Никого. Хорошо. Он успел собраться с мыслями и подготовиться к занятию: проверить наличие ингредиентов, переставить склянки, поправить запись на доске, даже протереть край своего рабочего стола.
Когда первые ученики начали входить в кабинет, он уже стоял у доски, скрестив руки на груди, с отточенным годами выражением лица: холодным, непроницаемым, с налётом презрения, одним словом, он был ненавистным деканом Слизерина и жирноволосым подземельным упырём.
Вслед за Поттером и Лонгботтомом вошла Гермиона и, усаживаясь за свой стол, на мгновение задержала взгляд на блокноте, который он, глупец, забыл убрать в карман, и сердце Северуса рухнуло в пятки.
Он тут же прикрыл его свитком с расписанием занятий и на пару секунд сделал вид, что что-то в нем проверяет.
— Надеюсь, со дня прошлого занятия вы не полностью утратили остатки мозга, — начал Северус в лучших традициях профессора Снейпа, едва дверь за последним опоздавшим (Роном Уизли, конечно) с грохотом закрылась. — Хотя, судя по тому, как вы вчера справлялись с простейшим заклинанием на занятии профессора Флитвика, у некоторых из вас мозг был утерян ещё на первой неделе первого курса и с тех пор так и не был найден.
Он медленно прошёл вдоль рядов, и его чёрная мантия мягко зашуршала по каменному полу.
— Сегодня мы варим зелье ясновидения — нет, не для того, чтобы вы, мисс Браун, наконец смогли отличить будущее от желаний своего сердца, а потому, что оно входит в программу СОВ. — Уизли, — добавил Северус, остановившись у парты Рона, — если вы умудритесь спутать лепестки лунной лилии с луковой шелухой — я лично отправлю вас в Запретный лес собирать ингредиенты. Без палочки. И без Поттера. Хотя знаете, — он заметил, как парень бросил умоляющий взгляд на Гермиону, и, направив свой гнев в другое русло, выдержал драматичную паузу и, только добившись того, что младший из сыновей Артура начал нервно ерзать, продолжил, — это зелье требует от зельевара как минимум трёх качеств: точности, терпения и хоть капли сообразительности. А потому, Уизли, вы можете просто понаблюдать за процессом со стороны — для безопасности класса. Все равно мы все знаем, какой у вас получится результат.
Слизеринская часть класса фыркнула, гриффиндорская недовольно засопела. Рон покраснел до корней своих рыжих волос.
Северус продолжил, уже вернувшись к доске:
— Инструкция здесь. Ингредиенты, если кто забыл, — в кладовой, — он бросил взгляд на Невилла. — На приготовление — ровно сорок пять минут. Если к концу урока ваше зелье не примет прозрачно-голубой оттенок и будет пахнуть чем-то, кроме свежескошенной после прошедшей грозы луговой травы, вы получите не только «О», но и удовольствие от отработки. А если оно взорвётся… — он сделал паузу и взглянул на Поттера, — постарайтесь хотя бы не прихватить с собой одноклассника. Некоторые из вас, — Северус едва заметно кивнул в сторону Слизерина, — всё ещё могут пригодиться нашему миру.
Он вернулся к своему столу, сел, достал из ящика стопку пергаментов с домашними заданиями третьих курсов и занялся делом — грамотно, а значит, незаметно контролировал класс. На тридцать первой минуте урока случилось то, чего не могло случиться ни при каких других обстоятельствах — в этот момент Гермиона Грейнджер, умница-отличница и любимица всех профессоров, не глядя на него, демонстративно придвинула свой котёл чуть ближе к краю парты и аккуратно опустила в него не тот, совсем не тот ингредиент.
Слишком близко к краю и подальше от себя. Умная девочка.
Северус понял: момент настал, и теперь его выход.
Бульк.
И класс наполнил тихий, но отчётливый звук разливающейся жидкости.
Северус поднял глаза и открыто осмотрел класс.
Гермиона стояла у своего стола, широко распахнув глаза, и смотрела, как по полу растекается лужа странного фиолетово-зелёного нечто с характерным запахом гнилых яблок и жжёного сахара.
— Мисс Грейнджер, — произнёс он, взмахнув палочкой, — лужа исчезла с пола, котёл опустел, ингредиенты вернулись в банки, — и в голосе, к его ужасу, прозвучало не раздражение, а облегчение. Слава Мерлину, никто из учеников этого не заметил. — Вы что, решили устроить в моём классе болото?
Она, как в замедленной съемке, повернулась к нему и попыталась изобразить испуг, но на её губах всего на долю секунды, и Северус ее заметил, мелькнула улыбка. Не та, что она обычно дарила друзьям, и не та, которой она улыбалась профессорам (Северус пару раз становился свидетелем таких улыбок), а их улыбка. Загадочная. Заговорщицкая. Почти… соучастническая.
— Простите, профессор, — воскликнула она и показательно начала заламывать руки. — Я, кажется, перепутала порядок добавления ингредиентов.
— Перепутали? — выплюнул он, остановившись в полушаге от её парты. Голос его был ледяным, как всегда, но в нём — только для неё — звучала почти незаметная нотка: «Ты дерзкая маленькая ведьма…» — Вы, мисс Всезнайка, которая на втором курсе, трижды нарушив правила школьного Устава, умудрились превратить себя в кошку, перепутали порядок? Неужели ваш мозг, обычно надёжный, как швейцарские часы, — он усмехнулся, — сегодня решил взять выходной?
Северус обвёл взглядом класс. Гриффиндорцы затаили дыхание. Слизеринцы откровенно злорадствовали. Маленькие паршивцы. Поттер смотрел на него и пыхтел от злости, Уизли, казалось, был шокирован тем фактом, что идеальная Гермиона тоже человек и может ошибаться, а Невилла переполняли облегчение, его разум практически ликовал: «Ну хоть не я сегодня виноват!» и стыд за такие свои мысли.
— Видимо, — брезгливо продолжил он, — вам наскучило получать «хорошо» и вы решили разнообразить свою жизнь развлечением, а мою — зрелищем. Что ж, поздравляю: вы преуспели. Уборка без магии — это, конечно, слишком гуманно для такого преступления, — произнёс Северус, возвращаясь к своему столу, — и слишком привычно для кого-то вашего происхождения. А потому, мисс Грейнджер, на отработке вы будете заготавливать свежие ингредиенты животного происхождения… без магии. Сегодня. После ужина. У меня в кабинете. Если вы опоздаете хотя бы на секунду — я назначу вам ещё неделю отработок. И, — он окинул Гарри взглядом а-ля «твою Моргану, как здесь оказалась эта куча коровьего дерьма», — обязательно приведите с собой Поттера в качестве телохранителя — для него тоже найдется занятие. Хагрид в отпуске, и клетки с его питомцами давно никто не чистил.
Гермиона ссутулилась и уставилась на доску за его спиной, стараясь избежать его взгляда, но в уголках ее глаз притаились озорные искорки, и Северус видел, как дрожат уголки её губ. Она сдерживала улыбку, а ему пришлось сдерживать облегченный выдох — он не хотел перегнуть палку и обидеть ее, но и быть мягким с ней он тоже не мог, не на глазах у Малфоя и других детей его «коллег».
— А теперь, — Северус резко повернулся к классу, — всем продолжать варить зелье. И постарайтесь не повторять ошибок мисс Грейнджер. Хотя… — он бросил на неё последний, мимолетный, извиняющийся взгляд, — учитывая, насколько она умна, возможно, это была не ошибка, а закономерность. — Слизерин захихикал. — Только не говорите мне, что вы проверяли скорость моей реакции, мисс Грейнджер, потому что, — он уперся ладонями в столешницу и чуть наклонился вперёд, — я не за красивые глаза стал главой Слизерина, а Пуффендуя.
Класс, конечно, ничего не понял. Для них это был очередной плевок сарказмом от профессора, но Гермиона, во всяком случае, Северусу так показалось, — поняла. Она медленно кивнула, всё ещё не смотря на него, и тихо, почти неслышно, прошептала:
— Да, сэр. Извините, сэр.
И в этом «да» было всё: «Я знала, что ты всё поймёшь. Я понимаю тебя. И я не злюсь и не обижаюсь».
Северус вернулся к брошенному на столе пергаменту, но уже не видел строк, потому что все его мысли, все его существо было сконцентрированно на грядущем вечере.
Он впервые за долгие-долгие годы чувствовал себя мужчиной, которому наконец-то есть что сказать и кому сказать.
* * *
Ужин в Большом зале был подобен пытке.
Гермиона сидела за гриффиндорским столом, уставившись в тарелку с пюре, которое уже давно остыло и превратилось в неаппетитную серую массу. Она пыталась есть — честно пыталась: отщипнула кусочек хлеба, проглотила — почти — кусок застрял в горле, отказываясь проходить дальше.
— Ты вообще собираешься есть? — спросил ее Рон, набив рот жареной курицей. — Или так и будешь смотреть на еду, пока она не от тоски не переползет на соседнюю тарелку?
Она ничего ему не ответила, только машинально прикусила нижнюю губу — вредная привычка, которую Гермиона так и не смогла победить, — ладони стали влажными, и она незаметно вытерла их о джинсы.
— Рон, перестань, не видишь, она нервничает, — тихо сказал Гарри, не отрывая от неё внимательного взгляда. — Не дразни её. Не каждый день наша Гермиона получает отработку.
— Да ладно, — фыркнул Уизли, — это же Снейп. Он вечно ко всему придирается. Наверное, решил поиздеваться над ней просто потому, что не может напрямую добраться до тебя, ну и потому что она явно умнее его драгоценного Малфоя. Вот.
— Нет, — Гермиона наконец подняла глаза. — Не потому, что он что-то может и чего-то там не может. Я действительно виновата, я правда ошиблась и испортила зелье.
Она не стала им больше ничего объяснять. Да и как сказать друзьям, вспыльчивым парням, что её «отработка» — не наказание, а скорее награда? Что всё это — один сплошной спектакль.
— Он не злой, — вырвалось у нее громче, чем она хотела.
Гарри и Рон переглянулись.
— Ты что, заболела? Головой ударилась? — спросил Рон, нахмурившись. — Снейп? Не злой? Да он с утра до ночи только и делает, что издевается над детьми!
— Он… сложный, — поправила друга Гермиона, и в её голосе прозвучала не защита, а скорее… понимание? — И нравится вам это или нет, он хороший учитель. Вы знаете, что при нём выпускные баллы по зельям выросли, а число несчастных случаев на уроках практически сошло на нет?
Гарри молчал и подозрительно смотрел на неё, как на человека, который знает что-то, чего не знает он сам. Неведение ему никогда не нравилось.
— Гермиона… — начал он, но она перебила:
— Я сама справлюсь. Обещаю.
— А если он… — Рон замялся, — ну, ты знаешь… заставит тебя расчленять какую-нибудь жабу или живую курицу?
— Он профессор, Рон, — с улыбкой сказала она, но улыбка не коснулась глаз, — а не маньяк. Он не станет заставлять меня кого-то убивать, даже курицу.
Гермиона встала из-за стола раньше всех своих однокурсников, не дожидаясь десерта и дальнейших вопросов. Просто бросила книгу в сумку и направилась к выходу.
— Гермиона! — окликнул ее Гарри. — Ты точно в порядке?
Она обернулась, улыбнулась уже настоящей улыбкой: — В порядке, Гарри. Я скоро вернусь. Это же всего лишь отработка, — и ушла.
В коридорах было тихо, их наполняли только эхо её шагов и стук её же сердца.
Она остановилась у двери кабинета зельеварения. Рука дрожала, когда она подняла её, чтобы постучать.
А вдруг он передумал?
А вдруг это была просто игра?
А вдруг он скажет, что всё это — ошибка?
Она уже собиралась трусливо развернуться и броситься наутек, но в этот момент дверь открылась сама собой.
Тьму подземелий разрезал тёплый луч, исходящий от освещающих кабинет свечей. И в самом сердце луча, у своего стола, стоял Северус.
Он молчал и просто смотрел на неё — и в его глазах не было ни привычного ей сарказма, ни холода. Скорее удивление и немой вопрос: «Ты действительно пришла?»
— Добрый вечер, сэр, — прошептала она и шагнула внутрь.
Дверь с тихим щелчком закрылась, и весь мир остался за ней, вне зоны их досягаемости.
Я не знаю, что это, так что не спрашивайте. Это хотело родиться, и оно в муках, но родилось.
Приятного. Че.
Эта гостиная не предназначалась для приёма гостей или демонстрации богатства — эта комната по праву была сердцем дома, убежищем, где многие поколения Принцев отдыхали от бремени показной чистокровной гордости и величия.
Она была невелика, но дышала достоинством. Стены ее когда-то давно были обиты тёмно-бордовой тканью с едва уловимым чёрным узором, не вычурным родовым гербом, а повторяющимся мотивом виноградной лозы, символом мудрости, терпения и плодородия. Пол был выложен старинной мореной дубовой паркетной доской, так тщательно отполированной временем и верными дому эльфами, что казался тёплым даже под босыми ногами. В центре комнаты лежал ковёр: персидский, такого глубокого изумрудного оттенка, что казался почти чёрным с золотыми и бордовыми вкраплениями. С узором, напоминающим о звёздах.
По центру ковра стоял кофейный столик из красного дерева, тяжёлый, массивный, с резными ножками и поверхностью, покрытой будто кожей тончайшим слоем прозрачного лака. На нём — две чайные пары из белого фарфора с серебряной каймой, такой же чайничек, сахарница, тарелка с чем-то съедобным, пепельница из чёрного камня и пара потрёпанных томов: один по зельям, другой — на удивление — маггловские «Унесённые ветром».
У стены — небольшой диванчик, по бокам от столика на ковре — два кресла, обитые иссине-черным бархатом, никаких драконьих голов или львиных лап — только строгие линии, изящные изгибы спинок и подлокотники, отполированные до блеска руками тех, кто здесь читал, думал, молчал, — и три жирандоли: по одному напольному у каждого кресла и один на подоконнике, превращённом в стол, — и все горели мягким, тёплым светом. Воск стекал по ним медленно и почти благоговейно, будто знал: здесь время замерло на годы и теперь, очнувшись, потекло иначе.
А над черным каменным камином годами висела картина — нет, не чей-то портрет, а написанное, судя по стилю, где-то в конце XVIII века большое, во всю стену, отражение самой этой гостиной. На ней — те же кресла, тот же столик, тот же ковёр, тот же книжный шкаф, обрамляющий окно, только новее, свежее, ярче. На ней так же мерцает камин и горят огоньками верхушки свечей, а на ковре между креслами спит черный кот, некогда любимец своей хозяйки.
Арья вошла в комнату, свет свечей лизнул её профиль — мягкий изгиб скулы, тень ресниц, упрямую складку у губ, которую Северус сразу же бы узнал, потому что очень хорошо помнил ее по лицу своей матери. Она была одета в простое домашнее платье цвета лунного камня, в котором часто читала, сидя у камина, писала в блокноте или просто смотрела в окно, думая о чем-то своем.
Она не спеша подошла к кофейному столику, коснулась пальцами чайника — горячий, села в кресло, поджала ноги, как делала всегда, разлила чай по чашкам и протянула руку к полу. Чёрный кот потерся о её колени, а потом вошел он.
Седина, поглотившая некогда черную, как самая темная ночь, копну волос, морщины у глаз, усталость в плечах и сухость в ладонях, но взгляд всё такой же: уверенный, знающий, что делать, твёрдый, но не жёсткий. Он замер на пороге, словно не веря, что наконец-то вернулся. К ней.
— Ты заварила чай, любовь моя, — сказал Сирил, и в голосе его не было ни власти, ни твердости, присущей лорду мрачного древнего рода, только сожаление и нежность, которую он годами скрывал от мира и всецело дарил ей.
Арья, не отрываясь от поглаживания кота, улыбнулась.
— Ты слишком торопился, дорогой.
Он подошёл, опустился на колени перед её креслом, чем спугнул кота, который тут же вскочил на лапы, в два прыжка оказался на теплой каминной полке и, мурлыча, улегся там спать, и взял её руку в свои. Его пальцы дрожали не столько от возраста, сколько от годами сдерживаемой и наконец-то получившей право вырваться на свободу боли.
— Иногда мне кажется, что я опоздал на целую жизнь, — прошептал он.
Арья ответила не сразу, она подняла свободную руку и коснулась щеки человека, чья кожа, морщины, шрамы и даже седина были ей роднее собственного дыхания. Пальцы её скользнули по острой скуле, задержались у некогда черного, а теперь белого, словно припорошенного инеем былой силы виска.
— Ты пришёл, остальное не имеет значения.
Сирил закрыл глаза, на мгновение его плечи опустились от облегченного выдоха. Он снова стал просто мужчиной.
— Я скучал по тебе, — выдохнул он. — Каждый день. Каждую ночь. Даже тогда, когда злился. Даже тогда, когда молчал и избегал тебя.
Арья наклонилась вперёд, в её глазах полыхнул огонь — по-юношески пылкий, но по-взрослому согревающий и возрождающий, а не сжигающий дотла.
— Тогда поцелуй меня, — сказала она и он подчинившись, — Сирил вообще не любил отказывать своей жене хоть в чем-то, — не стал медлить.
Он аккуратно, как-то даже робко, будто и не было у них тысяч проведенных вместе ночей и миллиона разделенных поцелуев, прикоснулся губами к её губам. Это был не страстный поцелуй — это было возращение домой, глоток кристально чистой родниковой воды в пустыне, вздох полной грудью на грани удушья. Коснулся её волос — тех, что выбились из аккуратного пучка. Они были гладкими, как он и помнил, но теперь и её виски подкрасила седина. Сирил почти благоговейно провёл по ней пальцами.
— Ты изменилась, но все так же прекрасна, — прошептал он с улыбкой.
— Время не щадит никого, — ответила она, но в её голосе не было горечи — только принятие. — Даже таких упрямцев, как ты.
Арья положила ладонь на его плечо, потом на грудь — и мягко, но настойчиво нажала.
Сирил понял ее без слов и, поднявшись на ноги, тут же опустился в кресло рядом с ней, так что их колени соприкасались, а одна её рука всё ещё лежала в его руке.
— Ты голоден? — спросила она, кивнув на блюдо с его любимыми сэндвичами с огурцом, ветчиной и жареным яйцом.
— Нет, — ответил он. — Но я ни за что не откажусь от твоего чая.
Она улыбнулась и подала ему ту самую чашку с серебряной каймой, которую он выбрал себе еще в юности, до того, как познакомился с ней.
Сирил взял её осторожно, как какую-то реликвию, поднёс к губам, сделал глоток и закрыл глаза.
Это был её чай — с мятой, щепоткой лаванды и каплей мёда, выдержанного в дубовой бочке. Вкус домашнего тепла, сдержанной заботы и той самой тишины, в которой можно расслышать биение сердца любимого человека.
Он на долю секунды отпустил ее ладонь, но только для того, чтобы переплести свои пальцы с ее и подушечкой большого пальца погладить ее запястье.
— Я больше тебя не отпущу, — сказал он. — Никогда.
Арья весело улыбнулась: — А больше и не надо.
Тишина в комнате была такой плотной и такой тёплой, что, казалось, даже пламя свечей и камина замерло, не смея нарушать её. Сирил сидел, держа в одной руке чашку, в другой — ладонь Арьи, и впервые за долгие годы чувствовал себя живым, как бы странно это ни звучало.
Только тень, мелькнувшая в дверном проёме, залитом тусклым светом, заставила воссоединившихся супругов отвлечься друг от друга.
Там робко, по-детски переминаясь с ноги на ногу и виновато смотря поверх их голов, стояла она. Молодая, хрупкая, в простом, почти монашеском, но элегантном платье, без вычурных родовых украшений, с черными, собранными в небрежную косу волосами, такими же, как у отца, черными, но полными той же боли, что годами жила в глазах Арьи, глазами Эйлин.
— Мама… — прошептала она, и голос её дрогнул, точно струна, натянутая слишком туго.
Арья, увидевшая своего ребенка, которого считала утерянным навсегда, позабыв обо всем на свете, вскочила на ноги.
— Эйлин! — Она бросилась вперёд, но остановилась в паре шагов, будто боясь, что её дочь — иллюзия и, если дотронуться до неё, она исчезнет. Тогда она обернулась к Сирилу, в её взгляде болью пульсировало: «Это она? Как это возможно?»
Сирил сидел неподвижно и внимательно смотрел, буквально разглядывал свою единственную, непутёвую, но от этого не менее любимую дочь.
— Я не знал… — начал он хрипло, — получится ли, — его слова были полны сдержанной, скупой, но настоящей надежды.
Арье, годами учившейся читать мужа как открытую книгу, всё стало ясно. Не детали случившегося — их она разузнает позже, а его посыл: он не знал, хватит ли силы магии у зачахшего рода, хватит ли силы его любви, хватит ли его памяти, чтобы вернуть её. Он не знал, простит ли его жена, и не знал, примет ли его дочь, но он пытался. И этого для нее было достаточно. Ее Сирил всегда был человеком дела, а не красивых, но зачастую пустых слов.
Она сделала последние два шага и обняла дочь трепетно и нежно, как в первый день их знакомства.
Сирил медленно поднялся. Его лицо — суровое, закалённое временем и непрошенной властью — дрогнуло, а в печальных глазах сверкнули бриллиантами слезы. Он годами подавлял в себе их, но сегодня, когда бы это сегодня ни происходило, он не мог бороться с собой, да и чего уж там, не хотел.
— Я боялся, что ты не вернёшься, — сказал он, и его голос был переполнен тем, чего его дочь никогда в нем не слышала при жизни уж точно: признание вины, покаяние, просьба о прощении, которое он сам себе не мог дать.
— Я и не вернулась, — тихо ответила Эйлин. — Точнее, — она задумалась, как выразить то, как она себя чувствовала, — вернулась та часть меня, которую ты создал из своей памяти и магии. Хотя… возможно так оно и лучше, а пап?
Поцеловав мать в лоб, она прошла в гостиную, внимательно осматриваясь по сторонам. Эйлин не была здесь с того дня, как то ли по глупости, то ли по большой любви, что в ее картине мира, собственно, было одним и тем же, вышла замуж. Её взгляд скользнул по чашкам на столе, по креслу, где только что сидел Сирил, по коту, свернувшемуся на каминной полке. Всё было так, как в ее детстве — до того, как всё рухнуло. От ее взгляда не ускользнуло то, как вздрогнул отец, услышав от нее простое «пап», но она не могла остановиться и продолжила:
— Я умирала, — и в её словах не было горечи, только тихое удивление, — думая: «Мир даже не вспомнит обо мне. Я кану в Лету». А потом… меня затянуло в воронку и запечатало в чем-то. В небытие. — Она пожала плечами и впервые открыто посмотрела на отца, и Сирил, не выдержав интенсивности ее взгляда, опустил глаза.
— Я не мог оставить тебя в том… В том доме. В мире, сломавшем тебя. В его мире. Тому, — он брезгливо и не скрывая злости выплюнул, — существу, я даже не могу назвать его мужчиной. Он не был тебе мужем, он был твоим палачом. Он не был… — Сирил замолчал, сглотнул ком в горле, который, казалось, копился все сорок лет молчания и стыда. — Я не знал, что ты беременна. Не знал, что у меня есть внук. Почему, Эйлин? Почему ты скрыла его от нас? Я бы всё исправил. Я бы ходил к тебе снова и снова, пока ты не согласилась бы вернуться к нам. Я бы вернул вас домой силой, если бы понадобилось! — Он не заметил, как сжались в кулаки его ладони. Его, что называется, несло, но он уже не мог остановиться. — Мальчик не заслуживал такого детства! Эйлин, почему? Неужели ты действительно верила, что я захочу забрать у тебя Северуса?! За что, дочь? — Сирил наконец поднял на Эйлин полный невыплаканных слез взгляд. — Я виноват. Я поступил неправильно, и эта ошибка сломала всем нам жизнь, прости меня за это, дочка, но я пытался, ты же знаешь, что пытался… Почему ты была так жестока к маме, а главное, к своему сыну? Северус мог бы жить в достатке и никогда не узнать, что такое насилие. Ты знала, что он переживал из года в год в Хогвартсе? Мы могли бы подарить ему семью, любовь, имя и статус, как бы ты это ни отрицала, но в нашем мире статус имеет значение, и этот самый статус уберег бы его от нападок шайки чистокровных выродков. Я люблю тебя, Эйлин, видит Мерлин, всей своей сущностью люблю, ты моя плоть от плоти, кровь от крови, магия от магии, и я готов вымаливать твое прощение за свою резкость и те непростительные слова, но как мне простить тебя за загубленную жизнь моего единственного внука?
Он подошёл к дочери осторожно, как к раненой птице. В этот момент Эйлин напоминала ему ту девочку, что когда-то, что-то нашкодив, цеплялась за него, как маленькая обезьянка за дерево, целовала его в щеку и называла любимым папочкой. Его девочку. Его любимую малышку. Чуть успокоившись, выдохнув и услышав шёпот дочери: «Но как?», Сирил продолжил:
— Я нашёл лучших мастеров Востока и России. Тех, кто смог соединить воедино отпечатки маггловских фотографий, колдовских снимков, портретов, воспоминания о тебе мои, мамины и даже наших эльфов, нашу любовь к тебе, магию рода и вдохнуть всё это в твой портрет. Я потратил почти всё, что оставалось от казны рода, — он бросил взгляд на насупившуюся Арью, — не переживай, дорогая, я сохранил пакет акций, который за эти годы должен был обеспечить нашего внука достойным наследством, а семейные сейфы я не трогал совсем, — и, отчитавшись перед супругой, снова сосредоточился на дочери, — но это, поверь мне, того стоило. Эйлин, ты стоишь всего, чем я когда-либо обладал.
Эйлин молчала. Долго. А потом тихо спросила: — А тело… моё тело?
— В семейном склепе, между мамой и мной, — спокойно ответил Сирил. — Под камнем, вырезанным моими руками. С надписью: «Эйлин», — он запнулся на секунду, — «Папина принцесса».
Арья одарила его таким теплым взглядом, что Сирилу показалось, что он смог бы замурлыкать от удовольствия.
— А он? — Эйлин задала новый вопрос с плохо скрываемым недоумением. Она понимала, что должна его бояться и ненавидеть, но в этой реальности у нее не осталось никаких активных воспоминаний о нем, и боль не мучила ее.
Сирил выпрямился, взгляд его стал холодным, как сталь.
— Он пропал без вести, и никто из магглов никогда не вспомнит о его существовании. Его пьяную тушку, надеюсь, сожрали крысы в катакомбах одного заброшенного шотландского замка, — он осознанно выждал паузу. — Я жалею только о том, что не сделал этого раньше.
Эйлин на мгновение закрыла глаза и, вздохнув на удивление легко, будто сбросила с плеч годы унижений, страха и одиночества, подойдя, уткнулась лбом отцу в грудь.
— Спасибо, папа, — прошептала она и почувствовала, как тяжелая отцовская ладонь ложится ей между лопаток и прижимает ее к крепкому, пусть и по-старчески поджарому телу, а в макушку утыкается примечательный родовой нос.
В этот момент Арья, больше не имеющая сил сдерживаться, прильнула к мужу с другого бока, и он, обняв, прижал ее к себе второй рукой, а сама она, заключив в объятия и мужа, и дочь, потянувшись вверх, поцеловала обычно сдержанного, но сейчас тихо плачущего и смотрящего на нее сверху вниз мужа в подбородок.
Сирил был счастлив в посмертии, так как годами не был счастлив при жизни. Единственным и самым большим желанием старика оставался его внук, и он надеялся, что рано или поздно последний Принц вернется домой, займет, как говаривал его дед, «семейный престол», посадит рядом с собой достойную женщину и возродит род.
— Ты дома, доченька, — целуя дочь в лоб, шептала Арья. — Ты наконец-то дома.
В камине по-прежнему потрескивали поленья, но свечи на жирандолях едва заметно мигнули — не от сквозняка, а от того, что магия в комнате всколыхнулась от появления незваных, но всегда ожидаемых гостей.
На ковре перед картиной появилось трое домовых эльфов, одетых в простые, но безупречно чистые наволочки с вышитым гербом Принцев и с тонкими серебряными цепочками на шеях с миниатюрными флаконами-кулонами — символами их принадлежности к роду, из поколения в поколение занимающемуся зельеварением, и дающим понять, что они обладают правом помогать хозяевам в этом непростом ремесле. Один флакончик был полон яда акромантула, кулон второго эльфа содержал в себе пару капель русалочьих слез, а третий светился пыльцой редкого лунного колокольчика — всё они были семейными оберегами, дарованными этим троим еще отцом Сирила. Символами не только их мастерства, но и особой верности роду.
Они молча и с благоговейным трепетом уставились на полотно.
Там воссоединялась их семья, их годами спавшие волшебники: лорд Сирил, леди Арья и вернувшаяся домой мисси Эйлин обнимали друг друга так крепко, что эльфы уверовали: магия наконец-то решила стать милосердной к благородному роду Принцев.
Прошла минута. Вторая. Третья. И только когда воссоединившаяся семья закончила обниматься, эльфы привлекли к себе хозяйское внимание.
— Приветствуем вас, — произнёс самый старший из них, его голос был тих, как шелест старинных страниц, и почтителен.
Трое на полотне повернулись на голос.
— Динки? — спросил Сирил, и в его голосе прозвучало сомнение.
— Не Динки, сэр, — поклонился эльф. — Динки по приказу хозяина уже четырнадцать лет служит наследнику рода в школе волшебства. Я Бинки — его брат. Младший сын Динки-старшего. Мы ждали этого дня годами и верно служили мэнору и роду Принц.
Арья шагнула вперёд, прямо к границе холста, её пальцы почти коснулись рамы.
— Бинки, Твинки и Линки, — она ласково приветствовала эльфов и была вознаграждена тремя влюбленными взглядами и почтительными поклонами.
— Леди, — хором ей ответили эльфы. И, спросив разрешения, расступились, освободив место для четвертого существа: старенькой эльфийки в платье, из которого когда-то очень давно выросла ее подопечная. Старушка сухенькими ручками теребила подол своего наряда и, шмыгая носом, не отводя внимательного взгляда, разглядывала Эйлин.
— Няни плохой эльф, — начала причитать она. — Няни не уберегла маленькую хозяйку. Няни старалась, но не смогла найти мисси Эйлин. Няни горюет без своей хозяйки…
Эйлин, какой бы по-живому виноватой себя ни чувствовала, могла только попробовать успокоить ту, для кого была смыслом жизни и от кого отказалась, покинув родительский дом, и это удалось ей с большим трудом, и то только после того, как вступившая в разговор Арья заверила Няни в том, что когда-нибудь она снова будет нянчить Принца, но уже внука или внучку ее любимой Эйлин.
— Готовьте дом, — не приказал, в этой семье не принято было приказывать эльфам, а попросил Сирил, — ваш хозяин встретил свою истинную пару и может вернуться в любой момент.
Эльфы, радостно сверкнув глазами, глубоко поклонились. Один из них, самый молодой, щёлкнул пальцами и осторожно поставил на кофейный столик поднос с бутылкой вина, тремя фужерами и фруктовой тарелкой, и тот медленно проявился на картине — род Принц хранил множество секретов, и это был один из них, — и был вознагражден одобрительным кивком лорда, лукавой улыбкой леди (это было ее любимое вино) и тихим «спасибо» от мисс Эйлин.
Неделю спустя
Где-то в глубине Шотландских нагорий, среди туманов и молчаливых холмов, стоял заброшенный замок — не знаменитый, не охраняемый, просто каменный остов, продуваемый всеми ветрами и забытый временем. Местные обходили его стороной, считая его проклятым местом, но для заезжих туристов, казалось, это утверждение было сродни бочонку меда, к которому их влекло, как голодных пчел. Они не верили в байки, не боялись шепота. Они хотели приключений.
Двое — молодая пара в поисках «аутентичного средневековья» — решили провести ночь под сводами древнего строения.
Палатка, плед, вино, мясо на костре и много-много свечей… романтика. Как же.
Они спускались по широкой, обвалившейся местами лестнице, фонарики дрожали в озябших руках, отбрасывая рваные тени на стены, покрытые редкой белесой плесенью и пылью веков.
— Смотри, какая атмосфера! — шептала девушка, восторженно водя лучом света по нишам, где когда-то стояли бочки.
Парень, улыбаясь, сделал шаг вперёд — и что-то, подобно получившему пинок мячу, отскочило от его грубых походных ботинок.
Он нахмурился и пошарил у себя под ногами. Сначала вполоске света вспыхнули красные бусинки глаз и длинный голый хвост, а затем она упала на… череп.
Пустые глазницы-посланницы вечности уставились прямо на них.
Девушка истошно завизжала и выронила из трясущихся рук свой фонарик, парень испуганно, будто обожжённый, отшатнулся.
В кружащемся свете с громким стуком ударившегося об каменный пол девайса молодые люди мельком увидели то, к чему когда-то крепился череп и что когда-то было человеком, судя по размеру останков, взрослым мужчиной. Кости были рассыпаны в углу, будто их кто-то сбросил их туда, как ненужный мусор.
Естественно, они не стали ждать рассвета и, дрожа, задыхаясь, не оглядываясь, покинули замок, спешно завели свой старенький БМВ и умчались в ночь, даже не подозревая, что им вслед смотрит обрекший себя и приговоренный отчаявшимся отцом на вечное забытье.
Ночной Хогвартс пульсировал вековой силой и дышал тишиной. Не мёртвой, пустой и холодной, а живой, благоговейной тишиной. Его каменные стены, пустые классы, гобелены — всё это, затаив дыхание, ждало нового дня и слушало. Замок, как и его наместник, слышал, как по коридорам, шаркая ногами, бродит Филч со своей кошкой, как вещает что-то о скоротечности жизни танцующий по анфиладам, кружащий в танце снежные хлопья ветер, как где-то на кухне заканчивают уборку последние эльфы и что-то шепчут друг другу в спальнях редкие еще не уснувшие студенты. Альбус был директором Хогвартса на протяжении сорока лет, школа была его домом, семьей, ребенком, о котором он заботился и которого вынужден будет покинуть раньше времени и исключительно по своей вине. Он чувствовал, слышал тоску замка и мог бы описать ее как скулеж верного, преданного хозяину и его семье, но при этом сторожевого, готового за свою стаю любому глотку перегрызть пса. Замок никогда не спал и всегда чувствовал своего хозяина, и Альбус знал это. Старый, больной, умирающий волшебник чувствовал это знание в вибрации окружающих его камней, в дрожи старых ступеней, по которым он изредка поднимался на Астрономическую башню, в теряющей свое яркое свечение и тепло, как будто сама жизнь покидала его вместе с ней, магии, которой он, как обычно, подпитывал школьные обереги. Замок годами с благодарностью принимал его подношения и такими вечерами, как сейчас, дарил директору в ответ свою поддержку и магию Основателей.
Альбус сидел у камина, кольцо Марволо Мракса лежало на его ладони. Чёрное, как душа последнего его владельца, и при этом тёплое и притягательное, как сладкая патока, но он не смотрел на него. Альбус всматривался в огонь и, казалось, видел там мелькающие лица и жизни, вырезанные из боли.
Гарри и Северус. Северус и Гарри.
Он провёл пальцем по венчающему кольцо камню.
Гарри потерял родителей в младенчестве. Северуса мать покинула в юности. Оба росли в домах, где их не любили, оба были выброшены в мир, где их считают «не такими». Избранный, Изгой — собственно, это две стороны одной медали. Оба носят маски: один — улыбку, чтобы скрыть страх и боль, другой — презрение, чтобы не показать царящий в душе свет. Они оба — мальчики, которые умоляли мир просто посмотреть на них, просто сказать: «Я вижу и принимаю тебя».
Перед ним встал образ Северуса — не учителя, шпиона и одного из сильнейших ныне живущих магов, а тощего, побитого жизнью и отцом мальчика, который когда-то приехал в Хогвартс в мантии с чужого плеча и с ошеломляющей надеждой в глазах. Мальчика, который выбрал Слизерин, потому что хотел быть ближе к своей семье, даже если эта самая семья, как он думал, его не принимала. Мальчика, который потерял лучшую подругу, самого близкого человека в один день, просто поддавшись бунтующим юношеским эмоциям.
Альбус закрыл глаза: Лили — юная, с огненными волосами и ещё более огненным нравом. Магглорожденная, навсегда связавшая вместе Поттеров и Снейпа. Она была красива. Умна и… эгоистична? Да, пожалуй, эгоистична. Возможно, не в злом смысле — просто слишком уверена в своей правоте. Она не хотела выбирать между Северусом и Джеймсом — она годами позволяла им сражаться за неё, словно была трофеем, а не женщиной. Она принимала всеобщее восхищение, сочувствие, поклонение — всё, что приносила ей эта их вечная вражда. Она не пыталась по-настоящему их примирить не потому, что не могла, а потому, что не хотела.
Прошли годы и теперь ее место заняла другая. Гермиона Грейнджер.
Странно, как судьба иногда перекраивает прошлое и сшивает из него будущее, на котором вышивает совсем иной узор, но теми же нитями. В первые же месяцы ее пребывания в стенах школы Альбус отметил силу ее разума и преданность, но ему потребовались годы, чтобы понять, почему маленькая лохматая так девочка привлекала его внимание. Озарение было подобно маминому подзатыльнику — не больно, но обидно. Как он не заметил этого раньше? Тем более что девчонка всегда была рядом с Гарри. Она была похожа на Эванс, но была другой. Гермиона никогда не искала чужого внимания, преподаватели не в счет, она искала знаний, смысла. Она никогда не позволяла себе встать между двумя парнями, хотя Альбус замечал, как порой подросший Уизли бросал на друга косые ревнивые взгляды, стоило тому что-то прошептать мисс Грейнджер на ухо. Она стала связующим мостом, а не оруженосцем, готовым в любой момент ради зрелища вооружить двух парней рапирами и превратить во врагов. Она смогла рассмотреть в Гарри не «Избранного», а мальчика, что боится быть брошенным, и стала ему сестрой. И она сможет, теперь Альбус был в этом уверен, магия не стала бы играть с такими вещами, увидеть в Северусе не «жирноволосого упыря», а человека, что всю жизнь расплачивается за одну минуту слабости.
Она станет той, кем не смог стать он, — единственной, кто может примирить непримиримое, и сделает это не из какой-то своей выгоды, а ради них самих. Ради их душевного спокойствия.
Альбус понял: если Лили несла ярко пылающий и согревающий исключительно стоящих близко к ней людей факел только ради того, чтобы осветить свое будущее и выбрать дорогу попроще, то Гермиона несет лучину, которой разожжет горн, в котором, если ей позволить, перекует боль Гарри и Северуса из цепей в крылья.
Дамблдор вздохнул: «Я ошибся, Северус», — он посмотрел на кольцо, потом на свою руку, которая медленно гнила и источалась, как его душа и время. Он должен уничтожить крестраж, и он его уничтожит, и неважно, какой ценой. Пришло его время платить по счетам. Не ради мифического спасения своей души, а ради них. Ради Гарри, который заслуживал долгой свободной жизни, ради Северуса, который заслуживал покоя, ради Гермионы, которая заслуживала женского счастья, каким бы она его не видела, и возможности не бояться каждого шороха из-за статуса своего происхождения.
— Я был наивным глупцом, мелочным эгоистом, — шептал Альбус и трясущейся рукой тянулся к краю столешницы, на которой лежал меч Гриффиндора. Опустившись на колени, он положил кольцо на каменный пол, прицелился и, не колеблясь, ударил.
Секунда. Две. Три.
Металл погнулся, камень рассыпался. Легендарный дар самой смерти превратился в прах.
Альбус завалился на бок. Он все еще не чувствовал облегчения, но в кои-то веки почувствовал ответственность не за весь магический мир, а исключительно за тех, кого в глубине души, в том маленьком потаенном уголке чистой любви, считал своей семьей, своими детьми, которых у него никогда не было.
— Я не могу исправить прошлое, — он осмотрел остатки кольца, — но я могу не повторить ошибок.
Альбус не знал, сколько времени пролежал на полу. Минуту или час — неважно, но когда он встал на колени, он чувствовал себя иначе. Честнее. Он поднял бывший крестраж раненой рукой — пусть боль будет ему напоминанием, — завернул его в кусочек чёрной ткани — неосознанное олицетворение балахона смерти — и, с трудом поднявшись на ноги, не зная, что, пока он был в отключке, замок заметно тряхнуло, спрятал в ящик стола.
* * *
У Гермионы в ушах все еще стояло, как ей показалось, оглушающе громкое эхо щелчка закрывшейся за ней двери. Она выдавила из себя приветствие и замерла, не понимая, что ей делать дальше. Строить планы и мысленно составлять списки вопросов оказалось куда легче, чем столкнуться со своим профессором… парой?.. избранным?.. суженым? кем бы он ни был, лицом к лицу в окутывающей их тишине его кабинета.
Северус стоял у стола, молчал и просто смотрел на неё — и в его глазах не было ни привычного ей сарказма, ни холода. Скорее удивление и немой вопрос: «Ты действительно пришла?»
В этой тишине Гермиона чувствовала, как громко, неровно, почти болезненно бьётся её собственное сердце. Напомнив себе, что она гриффиндорка, Гермиона оторвала правую ногу от пола, собираясь шагнуть вперед, и тут же чуть не упала — замок под их ногами содрогнулся, не сильно, если бы Гермиону попросили описать, как это было, она сравнила бы это с человеком, которого пробил озноб — казалось бы, ничего критически страшного, но не тогда, когда за воротами замка стоит война собственной персоной.
Северус подозрительно прищурился. Это что-то новенькое. Кажется, надо будет все-таки навестить старика — эту мысль он додумать не успел, потому что его гостья вздрогнула, как от удара, резко обернулась на закрытую дверь, словно ожидая, что та вот-вот распахнется и в нее ворвется сам Темный Лорд, а потом уставилась на него глазами, полными паники.
— Что это было? — хрипло прошептала она, и Северус, не раздумывая, бросился вперед.
В два широких шага он преодолел разделяющее их расстояние и остановился в каком-то полушаге, на расстоянии вытянутой руки от нее. Не решившись её коснуться, Северус попытался её успокоить: — Не стоит переживать, мисс. Видимо, Альбус опять… экспериментирует.
Его пальцы, сжатые в кулаки, слегка дрожали от нехарактерного для него — он вообще не любил чужих прикосновений — желания сжать её плечи, притянуть к себе, убедиться, что она цела, что она здесь, что это не очередной сон, сотканный из отчаяния и чернил, но вместо этого, вложив в эти слова всю свою уверенность и немое обещание «я сделаю всё, чтобы тебе ничего не угрожало», Северус добавил: — Вы в безопасности.
Гермиона медленно выдохнула, силой воли заставила себя расслабиться и попыталась улыбнуться.
— Тогда… Давайте не будем терять время. Оно — единственное, что сейчас у нас в дефиците.
Северус кивнул и вдруг замер. В его взгляде мелькнуло нечто новое, то, что Гермиона никогда в нем не видела: замешательство, какая-то внутренняя борьба. Как будто он впервые за долгие годы не знал, как быть с человеком, стоящим перед ним.
Кто она ему? Обязанная подчиниться ученица? Подруга по несчастью? Надежду дарующая? Он не мог ей ни приказать, ни оттолкнуть ее, ни спрятаться за окклюменционными щитами, с ней они просто отказывали.
— Возможно… — прочистив горло, начал он, но голос его все равно прозвучал чуть хриплее обычного, — возможно, нам будет… удобнее… в гостиной. — Он произнёс это так, будто каждое слово выцарапывал из топи собственной болезненной гордости.
Гермиона от неожиданности чуть приподняла бровь. «Он стесняется?» — мелькнуло у неё в голове, и это было странно трогательно.
— Вы… приглашаете меня в свою гостиную, профессор? — спросила она мягко, почти шутливо, стараясь не поддразнить, а смягчить его неловкость и показать, что не боится его.
Северус молчал, метнул взгляд в сторону потайной двери, а потом, упрямо, почти вызывающе вздернув подбородок и расправив плечи, заговорил: — Я приглашаю вас… не как ваш профессор. Просто… пройдёмте.
Он шагнул в сторону узкой двери в дальнем углу кабинета, приоткрыл её и, не глядя на Гермиону, жестом указал внутрь.
Гермиона вошла первой, потому что Северус, к своему собственному изумлению, почувствовал желание ухаживать и заботиться о ней, а среди мужчин принято пропускать дам вперед, и гори всё синим пламенем, он боялся, что если пройдёт вперёд, то она исчезнет, растворится за его спиной, как дым.
Гостиная Северуса Снейпа была, мягко говоря, неожиданной.
Нет, там не было позолоты, бархата и мрачных гобеленов, впрочем, как и банок с всякими заспиртованными образцами и паутины по углам. Всё там дышало минимализмом: чёткие линии, сдержанные цвета: серый, тёмно-зелёный, угольно-чёрный и едва уловимые переливы стали. Строгая, почти аскетичная обстановка: низкий диван из чёрной кожи, два кресла с подлокотниками из тёмного дерева и прямыми спинками, гладкий, холодный, без единого украшения, кроме старинной книги, лежащей посередине журнальный столик между диваном и креслами и напротив вспыхнувшего камина.
Рон, выросший в совсем другой обстановке, возможно, увидев эту картину, посмеялся бы, решив, что профессор просто не может позволить себе нормально обставить свое жилье, но Гермиона, выросшая в благополучии и достатке, сразу почувствовала в этой показной строгости и минимализме уверенность в себе обитающего здесь человека. Каждая вещь здесь была на своём месте не потому, что её поставили туда, чтобы скрыть проплешину в ковре или дырку в стене, а потому, что так решил хозяин дома.
По одной стене шли книжные полки, забитые до отказа, у двери, через которую она только что прошла, висело массивное старинное зеркало в узкой железной оправе, в котором, казалось, отражалась не сама комната, а какое-то другое помещение. Гостиная Слизерина? На каминной полке стояла стеклянная ваза с сушёными стеблями полыни и зверобоя и пара больших свечей. Царивший здесь запах трав с примесью сандала, старой бумаги и горящих в пламени камина поленьев был по-домашнему уютным и странно подходящим и одновременно не подходящим Северусу Снейпу. Но особое внимание Гермионы привлекла четвертая стена, украшенная панорамным окном с видом на глубины Черного озера, ей даже показалось, что там, за окном, было что-то отдаленно напоминающее то ли беседку, то ли теплицу.
— Чай? — спросил Северус, стоя в дверном проёме, скрытом между книжными стеллажами.
Кухня, — поняла Гермиона, но вслух сказала: — Да, пожалуйста, — и, не в силах удержаться, добавила: — Вы… не очень похожи на человека, который пьёт чай.
Он почти усмехнулся и запнулся на секунду, будто готовясь попробовать ее имя на вкус.
— Гермиона, я едва ли похож на большинство людей, но чай я пью. И даже завариваю сам. Присаживайтесь, я сейчас вернусь, — Северус указал рукой на мебель и пропал в дверном проёме.
Гермионе показалось слишком фривольным усесться на диван, — а может, она подсознательно хотела отгородиться от него хоть какими-то границами, даже если это будут просто подлокотники? — и она опустилась в кресло. Гермиона окинула взглядом книжную стену в поисках чего-то интересного, но что-то за окном привлекло ее внимание, и остальные несколько минут она провела в любовании подводным миром и так этим увлеклась, что не заметила, как вернулся хозяин гостиной, а потому вздрогнула, когда сбоку от нее на столик опустился поднос с чайным сервизом и тарелочка с печеньем.
Северус опустился в кресло напротив, налил и подал ей чашку, их пальцы почти соприкоснулись.
— Спасибо, — прошептала Гермиона.
Он молча кивнул.
Наверное, впервые за всю свою жизнь Северус Снейп не знал, с чего начать разговор. Но, глядя на неё — на её взволнованные глаза, на то, как она держит чашку, — он понял: она тоже волнуется, они на равных.
— Видимо, я многое должен вам объяснить, — наконец сказал он, — а потом вы сможете задать интересующие вас вопросы.
Не найдя слов, — да и какими словами можно успокоить такого скрытного человека, когда он вынужден выворачивать душу перед незнакомкой, своей ученицей? — Гермиона просто кивнула и отпила глоток чая.
Северус отставил чашку на край столика, не поставил аккуратно — просто отодвинул ее от себя, будто не веря, что сейчас хотя бы капля напитка способна будет попасть ему в горло.
— Начнём с самого банального, — начал он, и голос его звучал так отстраненно, будто он читал очередную лекцию. — Я родился в семье, где мать почти никогда не держала в руках палочку, а отец пил, чтобы забыть, что женился на ведьме. Мы жили в Паучьем Тупике, вы, конечно, не знаете, где это, и слава Мерлину. С вас достаточно будет знать, что это богом и полицией забытое место, в котором дети учатся считать не по палочкам и конфеткам, а по синякам на телах своих матерей.
Гермиона, затаив дыхание, боялась лишний раз пошевелиться, лишь бы не спугнуть профессора, хотя от одного этого откровения ей хотелось вскочить на ноги и броситься на него с утешающими объятьями, которые, она прекрасно это понимала, он не принял бы.
— Я полукровка. Моя мать, как вы уже знаете, последняя из чистокровных Принцев. Она была гордой даже тогда, когда стоило бы прикусить язык и принять чью-то помощь. Её трясло от страха, но она все равно лезла на рожон вместо того, чтобы сделать что-то действительно способное нас спасти, и за это получала от отца еще больше. Отец, хотя, откровенно говоря, какой он, к чертям, отец, так, донор семенной жидкости, — маггл. Самый ничтожный и презренный из всех. Злой, как бешеная собака, и такой же полезный. Они, — Северус презрительно хмыкнул и демонстративно, словно его это не волнует, поправил рукава сюртука, — любили друг друга по-своему, как два больных человека с зависимостью от того, что их убивает. И это делает всё только хуже. По словам матери, когда-то отец был обычным рабочим завода, да, отмечающим пятницы в компании друзей в пабе за углом, но обычным, таким же, как все мужики в округе, мужиком: работал, выпивал, тащил небольшую зарплату домой, пару раз в год дарил жене цветы и водил в захудалую забегаловку, а потом у меня случился первый магический выброс, и он в этот момент был дома…
Он сделал паузу, пытаясь собраться с духом. Северус бы многое отдал, чтобы на этом закончить этот монолог, но осознание «если хочешь шанс — будь с ней честен» гнало его вперед, а потому, переведя дух, он продолжил свой рассказ.
— В Хогвартс я приехал в купленной в лавке поношенных вещей мантии и с мамиными старыми учебниками. Уже тогда я знал больше заклинаний, чем все мои однокурсники и половина второкурсников, потому что учился в те моменты, пока отца не было дома или он спал после очередной попойки. А когда он не спал — учился терпеть.
Гермиона сжала чашку так крепко, что побелели кончики пальцев, и тихо вздохнула.
— В школе я… быстро понял, что ум — мое единственное оружие, которое никто не сможет у меня отобрать. Но и оно не спасало от позорных прозвищ. Ни «жирноволосый упырь», ни «нюнчик», ни безобидное «полукровка» нельзя стереть простым взмахом палочки. Особенно когда их придумали и годами кричали тебе в спину на глазах у всех трое мальчишек, которым повезло родиться в любви, а не на ее пепелище.
Северус усмехнулся, он попытался сделать это цинично, но вышло как-то горько.
— Мародеры, будь они неладны. Джеймс Поттер, Сириус Блэк, Ремус Люпин и крыса Петтигрю… Это было помешательство или любовь, называйте как хотите, с первого взгляда. Гермиона, — Северус глубоко вздохнул, словно готовясь нырнуть в Марианскую впадину, и выпалил на одном дыхании: — Мать вашего друга была моей лучшей подругой. Я расскажу вам всё, но прошу сохранить это в тайне, — он пристально смотрел в карие глаза, — всё в своё время, и когда будет нужно, Поттер об этом узнает, и, скорее всего, от меня, — дождавшись слабого кивка, Северус продолжил: — В тот день, когда Поттер впервые увидел Лили Эванс, я её потерял, но понял я эту истину слишком поздно. Тогда я бесился, отказываясь признаваться даже самому себе в том, что просто завидую ему. Он мог позволить себе всё: быть солнечным, глупым, уверенным в себе и своём праве на этот мир. А я? Я был тенью, которая пыталась не отбрасывать тень. Джеймс хотел Лили и, как избалованный мальчишка, каким он в сущности и был, отказывался делиться, и Блэк со своей генетической ненавистью ко всему, что имеет изумрудно-серебристый цвет, — он бросил родного брата, потому что тот попал в Слизерин, ради Мерлина! — в этой ситуации делал всё только хуже. Без него Поттер жил по принципу чистых рук, — Северус хмыкнул, — делал вид, что я не достоин даже просто стоять с ним рядом, но когда с ним был Блэк… Тому было мало унижать меня на словах, он хотел действий, как он говорил «нужно очищать мир от слизеринской слизи» и я, нищий полукровка без связей и имени, был идеальной мишенью, а Поттер был идеальным ведомым, особенно если напомнить ему, что у меня есть то, чего он так хочет, дружба с Эванс… Впрочем, я тоже был хорош и жаден, я отказывался делиться своей единственной подругой и с упёртостью барана продолжал крутиться вокруг неё, даже когда начал понимать, что она меня просто терпит из вежливости и прежней дружбе пришёл конец. А потом… — он замолчал на секунду и поморщился, будто проглотил битое стекло, — Мародеры загнали меня в угол и опозорили на всю школу, я висел вниз головой и видел, как к нам подходит Лили… Я был так зол, так унижен, что, не подумав, ляпнул то, что определило всю мою дальнейшую жизнь. Я назвал её… грязнокровкой.
Гермиона ахнула и невольно вскрикнула: «Вы этого не сделали!»
— Увы… Я быстро остыл и бросился следом, вымаливал прощение, даже, стыдно вспоминать, караулил ее под дверью в ваше общежитие, но всё было тщетно. Она меня не простила, и я окончательно остался один. Издевательства же не закончились, хотя, казалось бы, Поттер получил то, чего хотел, чего же еще, но последние годы в школе меня сопровождали смешки за спиной и тыканье носом в то, что меня, ничтожество такое, бросила единственная подруга. К середине седьмого курса мне предложили то, что я тогда посчитал выходом, другого выбора у меня все равно не было. Я хотел учиться дальше, хотел кем-то стать, хотел быть важным, нужным хоть кому-то, и они обещали мне всё это. Пожиратели.
Северус напрягся, Гермиона увидела, как заиграли желваки на его скулах.
— Я присягнул ему сразу после выпускного, и поначалу всё было хорошо, его стараниями и деньгами Малфоев я получал Мастерство и варил лечебные зелья для членов организации. А потом была защита, пророчество, мое предательство и смерть Лили. Именно тогда, поняв, что я не просто ошибся, а подставил под удар то единственное, что ещё связывало меня с тем человеком, которым я когда-то был, я пришел к Альбусу и продался ему с потрохами.
Он замолчал надолго, а потом добавил почти шёпотом, с циничной усмешкой, будто издеваясь над самим собой:
— Так что, мисс… Если вы ждали сказку об этаком Джеймсе Бонде — вы ошиблись. Я не героический шпион в стане врага. Вся моя взрослая жизнь — долг. Я должник мёртвой женщины и живого мальчишки, который ненавидит меня просто за факт моего существования. А теперь… — Северус поднял глаза и снова внимательно осмотрел свою бледную гостью, — когда вы знаете всё, что делает меня тем, кто я есть: предателем, шпионом, трусом… Видимо, пора переходить к тому, из-за чего мы с вами тут собрались: родовые блокноты Принцев.
Он отвёл взгляд, на мгновение его пальцы от стыда сжались в кулаки.
Гермиона с минуту молчала, потом взмахом палочки разогрела чай и так, словно они только что обсуждали погоду, сделав глоток горячего напитка, спокойно сказала:
— Пожалуй, вы правы. Расскажите больше о вашей семье. Почему эти блокноты связали нас?
На мгновение Северусу показалось, что он слышит не полноценный звук, а далекий отзвук: шелест пергамента, запах старой кожи, тихий шепот на древнем гэльском, что-то, что явно не принадлежало ему, но в то же время было частью его.
— Блокноты Принцев, — произнёс он, и в голосе его зазвучала горечь, припорошенная чем-то отдаленно напомнившим Гермине благоговение, скрытое под слоем привычной сдержанности. — Это дар. И проклятие.
Северус встал, подошёл к книжному шкафу и извлёк с верхней полки старинный фолиант в чёрной коже без названия. Положил его на краешек стола рядом с Гермионой: — Возьмите, как прочтёте — вернёте.
— Род Принцев когда-то был… значим. Не особо богат, нет, до Малфоев им было далеко, но семья ни в чём не нуждалась. И была уважаема. Принцы в массе своей чистокровны, но, насколько я знаю, никогда не были магглоненавистниками.
Он сделал паузу, подбирая слова, которые смогут передать суть его слов?.. Чувств?
— Блокноты создавались парами. Всегда парами. Один — для мужчины из рода, другой — для той, кто сможет его увидеть… Не просто возжелает его по каким-то будь то физическим или материальным причинам, а именно увидит. В самом глубоком смысле этого слова. Обычно блокнот выдавали юноше, и он какое-то время активно им пользовался, напитывая оба блокнота своей магией, делясь с ними своей сущностью, а потом родители будущего жениха подбирали подходящую, по их мнению, пару, договаривались с семьей невесты и устраивали этакие смотрины, на которых просили девушку открыть блокнот, и только та, чья душа была способна откликнуться на душевный зов жениха, могла это сделать. Даже если между ними была пропасть.
Гермиона чуть наклонилась вперёд.
— А как они… Они что, как-то считывают ауру волшебника или?..
— Не знаю, — этот простой ответ, кажется, поверг Гермиону в шок. — Что? Так удивительно, что ваш профессор тоже может чего-то не знать? Я рос среди магглов и начал хоть как-то интересоваться ими максимум на неделю раньше вас. Я никогда не предполагал, что что-то столь редкое может попасть мне в руки. Да и, как пишут в книгах, а вы им, я знаю, верите, — он усмехнулся, но без злобы, — в каждой семье свои родовые чары для таких вещиц, и только старшие члены рода знают, что к чему. В моем, — Северус поморщился, — с позволения сказать, роду я старший, и я ничего не знаю.
Он замолчал, затем тихо добавил:
— Я считал, что получил в подарок, — легкая, почти невесомая улыбка коснулась его губ, — качественный и недешевый, но все же по-стандартному простой блокнот, и только после вашего дня рождения узнал, что все не так просто и что за всем этим стоит мой покойный дед.
Гермиона опустила глаза: — А ваша мать? Почему они не достались ей?
— Потому что блокноты традиционно передаются по мужской линии, чтобы всегда оставаться в семье. А девушкам даруются блокноты принимающих семей, семей женихов. И только в исключительных случаях блокноты передаются в чужой род вместе с вступившей в него ведьмой. Насколько я могу судить по тому, что она рассказывала мне в детстве, она знала о блокнотах и вроде как дед обещал их ей передать, но она сбежала из дома, и для неё они так и остались лишь фамильной реликвией, как старинный кубок или сломанная тиара. Что же касается другого… Предвосхищая ваш вопрос: я думаю, что проблема была не в том, что моя мать вышла за маггла, а в том, за какого маггла она вышла.
Северус, не в силах выносить ее внимательность, на мгновение закрыл глаза.
— Когда я впервые увидел в своем блокноте чужие… ваши записи, то подумал, что кто-то, возможно, даже сам Поттер, в порыве получить особо извращённое удовольствие пробрался в мои покои и решил повеселиться за счет ненавистного профессора. Но потом… потом все закрутилось с такой скоростью, что мне до сих пор хочется себя ущипнуть, потому что все происходящее кажется мне сном. Дед, принятие в род, эльфы, блокноты, выбор магии… Вы. Особенно вы.
Он открыто посмотрел Гермионе в глаза и горько усмехнулся.
— Когда я потребовал от Альбуса объяснений, старик долго молчал, а потом, блеснув глазами, заявил: «Иногда судьба даёт вторую попытку не тому, кто её заслужил… а тому, кто больше всего в ней нуждается». Потом он, конечно, добавил, что если я посмею вас обидеть, то Минерва лично превратит меня в слизь и заставит Малфоя съесть её за обедом, и даже он не сможет меня защитить, но это… несущественно.
Гермиона, не удержавшись, улыбнулась. Маленькой, дрожащей, но всё же искренней улыбкой.
— А что… что теперь? — спросила она тихо, поглаживая кончиками пальцев книгу. — Если блокноты соединили нас… потому что мы подходим друг другу, — Северус неловко кивнул, его все еще дико тяготила мысль, что его, по сути, родственная душа оказалась его ученицей, совсем еще молодой, пусть и совершеннолетней девушкой, — то что они от нас хотят?
— Они не хотят и не принуждают, — Северус интонационно выделил эту мысль. — Они дают возможность, а дальше только пара решает, что делать с тем, что им дано, — продолжить общение и стать чем-то большим, чем товарищи по переписке, или отказаться от всего и просто спрятать блокноты в дальний темный ящик стола. Так что… — он внимательно следил за ее реакцией, — всё зависит от нас. От того, сможем ли мы быть честными не только на бумаге, но и здесь. В реальности. Сможем ли мы отказаться от масок и довериться друг другу.
На какое-то время гостиная снова погрузилась в тишину, каждый обдумывал что-то свое.
— Вы боитесь, Гермиона? — Северус решился заговорить первым и задал мучающий его вопрос.
Гермиона ответила не сразу, но была честна.
— Боюсь. Конечно, боюсь.
Северус, заставив себя не отводить с нее взгляда, хотя очень хотелось уставиться в пол, признался: «Я тоже боюсь. Но… Я привык быть честным с самим собой и хочу быть честным с вами. Я боюсь, и мне до сих пор не верится, что судьба приготовила для меня что-то хорошее, но я так устал от одиночества, что готов рискнуть всем ради призрачного шанса быть принятым».
Гермиона замерла на выдохе, боясь вдохнуть. Ей ведь не послышалось, верно? Или?.. Кто этот человек и что он сделал с профессором Снейпом?
«…готов рискнуть всем ради призрачного шанса быть принятым…» — эти слова ударили ее обухом по голове. Он вложил в ее раскрытые ладони свое драгоценное, не прикрытое ничем и едва ли кем-то из ныне живущих виданное доверие, и в первые секунды она была просто не в состоянии в это поверить.
— Вы… вы не можете этого хотеть, — вырвалось у неё шёпотом и против ее воли. — Это… это же нелогично. Я ваша ученица, которую вы терпеть не можете… Я… Я… — Гермиона попыталась отстраниться и уперлась лопатками в спинку дивана. Пальцы впились в край чашки, которую она всё ещё держала в руках, будто это был щит.
Северус почувствовал, как воздух между ними в один миг стал плотным и напряжённым, как туго натянутая струна. В глазах девушки бушевал вихрь эмоций:
шок — от того, что он, Северус Снейп, человек, чьё имя внушает страх даже его коллегам-профессорам, просит о принятии и не абы кого, а ее, магглорожденную гриффиндорку, подругу Мальчика-Который-Его-Бесит;
недоверие — «Почему я?»;
страх — обжигающе острый, холодный, как лезвие опасной бритвы: «А что, если завтра он проснётся, поймёт, что ошибся, и превратит мою жизнь в ад?»
и трепет — колебания тонкой, почти невесомой и неуловимой нити, которая уже, несмотря ни на что, связывала ее с ним.
Северус никогда не был дураком и, смекнув, что взболтнул лишнего, мгновенно закрылся, отвёл взгляд, сомкнул челюсти и сжал руки в кулаки.
— Простите, — сглотнув, выдавил он, и голос его снова стал ледяным. — Я… позволил себе лишнее. Это было… недопустимо.
Он сделал шаг назад — не физически, но морально. Скрылся за той броней, что выстраивал годами и где ему было привычно и безопасно.
— Забудьте всё, что я вам рассказал. Это… не имело смысла. Вы правы. Вы — студентка, я — ваш профессор, и всё, что происходит между нами… — Северус криво усмехнулся, — не отменяет элементарной этики. Или здравого смысла.
Он повернулся к камину, будто ища спасения в огне, и, сгорбившись так, будто его вдруг накрыло невидимой тяжестью, почти неслышно пробормотал: — Я… Я не имел права… Просто… Вы слушали меня. И я… позволил себе думать, что… — Не договорив, Северус замолчал, сжав губы в тонкую линию.
Гермиона смотрела на него во все глаза и впервые видела не сильного, грозного, циничного слизеринца, а одинокого человека, мужчину, который только что рискнул выйти из укрытия, но сразу же попытался снова в него спрятаться, испугавшись того, что кто-то заметит его слабость.
В её женской груди что-то заныло — душа? — и она уже собиралась остановить поток его самобичевания, но именно в этот момент Северус решил, что пора заканчивать и их разговор, и их встречу.
Он резко выпрямился, будто вспомнив, кто он такой, и произнес: «Поздно», — в этом слове не было ни грубости, ни раздражения, скорее холодная отстранённость. — Уже поздно. Вам следует вернуться в башню. Завтра у вас утреннее занятие по защите. И, если я правильно помню, вы всё ещё не сдали профессору Флитвику эссе по теории контрзаклинаний. — Северус наконец повернулся к ней, но взгляд его скользнул мимо, остановившись где-то за ее плечом. — Не стоит рисковать вашей репутацией.
Гермиона открыла было рот, чтобы возразить, сказать что-то до ужаса банальное вроде «мы еще не закончили», но он одним легким, странно изящным жестом поднял руку и оборвал ее порыв на корню.
— Идите, Гермиона, — устало сказал он. — Пока я ещё способен отпустить вас.
Северус открыто выпроваживал ее, и это почему-то причинило ей боль, но, будучи девушкой гордой и понятливой, Гермиона медленно поставила чашку на журнальный столик, бережно взяла в руки книгу, встала и, задержавшись взглядом на его лице на мгновение дольше, чем нужно, прошептала: «Хорошо. Спокойной ночи, профессор».
Он кивнул, всё так же не глядя на неё, и она тихо и без лишних громких слов пошла к двери, но уже на пороге, будто подчиняясь какому-то древнему инстинкту, обернулась.
Северус сидел всё так же — спиной к ней, боком к огню. Его силуэт в свете камина казался вырезанным из чёрного камня — неприступным и вечно одиноким.
— Профессор… — начала она.
Он не обернулся, но плечи его слегка напряглись.
— Северус, — Гермиона впервые произнесла его имя вслух, — вы не обязаны извиняться за то, что вы человек. И… спасибо, — сказала она и вышла.
Как только за ней закрылась дверь, Северус обмяк, как марионетка, которой подрезали нити, и прикрыл глаза ладонью. Не от боли или усталости, а от стыда. Странно, но это чувство было хорошо знакомо человеку, которого все окружающие считали чуть ли не ходящим олицетворением слова «алекситимия».
— Идиот, — шептал он, и голос его дрожал. — Ты же знал. Знал… — Он провёл ладонью по лицу, будто пытаясь смыть с себя прошедший день.
В камине потрескивали угли, на столике остывал забытый чай, а в груди с новой силой разрасталась до боли знакомая ему пустота.
* * *
Гермиона покидала подземелья с тяжелым сердцем, будто царившая в них тишина прессом выдавливала ее на поверхность. Коридоры Хогвартса, обычно даже ночью живые и дружелюбные, теперь казались ей глухими и чужими. Факелы мерцали как-то испуганно, словно пытались избежать прикосновения к ней языков пламени и рожденных ими теней. Она шла быстро — не бежала, нет, мама учила ее всегда держать спину и лицо, — но шаги её отдавались в камне, как удары метронома, отсчитывающего секунды до чего-то неизбежного.
Она почти добралась до лестницы, ведущей к башне Гриффиндора, когда вдруг остановилась. Ей не хотелось возвращаться в общую спальню и лицезреть сонные лица Лаванды и Парвати, не хотелось притворяться, что всё в порядке, не хотелось врать ни друзьям, ни самой себе. Ни сейчас. И она, свернув, направилась в сторону пустого коридора и картины с троллями.
Гермиона остановилась перед пустой стеной, как делала уже не раз, закрыла глаза и, мысленно вложив в свои слова всю бурю мучивших ее сейчас эмоций, попросила: «Мне нужно место, где я могу быть собой. Ни Гермионой-ученицей, ни Гермионой-воительницей… Самой собой. Место, где я могу чувствовать».
Она трижды прошлась туда-сюда вдоль стены, и замок ей ответил.
Дверь открылась мгновенно, будто давно ждала именно её, и Гермиона, проскользнув в комнату, замерла на пороге.
Ее глазам предстала гостиная, в которой, казалось, сошлись два несовместимых мира: строгость и сдержанность: низкий темный кожаный диван, такие же темные кресла и книжные полки от пола до потолка, камин с кованой чугунной решеткой, стеклянная ваза с сушеной полынью и зверобоем; и теплый беспорядок: мягкие диванные подушки в ярких наволочках, настенные часы с кукушкой (ее прабабушка подарила такие же ее маме на свадьбу), торшер на длинной тонкой металлической ножке с украшенным золотой бахромой аквамариновым абажуром, плед, аккуратно свисающий со спинки кресла, пушистый бежевый ковер на полу между диваном и камином, на котором она просто обожала валяться зимними вечерами в обнимку с очередной книгой, и даже небольшой шкафчик с чайным сервизом — белый фарфор с золотой каемкой, такой же, как дома у ее дедушки в Хэмпстеде.
Проморгавшись, Гермиона сняла туфли и медленно прошла вглубь комнаты. Чтобы не унестись в вихре мыслей, как Дороти унеслась в страну Оз, Гермиона опустилась на пол у камина. Книга в её руках — та самая, что дал ей Северус, — казалась ей неимоверно тяжелой и, к удивлению, не вызывала желания немедленно начать ее чтение.
Просидев с закрытыми глазами в позе лотоса минут десять, она плавно стекла в горизонтальное положение, почти благоговейно положила книгу на живот, накрыла ее ладонями и только в этот момент заметила, что потолок над ней не каменный, а стеклянный, как в оранжерее, и сквозь него мерцают звёзды.
«Вы не обязаны извиняться за то, что вы человек», — вспомнилось ей её собственное, почти невольное признание.
А он… А, собственно говоря, что он?
Он тот, кто однажды утром еще до ее рождения, как мантию, надел броню и годами ее совершенствовал, и страшно даже подумать, чего ему стоило быть с ней таким откровенным, таким открытым, таким живым и человечным. Он, наверное, впервые за долгие годы позволил себе минутную слабость — быть искренним и попросить о чем-то столь интимном, как принятие. А она его спугнула.
Тяжело вздохнув и попытавшись собраться с мыслями, Гермиона снова закрыла глаза. Звёзды были завораживающе красивы, но никак не помогали ей разобраться в себе.
— Почему именно я? — прошептала она в пустоту. Ответа, естественно, не последовало, да и кроме самого мироздания кто смог бы дать ей этот ответ? Верно, на тот момент никто.
Гермиона лежала так долго, что пламя в камине прогорело от ярко-оранжевого до тёплого янтарного. Книга на её животе чуть поднималась и опускалась в такт её дыханию, а под её кожей начало растекаться умиротворяющее тепло.
Она не могла составить один из так ею любимых планов и разложить всё по полочкам, с Северусом Снейпом это было просто невозможно, но она могла дать себе шанс узнать его, узнать, что ей предназначила магия, которую Гермиона любила и которой верила.
Она медленно приподнялась на локтях, книга мягко соскользнула на ковёр и утонула в ворсе. Тело её было тяжёлым от тёплой дремоты, но разум оставался настороженным, и, пытаясь найти себе место, Гермиона поднялась на ноги, и на мгновение ей показалось, что она снова дома, где ветер стучит в окна, а маленькая гостиная пахнет корицей, чаем и книгами.
Она подошла к эркерному, высокому, кристально чистому окну. Небо за стеклом сверкало, как ей казалось, миллионами звезд, это было бы просто невозможно, если бы это не было небо над Хогвартсом. Гермиона прижалась лбом к холодному стеклу и попыталась, сосредоточившись, понять, что же все-таки не дает ей покоя, почему она не может просто вернуться в факультетскую спальню и там спокойно заснуть? Тонкий, уютный аромат чёрного чая с бергамотом, смородиной и лёгкой горчинкой, донесшийся со стороны журнального столика у торшера, никак не способствовал дальнейшим душевным мукам. Желудок предательски заурчал. Всё-таки стоило заставить себя проглотить хотя бы пару ложек пюре за ужином, но она так нервничала перед встречей, что смогла лишь сделать пару глотков сока, и то больше для успокоения следившего за ней Гарри, чем для своего блага. Обернувшись, Гермиона заметила фарфоровую пару, над которой еще поднимался легкий пар, и блюдце с ее любимым сэндвичем с огурцом.
— Ты снова это сделал… Ты всё чувствуешь, да? Спасибо, — удивлённо улыбнувшись, прошептала она, обращаясь к замку, как к живому существу, и подошла к столику. Усевшись в кресло — то самое, в котором в подземелье сидел Северус, прямое, строгое, с высокой твёрдой спинкой, сейчас укрытой по-домашнему мягким пледом, Гермиона взяла в руки чашку, та оказалась не тёплой и не слишком горячей, идеальной, сделала первый глоток и вдруг подумала: ко всем ли Хогвартс так добр или только к избранным, и сколько их, этих избранных, сейчас живёт в замке? Входит ли профессор Снейп в их число? Заботится ли о нём хоть кто-то? Потому что сам он, казалось, о себе не заботится.
Чай согрел её изнутри, хрустящий бутерброд утолил голод, а слабое потрескивание догорающего камина убаюкало, и Гермиона, сама того не заметив, всё-таки задремала.
Она стояла в полумраке на пороге незнакомой ей двери. В центре комнаты, в мягком свете лампы с изумрудной бахромой, стояло кресло-качалка, в котором спиной к ней сидел мужчина.
Судя по всему, он был высоким, на нем была простая рубашка с закатанными рукавами, виднелись тронутые сединой виски и вытянутые длинные босые ноги. Его широкие плечи двигались в едва уловимом ритме: вперёд… назад… вперёд…
Что-то мелькнуло, Гермиона поняла — пяточка. На руках мужчина держал ребенка, не новорожденного, где-то месяцев восьми от роду, и явно укачивал его. Он что-то тихо напевал, но она не могла разобрать слов, все сливалось в однотонное гудение.
В каждом движении мужчины, в каждом его вздохе было столько нежности, что Гермиона замерла, затаив дыхание, боясь, что любой шорох разрушит эту хрупкую, почти невозможную картину.
Сердце сжалось от тоски, она вдруг подумала: «А укачивал ли меня папа так?» Она не знала, но собиралась узнать позже.
Малыш что-то пролепетал. «Шшш», — проворковал мужчина, приложив палец к губам, и, нагнувшись, поцеловал ребенка в макушку.
Как, наверное, любая женщина, ставшая свидетельницей такой милейшей сцены, Гермиона подумала, что хочет, чтобы когда-нибудь отец ее детей так же бы заботился о них, как этот незнакомец заботится о своем малыше.
Попытавшись осмотреться, она была застигнута врасплох: на маленьком столике в углу комнаты лежал блокнот. Её блокнот. Она успела сделать пару шагов в его сторону, когда одновременно произошло два события: ребенок на руках мужчины истерически заплакал, и мужчина, прижав малыша к себе, поднялся с кресла и повернулся к ней лицом, блокнот раскрылся, и из его центра вырвался яркий луч света.
Свет всего на пару мгновений заполнил комнату, обнажив каждую ее деталь: потёртый подлокотник кресла, книгу, упавшую с него на пол, домашние тапочки у двери, игрушечного феникса на подоконнике, и даже тень от ресниц на щечке ребёнка и отблеск обручального кольца на руке его отца.
А потом — так же быстро, как вспыхнул — он начал гаснуть, но этих секунд Гермионе хватило с лихвой, чтобы осознать: мужчина в кресле — ее профессор, а ребёнок на его руках — кудрявый черноволосый малыш — их ребёнок.
Она сделала шаг вперёд — потянулась к ребенку, — но тут и малыша, и Северуса затянуло в блокнот, и тот с хлопком исчез.
Гермиона резко вырвалась из сна, как утопающий, наконец вынырнувший из ледяной воды, и подскочила в кресле, попутно уронив на пол стоящее у нее на коленях блюдце из-под сэндвича.
Судорожно вдохнув, она бросилась к дивану, схватила лежащую на нём мантию и, впопыхах нащупав потайной карман, вытащила блокнот.
Вот он, настоящий, пульсирующий в ее руках. Только что показавший ей то, что она может получить, и то, чего может лишиться. Выбор за ней. Она может вернуть блокнот Северусу, просто оставить его на его рабочем столе и попытаться все забыть, но как? Как, если она уже хочет снова окунуться в теплоту сна, хочет увидеть своего ребенка и хорошенько рассмотреть его, узнать, как его рождение вообще было возможно, хочет увидеть своего вечно хмурого, едва ли живого профессора таким нежным и счастливым?
Гермиона с трудом сглотнула, в горле словно комом застряло сердце, которое стучало так, что, казалось, вот-вот вырвется наружу.
Что с ней происходит? Разве такое возможно? Что ей делать? Голова шла кругом, руки тряслись, и чувство неизбежной потери только усиливалось, сковывая ее в тисках маячившего где-то на горизонте одиночества. Нужно было что-то предпринять и срочно, а то станет поздно, — Гермиона точно это знала и, поддавшись вопящей интуиции, достав из того же потайного кармана зачарованную чернильницу и вороново перо, уселась на пол тут же у дивана и открыла блокнот.
Сердце замерло.
Что сказать? О чем спросить? Что попросить?
Гермиона сглотнула и прикоснулась кончиком пера к бумаге.
Северус
Я не знаю, спите ли вы, но я долго не могла уснуть, а когда все-таки задремала, то быстро проснулась от самого, я пока не могу сказать точно, страшного или сказочного сна. Если захотите, я расскажу вам его или даже покажу. Вы были в нем, так что, думаю, имеете полное право знать, о чем он был, особенно если учесть, что мне кажется, а я, смею сказать, редко ошибаюсь, это был не просто сон, а нечто-то большее.
Но сейчас не об этом, вы сказали: «Идите, Гермиона. Пока я ещё способен отпустить вас», а я всё думаю: а хотите ли вы этого на самом деле?
Не «должен». Не «положено». Не «этично» — этим вы руководствовались, когда выпроводили меня, даже не проводив до двери?
Вы действительно пожалели о нашем разговоре, о том, что подпустили меня к себе?
Вы действительно хотите все обрубить вот так на полуслове?
Потому что я — нет.
Ваша откровенность не была вашей слабостью. Вы, пожалуй, самый смелый из всех моих знакомых. Мне понравился вечер, и я… — Гермиона фыркнула: «Не время трусить!» — и честно написала: «Хотела бы его повторить».
Я не знаю, зачем кто-то всевышний сводит нас вместе, не знаю, получится ли из этой затеи что-то, но мне понравился тот мужчина, с которым я сегодня познакомилась, и я хотела бы продолжить наше знакомство… А потому, Северус, я буду ждать вашего ответа.
Вы — Гермиона Грейнджер, лучшая ученица Хогвартса за последние двадцать лет, которая не сегодня завтра сможет стать министром магии, а я — старая душа в разбитом теле, насквозь пропитанном чужой кровью и своей ложью… Вам не нужно это «продолжение», поверьте мне и моему куда большему, чем ваш, опыту на слово. Забудьте и живите в мире.
Ответ проявился на странице уже через минуту, и этот факт окутал Гермиону теплом не хуже маминого пледа. Он не спал и так же, как она, мучился мыслями и держал блокнот открытым. Хотел ли он сам ей написать? Решился бы он на это первым? Возможно, Гермиона когда-нибудь и узнает ответы на эти вопросы, но сейчас ей было все равно, он ответил, и это было единственно важным.
Не вам решать, что мне нужно, а что нет. Я готова прислушиваться к вашим советам, но не в этом случае.
Вы не понимаете, во что ввязываетесь. Вы меня не знаете, и настоящий «я» вам не понравится. Настоящий «я» не нравится даже мне самому. Оставьте это, Гермиона.
Блокнот лежал у Гермионы на коленях, и каждое новое слово, появлявшееся на странице, будто вспыхивало прямо у нее под кожей. Она сидела на полу, поджав под себя ноги, плед остался на кресле, и не чувствовала холода. Внутри у нее всё горело тихим пламенем упрямой решимости.
Сердце стучало в груди и отдавалось в кончиках пальцев. За окном небо медленно меняло цвет — чёрный сменился на тёмно-синий, а звёзды — одна за другой — стали таять, уступая место рассвету. Но Гермиона этого не замечала, как и Северус.
Он сидел в подземельях, и его пальцы слегка дрожали. Две части его души вели дуэль не на жизнь, а на смерть: одна — циничная, израненная, кричала: «Откажись! Это ловушка! Она ребёнок! Она тебя погубит!»; другая — тихая, уставшая, шептала: «Позволь ей. Позволь. Впервые за двадцать лет кто-то хочет узнать тебя…»
Если вы настаиваете.
Гермиона улыбнулась — он не отказался от нее. Она собиралась уже написать ответ, когда на странице появился новый текст.
Только обещайте, что, уйдя, сохраните все мои тайны и не расскажите их своим недалеким, не умеющим держать язык за зубами дружкам.
Она перечитала эти строки дважды. Он всё ещё пытался прятаться за сарказмом, но теперь уже не за монолитной стеной, а за полуприкрытой дверью, и это была победа.
Неужели она победила подземельного змея всея Хогвартса? Нужно будет запомнить эту дату как праздничную.
Во-первых, мой «недалёкий дружок», как вы его назвали, мы же оба понимаем, кого вы имели в виду, — мой близкий, лучший друг. Мой, если хотите, брат, и он никогда не предаст моего доверия.
Во-вторых, я не собираюсь ни с кем делиться вашими тайнами. Потому что они мне не принадлежат.
В-третьих, я не жду, что вы распахнёте передо мной душу нараспашку. Я надеюсь, что вы просто не закроете её перед моим носом и позволите нам узнать друг друга получше.
Гермиона сделала паузу, прикрыв глаза, возродила в памяти сон, улыбнулась, вспомнив то, каким нежным и счастливым выглядел ее профессор, подумала, что только рядом с любимой и любящей женщиной мужчина может так сиять, и, открыв глаза, все же написала:
И если… я кого-то впускаю в свою жизнь, то это навсегда.
Семью этажами ниже Северус сжал челюсти, досчитал до десяти, выдохнул, подкинул пару поленьев в камин и, не удержавшись, съязвил в лучших традициях профессора Снейпа.
Девочка, ты слишком много на себя берёшь. Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь.
Она ничего ему не ответила, и Северус уже подумал, что она наконец уснула, но когда через несколько минут на странице появилось нахальное:
Вы меня плохо знаете.
он не смог сдержать веселого хмыка: «Чертовка!»
За окном солнце уже поднялось над зимним озером, и его лучи скользили по темной поверхности воды, как пальцы по клавишам рояля. Где-то в замке зазвонил колокол — подъем.
Гермиона встала, очистила посуду, аккуратно сложила плед, обулась и накинула на плечи мантию. Выглядела она так же, как всегда: собранная, с сумкой с учебниками на плече, с выражением лица «всё под контролем», но сама суть ее за одну ночь претерпела колоссальные изменения. Она вошла в эту комнату испуганной девочкой, а уходила молодой, готовой с высоко поднятой головой встретить новый день и строить свое будущее женщиной.
Подойдя к двери, она обернулась: «Спасибо. Думаю, я еще не раз вернусь», и, переступив через порог, шагнула в новый день, уже с нетерпением ожидая ночи, когда она вновь сможет ему написать.
В ту ночь Северус не спал.
Он сидел на холодном полу под дверью своего кабинета, обхватив колени руками, как сопливый мальчишка, а не как мужчина, уже однажды переживший войну. Около часа назад он вернулся с собрания ближнего круга, и это было похоже на танец на пылающих углях под дулом пистолета — хреново адски, но выхода нет.
Начиналось всё как обычно — с покорного лизоблюдства, потом пришел черед докладов, и всё тоже как обычно покатилось в кх… бездну. Кто-то — Руквуд, будь он не ладен, — не выполнил приказ, кто-то — Петтигрю, так ему и надо, — осмелился усомниться в решении Лорда, а кто-то — Нотт — просто громко дышал, и всё ограничилось бы парочкой Круцио, но сегодня Лорд был не в духе. Больше, чем обычно.
Волан-де-Морт давно хотел заполучить Министерство, не «влиять» на него, не «манипулировать» им, а «владеть», и как это его желание с каждым днем становилось все маниакальнее, так нестабильнее становилась его нервная система.
Сегодня каждый, от кого хоть какая-то ниточка тянулась к Министерству, снова был вытащен на свет — допрошен, унижен, заставлен доказывать верность кровью, воспоминаниями и болью.
Люциус, бледный, как пергамент, с переменным успехом скрывая тремор рук, перечислял имена чиновников, которых можно было бы подкупить, запугать или устранить.
Нарцисса, стоявшая позади него, смотрела в пол, но не из почтения к Лорду или страха за Люциуса, нет, просто гордой дочери рода Блэк было противно видеть, как её муж превращается в тень самого себя и стелется к ногам Лорда, как дешевая девица из Лютного стелется под ноги любому уроду, показавшему ей галеон, а ее обезумевшая, но оттого не менее родная сестра скалит зубы и, как бешеная цепная собака, ждет команды порвать своего зятя на лоскуты и в зубах принести хозяину его голову.
Когда Люциус, получив свое «вознаграждение», дрожа всем телом и пытаясь держать маску, откланялся и занял свое место среди братьев, Лорд, как змея, выбирающая жертву, медленно обвел взглядом зал и, естественно, по закону подлости, остановился на нем.
— А ты, Северус? — прошелестел Волан-де-Морт. — Твой друг Дамблдор так долго держал Министерство на поводке… Чего только стоит предатель Уизли, кстати, сколько его детей посещает твои уроки?
Нутро Северуса пробило ледяной дрожью — как бы он ни относился к преподаванию в целом и к несносному выводку Молли в частности, они были всего лишь детьми и, если быть с самим собой честным, не самыми плохими детьми, — но он не шелохнулся, ибо прекрасно знал: любое резкое движение может запустить механизм, и провала будет не избежать. Любое «не то» слово, и его разорвут на части быстрее, чем он успеет сказать «Эспекто Патронум».
— Четверо. И я не друг Дамблдору, Милорд, — сказал он ровно. — Я его шпион.
— Шпион? — Волан-де-Морт усмехнулся. — Или пёс, которому бросили кость и разрешили посидеть у стола?
Короткие злые смешки прокатились по залу.
Идиоты, помоги ему Моргана, какие недалекие идиоты.
— Ты ничего не сообщил мне о планах старика усилить охрану Министерства. Ничего о новом отделе маггло-магической безопасности. Ничего о том, что Грюм, воспользовавшись своим мнимым авторитетом и поддержкой Дамблдора, заставил Аврорат наложить следящие заклинания на все выходы из магического квартала в маггловский. Ты молчал, Северус. Ты молчал, когда все остальные, перекрикивая друг друга, пытались выслужиться.
— Я не знал, Милорд.
— Ложь.
Северус почувствовал, как метка на руке вспыхнула болью — не впервой, он привык.
— Если бы я знал, я бы доложил вам об этом, — спокойно и честно сказал он.
— Возможно, — прошипел Лорд, — но я начинаю думать, что твоя привязанность к Хогвартсу сделала тебя… мягким. Ты слишком долго живёшь среди детей. Под боком у старика, среди слабости. Ты забыл, что такое настоящая власть. — Он сделал шаг в его сторону, Нагайна, не отрывая жёлтых глаз от Северуса, скользнула вслед за хозяином.
— В следующий раз, — тихо сказал Волан-де-Морт, — если ты о чем-то умолчишь — я убью кого-нибудь. Кого-нибудь из твоих… — он бросил взгляд на Нарциссу и усмехнулся, — слизеринцев. Того, кто тебе мил.
Северус почувствовал, как внутри всё сжалось в узел, а в следующую минуту его тело содрогнулось от боли, и он, опустившись на колени, покорно сжав зубы, простонал: «Прошу, мой Лорд», — и изобразил муки тела и души.
Он привык к боли, его драгоценный папенька начал приучать его к ней еще в глубоком детстве. Он разработал притупляющее чувствительность нервных окончаний зелье. Его артистизму позавидовала бы половина Голливуда.
И он искренне, всей своей больной душой ненавидел их всех. Ненавидел себя. Ненавидел свою жизнь — двойную игру, в которой каждый шаг — риск, а каждый вздох — в долг.
Но больше всего в своей жизни Северус ненавидел то, что никто не знал — ни Дамблдор, хозяин его жизни, ни Гермиона, с недавних пор хозяйка его души, — как сильно он устал притворяться пластилиновой невидимкой.
И теперь, вернувшись сюда, в тишину подземелий, он чувствовал, как каждая мышца в его теле ноет от напряжения, а желудок сводит спазмом от голода и от яда слов, что ядовитее любого зелья. Его пальцы дрожали не от пережитого Круцио, а от накатившего волной бессилия. Завтра он соберет себя по кусочкам, но сегодня… Сегодня…
Ему было… всё.
Всё осточертело.
Двойная игра. Проросшие в плоть маски. Ложь. Каждое утро — просыпаться в страхе, что сегодня его раскроют. Каждый вечер — засыпать с мыслью, что завтра он сам предаст кого-то, кого не должен был.
Он устал бояться и устал быть тем, кого боятся.
Северус привалился лбом к коленям и закрыл глаза.
Тихий хлопок нарушил тишину.
Северус не шелохнулся. Он знал — это Динки.
— Хозяин… — прошептал эльф, его голос дрожал, как будто он пришел вынести ему приговор.
Только не сейчас, — подумал Северус, но промолчал.
Он уже знал, что будет сказано. Ещё до того, как слова сорвались с трясущихся губ домовика, Северус почувствовал не разумом, а той самой раной под рёбрами, которую годами отказывался признавать и что никогда не заживала, — пришло время.
— Лорд Принц… — чинно, явно гордясь тем, что именно ему поручили эту историческую миссию, продолжил эльф, — ваш дед, покойный лорд Сирил, хочет видеть вас, хозяин.
Медленно сглотнув ком застрявшего в горле отвращения к себе, Северус поднял голову.
— Передай ему, — сказал он глухо, — что я не Принц. Я — Снейп, сын презренного маггла. И я не переступлю порог дома, который опозорил самим своим существованием.
Динки замер, его большие влажные глаза наполнились слезами.
— Но, хозяин… Лорд Сирил не считает, что вы опозорили дом. Напротив… Он говорит, что вы — последняя надежда рода. И что если вы не придёте к нему, то он сам к вам придёт.
— Он мёртв, — резко оборвал его Северус. — Мёртвые не ходят.
— Не в том смысле, хозяин, — прошептал эльф и, словно с трудом преодолевая запрет, добавил: — Лорд хочет, чтобы вы увиделись с его портретом. И если вы не придете… Он… прикажет перенести его полотно из мэнора прямо в вашу гостиную.
Северус резко вдохнул. Только этого ему не хватало.
— Это невозможно. Портреты не перемещаются.
— Он не просто отпечаток личности когда-то жившего мага, он ваш дед, — тихо, но с достоинством ответил Динки. — Он — источник магии, текущей по вашим венам. Вы очень на него похожи, но у него были десятилетия на то, чтоб закалить характер, он ждал встречи с вами с того дня, когда узнал о вашем существовании, и если он говорит, что придет к вам — он придет к вам.
Северус, опершись на стену, поднялся и, не обращая внимания на домовика, поплелся в свои покои. У него не было сил на борьбу с родным дедом. Будь что будет.
— И когда он явится?
— Завтра, хозяин. Никто не узнает о вашей встрече.
— Хорошо, — сказал Северус, пройдя в спальню, и, словно выдохнув последние силы, рухнул на кровать. — Пусть будет так.
* * *
На следующее утро, как и обещал, Северус собрал себя в кучку и зафиксировал получившееся нечто чуть ли не литром кофе. После пары Гриффиндор/Слизерин он заглянул в свои покои за проверенными работами второкурсников Пуффендуй/Райвенкло, чувствуя себя при этом так, будто эти изумрудно-алые мерзавцы пытали его своей коллективной тупостью, даже Гермиона — дерзкая, упрямая, прекрасная и, несомненно, умная ведьма — умудрилась испортить зелье. Специально. Он знал это. Видел это в ее глазах. Чертовка напрашивалась на отработку. После пары у второго курса было занятие у выпускников, потом первоклашки — день шел своим чередом, а голова Северуса шла кругом. На каждой перемене он заглядывал в свою гостиную и каждый раз ничего, или, точнее будет сказать, никого нового там не находил. После занятий он по запросу Поппи поставил варить мазь от ожогов, которую довел до ума, разлил по баночкам и отнес в Больничное крыло уже после отбоя. Закончив с уборкой лаборатории, Северус в который раз проверил свои покои и, уже уверовав в то, что ничего у его деда не вышло, но еще не понимая, что чувствует по этому поводу: разочарование или облегчение, отправился на патрулирование школьных коридоров. За этим чрезвычайно увлекательным занятием он провел еще два часа и, вернувшись в подземелья уже ближе к полуночи, никак не ожидал услышать из царившего в гостиной полумрака:
— Здравствуй, внук.
На каминной полке там, где раньше стояла ваза с сухоцветами, теперь стоял портрет в дорогой и даже, по мнению Северуса, красивой раме.
Мужчина на нём был стар телом, но не сломлен духом. Его седые с редкими черными прядями волосы были аккуратно зачёсаны назад и, судя по всему, перевязаны лентой, глаза у старика были такие же, как у Северуса, чёрные и холодные, как зимняя ночь над Хогвартсом, но не пустые. Удивительно, как художник смог передать этот букет эмоций, но в них была и магия, и любопытство, и боль, и раскаяние, и… любовь?
— Северус… — произнёс портрет, и, услышав его глубокий зычный голос, любой человек смело мог бы представить, как будет звучать Северус лет через двадцать. Последний из Принцев, даже если и отказывался себя таковым признавать, действительно был похож на своего предка.
Северус всю сознательную жизнь ненавидел свое отражение в зеркале, считая себя похожим на ненавистного отца, но все оказалось до банального смешно: его мать выбрала себе мужа одного типажа с ее отцом, и стоило признать, Северус уродился в деда, который даже в таком преклонном возрасте — сколько ему было, когда рисовали портрет? Лет девяносто? — выглядел вполне себе, но зельевар в тот момент был не способен выстроить столь простую логическую цепочку, способную поднять его самооценку с колен.
Он молчал. Застыл как вкопанный перед камином, как щитом прикрывшись скрещенными на груди руками, и молчал.
— Я знаю, что ты не хочешь меня видеть, — продолжил Сирил, — но я не уйду. Не сейчас. Не после того, как наконец тебя увидел. Нам нужно поговорить.
— О чем же, позвольте поинтересоваться? — холодно спросил Северус, даже не пытаясь скрыть вдруг нахлынувшее на него раздражение. — Ты отказался от нас. От родной единственной дочери. От меня.
— Я не знал, что она беременна! — возглас Сирила был переполнен болью так, что даже едва тлеющее в камине пламя, вздрогнув, ярко вспыхнуло. — Она сбежала из дома, не сказав ни мне, ни матери ни слова! Ты хоть представляешь, что чувствовала твоя бабушка, когда ребенок, которого она с таким трудом вымолила у Магии, еле выносила, родила, едва сама не умерев, холила и лелеяла, так поступил с ней? Я не раз приезжал в Тупик, умолял ее вернуться…
Северус крепче сжал челюсти. Он не позволит старику увидеть, как его задевают его слова.
— Зачем ты здесь? Зачем ты вообще полез в мою жизнь?
— Потому что ты мой внук, Северус, — с тихой улыбкой констатировал очевидное для себя Сирил. — Ты — моя семья. Что же касается второго вопроса: ты не должен куковать свою жизнь в одиночестве. Не этого я хотел для своих потомков. Я не смог уберечь дочь, но я сделал всё, что мог для тебя. Они нашли ее, не так ли? Ту, что видит тебя?
— Мы не будем это обсуждать, — прошипел Северус.
— Нет? Хорошо, ты прав. Сейчас не время, — согласился портрет. — Но ты исцелишься рядом с ней, а она — рядом с тобой. Магия рода так решила.
Он помолчал, потом добавил: — Северус, знаю, это трудно для любого человека, а для нашей семьи почти невозможно, но я прошу у тебя прощения за твою мать и твое загубленное детство. У меня впереди вечность, чтобы дождаться его, но я прошу тебя, Северус, — Сирил тяжело вздохнул, — посети поместье, прими род, если не ради нас, так ради эльфов, им нужен якорь, ты и сам это знаешь… Или прими их или найди им новые семьи, да хотя бы пристрой их сюда, в школу или в Мунго. Они годами служили нашей семье и заслуживают, чтобы с ними обошлись по совести.
Северус кивнул. Это он мог понять, домовики действительно заслуживали лучшего к себе обращения.
Дед его тем временем продолжал:
— И самое главное, Северус, твоя бабушка мечтает увидеть тебя, и она ни в чем перед тобой не виновата.
Северус резко поднял на портрет глаза, и старик поспешил договорить: — Если тебе так принципиально, то я могу уйти в другую раму и не стану мешать вам.
Северус не ответил, но та часть его души, что так и осталась недолюбленным одиноким ребенком, затрепетала от восторга от одной только мысли, что у него есть бабушка, такая же, как была у Стива, мальчишки, живущего через дорогу, которая будет смотреть на него с теплой улыбкой и называть его какими-нибудь нежными прозвищами. Это было ничтожно, он был жалок и, кажется, нездоров, если его так взволновало это открытие, но он ничего не мог с собой поделать — он столько лет прожил в эмоциональном вакууме, что стал похож на пересохшую губку, способную жадно впитать в себя каждую каплю подаренного ему добра и теплоты.
Северус прошел на кухню и через минуту вернулся оттуда уже с бокалом виски.
— Я подумаю, — сказал он тихо и, сосредоточившись на обжигающем глотку напитке, не заметил облегчённого вздоха и еле заметной улыбки на нарисованном лице Сирила.
* * *
Время уже перевалило за полночь, но Гермиона не спала. У нее болела голова, и ее мутило от усталости и голода, но она просто не могла сомкнуть глаз. Она честно пыталась, но с того момента, как поняла, что Северуса вызвал Тот-Кого-Нельзя-Называть, покой покинул ее. Вчера она не смогла найти в себе сил и, как завороженная, пялилась в окно, ожидая увидеть в темноте его появление на границе школьной территории. Заметить хоть что-то, что дало бы ей понять — с ним все в порядке, она писала ему в блокноте, но так ничего и не дождалась.
Она думала, ей полегчает, когда сегодня за завтраком увидела его сидящим за Главным столом в Большом зале, но как бы не так. Внешне он был цел и невредим, но у него явно что-то произошло. Северус был бледнее обычного и кофе не пил, а буквально накачивался им. Он нервничал и умело это скрывал, но связь, успевшая сформироваться между ними, давала Гермионе понять — что-то случилось, и это что-то лишило ее профессора и так хрупкого душевного равновесия.
Она писала ему на каждой перемене и после занятий. Она не хотела ему докучать, но не могла себя перебороть — она была женщиной, и этим всё было сказано.
«Северус, всё в порядке?»
«Я чувствую… что-то случилось. Ответьте, пожалуйста».
«Он вас вызвал, я права?»
«Если вы не можете писать — просто дайте знать, что вы вернулись. Я подожду».
Но ответа не было.
Гермиона знала, куда он вчера, уже позавчера, ходил, она чувствовала это в мышцах, в груди, в том лёгком, почти незаметном треморе, который пробегал по её рукам, когда она думала о нём. Как будто их связь уже вышла за рамки магии блокнотов и успела врасти в саму ее плоть.
За эти два дня она успела прочувствовать боль, усталость, отчаяние и холод, коконом окутавший, как она понимала, его нутро, — это было вчера, а сегодня ее она не могла найти себе места, и это тоже были отголоски не ее — его эмоций.
Поэтому сейчас Гермиона вновь сидела на подоконнике в Выручай-Комнате в уже знакомой нам обстановке, укутанная в плед, с тёплым, но безжизненным блокнотом на коленях. Уже два дня он не пульсировал и не откликался — только тяжёлое, глухое тепло давало понять, владелец парного блокнота жив.
Она не знала, о чем уже и думать.
Он ходил к Волан-де-Морту. И что-то пошло не так.
Гермиона закрыла глаза, прижала блокнот к груди и прошептала:
— Пожалуйста, вернись.
И в ту же секунду — будто он услышал ее мольбу — блокнот в её руках вспыхнул жаром.
Она резко открыла глаза и распахнула книжицу.
Страница была пуста, а нет — не пуста, на ней уже начали медленно, но как-то робко, будто выводящая их рука дрожала, проявляться слова.
Гермиона…
Она задержала дыхание.
Всё в порядке настолько, насколько это возможно.
Да, я вчера был у него. Лорд… раздражителен и подозрителен больше обычного, но я цел.
Что же касается моего сегодняшнего поведения, прошу у вас прощения за молчание, но, честно говоря, а я решил быть с вами честным, как вы помните, вчера, когда я вернулся, мне сообщили новость, которую я ждал, но которая все равно выбила меня из колеи: мой покойный дед, тот самый, по чьей воле мы с вами оказались связаны, — лорд Сирил Принц — хочет меня видеть.
Он имел наглость передать через родового эльфа, что явится в мои покои. Сегодня. Весь день, чего уж скрывать, я был как на иголках, каждую свободную минуту заглядывал в свою гостиную, и ничего. Я уже было, дело выдохнув, решил, что он передумал, но, вернувшись после обхода, застал его в своем доме...
Он просит, чтобы я посетил мэнор. Чтобы принял род. Чтобы навестил бабушку.
Гермиона…
Я всю жизнь ненавидел их, а теперь оказалось, что всё, что я знал о своем роду, было ложью. Дед просил у меня прощения, просил стать частью семьи, которой у меня никогда не было.
Я не знаю, как это сделать.
Я не знаю, как быть Принцем. Я — Снейп. Я не знаю, как быть членом семьи. Я — сын маггла-пьяницы. Пожиратель. Шпион. Трус, который годами прячется за ложью. Я кто угодно, но не лорд.
Что мне делать, Гермиона?
Гермиона сжала блокнот так, что побелели костяшки пальцев. В первый момент ей хотелось вскочить на ноги от радости — он ответил, с ним всё в порядке, Тот-Кого-Нельзя-Называть не разоблачил его, но в следующую секунду она прикусила губу, как обычно делала, когда задумывалась.
Взвесив все за и против, Гермиона не стала медлить, не стала подбирать слов и просто написала ему честно, как чувствовала.
Северус
Вы не обязаны быть кем-то одним. Вы тот, кто вы есть. Вы Снейп — мальчик, вопреки всему сумевший выжить и стать уважаемым членом общества, мастером своего дела, профессионалом. Вы Принц — последний потомок благородного чистокровного рода, и только вам решать, что делать с этим титулом. Вы — самый храбрый человек, которого я когда-либо знала, только не говорите об этом Гарри, — Гермиона улыбнулась, надеясь, что этот момент его повеселит.
Вы не обязаны их прощать, да, но вы имеете на это право.
Вы можете позволить себе поверить словам вашего деда? Если да, то почему бы не дать вашей семье шанс?
Вы не обязаны идти в мэнор, но если вы все же решитесь — я могу пойти с вами. Не как ваша ученица. Как ваш, если позволите, друг.
Вы больше не один, Северус. Я была серьезна. Я с вами.
Гермиона выдохнула, ладонью стерла с лица, словно липкий пот, усталость и сползла с подоконника жесткости, которого не замечала до этого часами, на приставленный к нему ею же диван. Она не стала ждать ответа — Северус редко сразу отвечал на ее сообщения, тем более когда тема разговора и сам ответ требовали осмысления, — позволила себе наконец выдохнуть и, не заметив как, провалилась в глубокий сон. Усталость и эмоциональное истощение взяли свое.
* * *
Северус кивнул сухо, как полагается чужому, а не родному человеку, и вышел из комнаты, оставив портрет в тишине гостиной среди догорающих углей.
Не выпуская из руки бокал с виски, он проскользнул в ванную и, проведя там от силы минут пятнадцать, прошлепал босыми ногами в спальню, по пути прихватив со стоящего в углу стула халат. Последним пунктом его назначения и всем, чего он сейчас хотел, была постель.
Он рухнул на неё всем весом с глухим хлопком.
Минута. Две. Пять.
Северус пытался очистить разум — как делал всегда, но сейчас он был ему неподвластен. Он черной завистью завидовал своему деду — легко портрету говорить и бередить чужие раны, а каково живым? Что ему теперь делать со всеми этими опоздавшими на десятилетия извинениями?
Еще и стыд набросился и впился ему в горло, как дикий оголодавший кот.
Гермиона.
Он видел, какие взгляды она бросала на него за завтраком и ужином, понимал, для чего она напросилась на отработку. Наверняка она писала ему, а он молчал, и она, не придумав ничего другого, нашла возможность встретиться с ним и узнать причину его поведения.
Северус повернулся на бок, потянулся к тумбочке и лежащему на ней блокноту, открыл его и замер.
Северус, всё в порядке?
Я чувствую… что-то случилось. Ответьте, пожалуйста.
Он вас вызвал, я права?
Если вы не можете писать — просто дайте знать, что вы вернулись. Я подожду.
У вас всё хорошо? Вы сегодня бледнее, чем обычно.
Я волнуюсь, Северус.
В этих незамысловатых предложениях был и страх за него, и обида за себя — Северус прикрыл глаза и сжал челюсти.
Эгоист. Он испугал и заставил её волноваться.
Но разве он виноват в этом? В его взрослой жизни до ее появления, пожалуй, не было человека, которого бы искренне волновало его состояние. Северус элементарно был не приучен в таком ключе — что кому-то он небезразличен — оценивать свою жизнь. Его смело можно было назвать эмоциональным инвалидом и он не стал бы этого отрицать.
Он взял перо, глубоко вдохнул, в этот момент будто кто-то потянул его за руку и начал извиняться.
Всё в порядке настолько, насколько это возможно...
Он имел наглость передать через родового эльфа, что явится в мои покои. Сегодня...
Дед просил у меня прощения, просил стать частью семьи, которой я никогда не знал...
Что мне делать, Гермиона?...
Северус перечитал ее ответ трижды, потом — ещё раз. Он все никак не мог привыкнуть к ее доброте и с трудом заставлял себя не искать в ее словах двойного смысла.
Вы не обязаны идти в мэнор, но если вы все же решитесь — я могу пойти с вами. Не как ваша ученица. Как ваш, если позволите, друг.
Он уже не помнил, что за зверь такой «друг», но пришел к выводу, что хотел бы быть ее другом. Для начала этого будет достаточно.
Приняв решение, Северус призвал из ванной флакон Сна без сновидений, написал:
Гермиона… Вы стали моим якорем в этом безумном мире. Когда я чувствую, что тону в болоте лжи и предательств, ваши слова поддерживают меня. Как такое возможно? Как вы умудряетесь видеть во мне человека, которого я сам давно потерял?
и наконец уснул. Последней мыслью уже дремавшего сознания была: «Будет ли дед утром в его гостиной?»
Северус проснулся в тишине и некоторое время еще лежал, глядя в потолок, ощущая странное спокойствие, почти безразличие к собственному будущему. Всё, что требовалось сделать, он сделает сегодня, прямо сейчас, он так решил.
Не утруждая себя водными процедурами, он покинул постель и тут же сел за небольшой письменный стол, скрытый чарами и притаившийся в углу за плательным шкафом, достал из ящика чистый лист пергамента с личной монограммой, зачарованное гоблинами и когда-то вставшее ему в копеечку перо и начал писать — не спеша, аккуратно, словно каждое слово было на вес золота. Холодная логика подсказывала: пришло время расставить все точки над i. Письмо было кратким: инструкции, распоряжения, несколько формальных фраз. Послание на втором листе было ещё лаконичнее.
Северус сложил бумаги, запечатал конверт личной сургучной печатью Мастера зельевара, убрал их на край стола, позволил себе короткий усталый выдох и пошел умываться.
В гостиной царил полумрак. Грязные серо-зеленые полосы рассвета легли на нарисованную спинку кресла, в котором по-прежнему сидел Сирил — в это утро его портрет выглядел неожиданно живым. Северус удивился тому легкому чувству, которое испытал: было странно приятно оттого, что кто-то ждал его, даже если это давно почивший и ныне нарисованный дед, которого он знать не знал.
Он молча прошёл на кухню. Здесь, в скромном закутке за книжными шкафами, он чувствовал себя почти как дома. Он снял с полки любимую турку, насыпал свежемолотый кофе, методично помешал ложкой и зажег горелку. Воздух наполнился ароматом ириса и горьких специй. Северус с силой вдохнул этот запах и позволил себе не думать ни о чём, кроме огня и медленного движения жидкости в медной турке.
На мгновение перед его мысленным взором возникла Гермиона. Интересно, как она пьёт этот посланный человечеству богами напиток? Любит ли она кофе со сливками, как большинство, или предпочитает терпкий чёрный, как он сам? А может, она вообще не пьёт его и предпочитает только чай? Этот простой, почти бытовой вопрос вдруг показался ему важным, словно если он когда-нибудь узнает ответ, то что-то обязательно изменится.
Мысли его устремились дальше, цепляясь за недавние события, за вчерашний страх и тяжесть — он думал о своих решениях. О блокноте. О родовых эльфах, которые, возможно, с не меньшим волнением ждут его появления в доме предков, чем он сам. О том, что значит быть наследником рода, который он никогда не считал своим.
Сделав пару глотков возрождающего в жизни кофе, Северус взглянул на часы — пора было идти в Большой зал, он прошел в гостиную, на ходу поставил чашку на рабочий стол, накинул на плечи мантию и отправился на завтрак.
В Большом зале, среди шума и гама, царивших среди учеников, стол преподавателей выглядел островком сдержанного спокойствия. Северус привычно сел на своё место, бросив коллегам короткое «доброе утро». Минерва сдержанно кивнула ему, Флитвик с улыбкой пожелал удачи в новом учебном дне, а Хагрид, устроившись с краю, уже жевал тост с мёдом.
Северус налил себе еще кофе, не добавив ни капли молока, и с рассеянной строгостью стал наблюдать за суетой в зале. Разговоры коллег не привлекали его внимания — они обсуждали расписание, предстоящие лабораторные работы, кто-то жаловался на непослушных первокурсников. Он почти не слушал, но в какой-то момент поймал взгляд Дамблдора.
— Альбус, — негромко начал Северус, откладывая чашку, — должен предупредить: на этих выходных я покину школу по личным делам. Соответственно, я не смогу сопровождать студентов в Хогсмид.
Дамблдор слегка приподнял брови, но понимающе кивнул.
— Я учту это, Северус. Я попрошу Помону или Синистру заменить тебя. Спасибо, что предупредил. — В его взгляде мелькнула тревога, но он не стал задавать лишних вопросов.
Минерва бросила на Северуса пристальный, но не осуждающий взгляд; остальные преподаватели не стали вмешиваться.
Северус кивнул и снова погрузился в свои мысли, стараясь не выдать волнения. Завтрак закончился, как обычно, тихо, и он отправился в свои покои, но по пути заскочил в совиную башню и, призвав личную сову, отправил написанное на рассвете письмо.
Сирил все еще был в гостиной, как и прежде, — слегка склонив голову, задумчивый, но внимательный.
— Я посещу поместье, — бросил Северус с порога, беря в руки недопитую чашку и делая глоток остывшего кофе, — не потому, что готов тебя простить. И не потому, что жду извинений от нее. Ее портрет есть там, так? Я не хочу ее видеть, во всяком случае пока, но я поговорю с… — он запнулся, готовясь произнести это слово впервые в жизни, — бабушкой. Я должен понять, каково это — быть частью всего этого.
Сирил улыбнулся уголками губ, и его суровый взгляд немного смягчился.
— Это больше, чем я ожидал, — тихо сказал он. — Ты уже сделал первый шаг, даже если…
— Я не договорил, — Северус огрызнулся. Он не был готов к примирению, но впервые не был готов и к бегству. Он медленно допил остатки кофе, чувствуя, как горечь на языке исчезает, оставляя после себя чуть тревожное послевкусие. — Возможно, я буду не один, я еще не решил.
— Когда будешь готов, — добавил Сирил, — поместье примет вас. Я буду ждать столько, сколько потребуется.
Северус поставил чашку и подошел чуть ближе к портрету. Впервые он посмотрел на деда не как на упрек из прошлого, а как на возможного спутника в неизвестном будущем.
— Я не знаю, что там найду, — тихо произнёс он. — Но больше убегать от себя не хочу.
— Это всё, что нужно, — одобрительно кивнул Сирил.
Позже, собирая проверенные свитки и рабочие материалы, Северус почувствовал, как внутри него что-то меняется. Ему не стало резко легко, но и привычного страха он тоже уже не испытывал.
Уже в дверях он задержался и снова посмотрел на портрет.
— Я скоро вернусь, — сказал он скорее себе, чем Сирилу.
После первого урока Северус вернулся в покои, чтобы привести в порядок рабочие материалы для уроков четвёртого курса. У него оставался небольшой перерыв: третье занятие сегодня выпадало, и это неожиданно освободило ему полдень — редкая роскошь в насыщенном расписании. Проверяя план урока, он обнаружил, что для предстоящего занятия потребуется дополнительная литература — редкая монография о свойствах болотных трав, которая хранилась в основном в библиотеке.
Северус не любил дневной суеты — предпочитал посещать библиотеку в часы наименьшей заполненности, но сегодня выбора не было. Прошло всего два урока, когда он, закрыв кабинет, вышел из подземелий и направился к библиотеке. В коридорах было шумно — перемена, толпы учеников, мелькающие лица, спешащие на занятия.
Он шел, не обращая внимания на окружающих, сосредоточенно прокручивая в голове перечень нужных книг. Коридор у входа в библиотеку был заполнен привычным гулом голосов, стуком ботинок по каменному полу, шелестом учебников и пергаментов. Северус уже почти дошёл до дверей, когда навстречу ему вышли гриффиндорцы — Поттер, Грейнджер и Уизли, переговариваясь тихо, почти заговорщически. Ничего удивительного.
Северус едва заметно напрягся — привычка. Грейнджер обратилась к нему первой. Она чуть замедлила шаг, мягко улыбнулась и уверенно произнесла:
— Доброе утро, профессор.
Он на долю секунды встретился с ней взглядом. В голосе его не было ни теплоты, ни особой суровости — только сухая привычная интонация:
— Мисс Грейнджер, — короткий кивок Поттеру и Уизли. — Не опаздывайте на занятия.
Поттер удивлённо вскинул брови, его дружок раскрыл рот, и было понятно почему — привычный им Северус просто проносился мимо учеников, не удостаивая их ни словом, ни взглядом.
Гермиона же — умная девочка — задержала на нем взгляд на чуть дольше, чем считается приличным, и в её глазах мелькнуло тихое облегчение. Она уловила суть: с ним всё в порядке, он по-прежнему «с ней», даже если не может озвучить это вслух.
Северус прошёл мимо, не задерживаясь, но продолжая ощущать на себе удивлённые и внимательные взгляды парней и слыша их перешёптывания с подругой. Его шаг стал увереннее: он и не подозревал, как важно было ему встретиться с ней лицом к лицу и убедиться, что она по-прежнему не против быть связанной с ним, пусть даже лишь этим скользящим в утренней суете взглядом.
И всё же облегчение смешалось в нём с горькой, злой ноткой — за то, что он позволил себе надеяться, за эту слабость, за ту толику тепла, которую он вдруг осмелился испытать. Надежда всегда была опасна для таких, как он.
* * *
Вечер опустился на замок незаметно — после ужина Северус вышел из Большого зала одним из последних. Он машинально кивнул коллегам, не поддерживая разговоров, и позволил усталости вести себя длинными, прохладными коридорами к своим покоям.
Стоило ему войти, как Сирил на портрете сразу оживился, взгляд его стал чуть внимательнее.
— Ты вовремя, — сдержанно заметил он и, не дожидаясь ответа Северуса, хлопнул в ладони. — Динки!
В тот же миг в гостиной появился домовой эльф в безупречно выглаженном полотенце с вышитым шелковыми нитями гербом дома Принц и монограммой Северуса Снейпа.
— Да, господин? — Динки вытянулся по стойке смирно, бросив Северусу почтительный и настороженный взгляд.
— Приготовь молодому хозяину чай по рецепту Арьи, — сухо велел Сирил.
Северус скривился, но спорить не стал — усталость и незаметная забота деда подкупали больше, чем хотелось бы признавать. Он, ворча что-то себе под нос, неосознанно опустился на диван, на то место, где недавно сидела Гермиона, и достал из кармана блокнот с пером.
Сегодня был долгий день. Вы в порядке?
В ответ почти сразу появилась аккуратная строчка Гермиониного почерка, и на губах Северуса на миг проступила тень улыбки.
Сирил не упустил этого.
— Я смотрю, переписка с твоей… — он немного помедлил, подбирая слово, — спутницей идёт тебе на пользу.
Северус фыркнул, но на этот раз без раздражения.
— Я вёл этот дневник годами, ещё до того, как узнал, кто мне его подарил, — он выделил это слово пальцами-кавычками, — и для чего он предназначен. Это просто привычка. Иногда проще изложить мысли на бумаге, чем обсуждать их с кем-то вслух, — буркнул он, продолжая мельком посматривать на страницу в ожидании ответа Гермионы.
— Но всё же, узнав правду, ты не перестал им пользоваться, — с лёгкой полуулыбкой заметил Сирил. — Иногда это первый шаг к переменам.
Северус замолчал, уставившись в принесенную Динки чашку чая. Он не был готов обсуждать свои чувства ни с самим собой, ни тем более с дедом.
— Не знаю, что ждёт меня впереди, — все же тихо признался он после паузы. — Но впервые за долгое время мне не хочется встречать это в одиночестве.
— Это уже немало, — попытался заверить внука дед. — Может быть, именно ради этого я всё и затеял.
В гостиной повисла спокойная тишина, нарушаемая лишь лёгким скрипом пера и тихим звоном фарфора. Северус позволил себе задержаться в этом мгновении, впервые за долгие-долгие годы ощутив, что домашняя забота и взаимопонимание — не такая уж и слабость.
Всё хорошо. Только устала — у Рона очередной приступ подозрительности. Но я рада, что вы мне написали. Как прошёл ваш день?
Северус пробежал глазами по строкам и написал:
Был занят. Но встреча с вами, как бы выразится, придала мне сил.
После короткой паузы на странице появилось:
Я тоже это почувствовала. Спасибо… Просто знать, что с вами всё в порядке, — никогда бы не подумала, что это знание будет так меня успокаивать.
Северус на мгновение задержал перо над страницей, чувствуя, как в груди снова разливается тепло, к которому он уже начал привыкать, — это раздражало, но не он не мог не улыбнуться.
Сирил наблюдал за ним с приподнятой бровью.
Северус молчал, делая ещё глоток чая.
В этот момент Гермиона вновь написала:
Вы думали о поместье? Поедете ли вы?
Он недовольно скользнул взглядом по строчкам, вздохнул и прислонился к спинке дивана.
На этих выходных. Я всё ещё не уверен, что хочу, но я должен это сделать.
Если вам нужна компания… Мое предложение в силе, — осторожно добавила Гермиона.
Северус задержался с ответом, а Сирил, уловив его настроение, тихо прокомментировал:
— Иногда начинать что-то новое действительно легче, когда рядом есть кто-то еще.
Северус наконец написал:
Спасибо за предложение. Я бы хотел и обещаю, когда-нибудь я возьму вас с собой, но не могу позволить вам переступить порог этого дома сейчас. Я должен проверить мэнор и убедиться, что там безопасно.
В ответ долго не было ни слова. Северус уже собирался закрыть блокнот, когда наконец появилось:
Я понимаю. Но если вдруг понадобится помощь — вы знаете, где меня искать.
Он едва заметно улыбнулся, поставил чашку на стол, поднялся, взглянул на деда, сдержанно кивнул — и, добравшись до порога спальни, закрыл за собой дверь.
* * *
Гарри вернулся в гостиную Гриффиндора позднее обычного — Дамблдор задержал его разговором о предстоящих событиях, и все его мысли всё ещё вертелись вокруг услышанного. В кресле у окна сидела Гермиона с блокнотом на коленях и рассеянно вертела в руках перо, будто никак не могла решиться закончить письмо.
— Ты долго, — тихо сказала она, не поднимая глаз.
— Директор любит долгие разговоры ни о чем, — устало усмехнулся Гарри, опускаясь на соседнее кресло. — И загадки. А у тебя что? Что пишешь?
— Просто… заметки, — Гермиона торопливо закрыла блокнот. — О чём вы говорили?
— Да всё о том же, — пожал плечами Гарри. — О внимательности, доверии и прощении. Сказал, что некоторые вещи нельзя изменить, но можно понять. — Он с сомнением посмотрел на Гермиону, потом добавил: — Кстати, Снейп сегодня был какой-то странный. Не такой, как обычно. Как будто менее… угрюмый?
Потом, когда Северус спрашивал ее, зачем она это сделала, Гермиона так и не смогла найти подходящего ответа, и он назвал это проявлением мифической женской интуиции, но в этот момент она, не успев подумать, коротко бросила: — Пойдём. Не здесь.
Выручай-комната встретила их всё тем же уютом: тёплый свет, кресла, книжные полки, камин. Гарри пригляделся — комната была странным образом полна уюта, но не похожа ни на что, что он видел раньше. Он удивился:
— Каждый раз здесь как-то по-новому.
Гермиона опустилась в кресло и, прижав к груди блокнот, тихо призналась:
— Потому что это идеальное сочетание моего и мира моей… пары.
Она посмотрела прямо на Гарри, и тот увидел в её глазах одновременно страх и решимость:
— Помнишь, в прошлый раз я говорила тебе, что у моего блокнота есть брат-близнец и его хозяин мне пишет?
Гарри не перебивал, лишь кивал, пытаясь осознать, что происходит. Но с каждой секундой он всё больше чувствовал, как его собственное волнение растёт.
— И как это связано со Снейпом? — в конце концов спросил он, не в силах удержаться.
Гермиона посмотрела на него с вызовом, её голос стал более уверенным, но в нём звучала и растерянность:
— Ты уже понял. Второй блокнот у него. Это родовые блокноты Принцев. Это всё слишком сложно, Гарри! Я не могла просто прийти к тебе и рассказать обо всём, потому что… Потому что это всё запутано, и я не хочу, чтобы ты злился из-за этого!
— Я не злюсь, — резче, чем собирался, ответил Гарри, его голос стал выше, чем он намеревался. — Но ты должна понимать, что если это всё так важно, тебе нужно было сказать мне сразу. Почему ты молчала? Почему ты не объяснила, что происходит?
Гермиона, досчитав до десяти и немного успокоившись, попыталась объяснять, но в её глазах уже собирались слёзы. Она отвела взгляд, чтобы не дать им вырваться.
— Я боялась, Гарри! Я боялась, что ты не поймёшь, что ты осудишь меня. Я не могла просто прийти и сказать: «Эй, представляешь, мой блокнот связан с блокнотом профессора Снейпа, он моя родственная душа, и мы переписываемся». Это звучит безумно!
Гарри покачал головой, его собственные эмоции накалялись — он не хотел злиться, но не мог сдержаться:
— Да, звучит безумно! Ты могла бы хотя бы намекнуть, что происходит! Я мог бы помочь!
— Помочь? — в её голосе проскользнула горечь. — Помочь как? Ты бы лишь всё усложнил! Устроил скандал! Ты не знаешь, о чём говоришь. Ты не понимаешь, каково это — быть связанной с чем-то магией! Быть связанной с ним! Ты не знаешь его!
— Да, потому что ты не хочешь ничем делиться! — крикнул Гарри, сжимая кулаки от злости и беспомощности. — Ты закрылась и скрыла от меня такую важную деталь. Подумаешь, всего лишь Снейп, да?! Я не могу просто сидеть и смотреть, как ты рискуешь своим благополучием, всеми нами ради него!
Гермиона прикусила губу, злые слёзы всё же покатились по ее щекам. Она сжала блокнот, как будто он мог защитить её от всего этого.
— Ты не понимаешь… — произнесла она, с трудом подавляя эмоции. — Я не могла просто прийти к тебе и сказать: «Слушай, прикрой меня от Уизли, мне нужно спуститься в подземелья и поговорить с Снейпом, потому что он стал частью моего… мироощущения». Это не так просто!
— Может, тогда стоит задуматься о том, что происходит, — резко произнёс Гарри, его голос звучал холодным и безжалостным. — Как такое вообще возможно, Гермиона? Ты и Снейп? Он Пожиратель! Надо рассказать всё директору, он поможет тебе!
Её голос дрожал:
— Я не хотела, чтобы ты злился. Я не хотела, чтобы это повлияло на нашу с тобой дружбу.
Гарри нерешительно замер на месте, наконец увидев её слёзы, и тут же пожалел о своих резких словах. Он знал, что вспыльчив. Он мог ругаться со всей школой, но Гермиона была другой. Он верил ей, он не хотел её ранить — он хотел её защитить, а вместо этого довел до слез. Придурок.
— Ужасно, — тихо произнесла Гермиона. — Я просто не знаю, как справиться с этим. Он… Ты его не знаешь, — она подняла на него взгляд. — Он несчастный человек, Гарри. Одинокий, побитый жизнью человек. И директор все знает. Вспомни, по сути, это он свел нас вместе. Неужели ты думаешь, что он сделал бы это, если бы Северус был последним мерзавцем? Он верит ему. И я.
Гарри шагнул ближе, его голос стал мягче.
— Гермиона, я не собираюсь осуждать тебя. Просто… это неожиданно. Это же Снейп, ты же знаешь, как мы друг к другу относимся. Мне нужно знать правду. Я не могу хранить вашу тайну, пока не буду спокоен за тебя. Ты можешь оказаться в опасности.
Слёзы всё ещё блестели в её глазах, но она кивнула, понимая, что друг лишь беспокоится о ней.
— Поклянись, что никому не расскажешь, — прошептала она, глядя ему в глаза. — Я не хочу, чтобы это вышло за пределы этой комнаты. Это опасно, Гарри. Мы не можем позволить никому узнать об этом.
Гарри пару раз вздохнул-выдохнул, наполняясь решимостью.
— Хочешь Неприложный? — тихо спросил он, уже зная ответ.
Гермиона кивнула, её выражение лица стало серьёзным, а голос — более уверенным:
— Это очень важно для меня.
Она сделала паузу, собираясь с мыслями, прежде чем продолжить.
— Ты помнишь, как я говорила о блокноте?
Гарри нахмурился, не в силах сдержать любопытство и пытаясь вспомнить всё, что она ему рассказала ранее.
— Как это возможно? У вас что, общая кровь?
— Не совсем так, — ответила она, стараясь подбирать слова. — Это магия — магия, которая соединяет души. Подобные блокноты — не просто магические артефакты, их создавали, чтобы вычислять и соединять родственные души. Когда я пишу в своём, он чувствует это, и наоборот.
Гарри слушал, не отрываясь, взвешивая её слова.
— То есть ты хочешь сказать, что ты и Снейп… связаны? — уточнил он, словно она не говорила ему это уже трижды, и стараясь осознать эту мысль.
Гермиона кивнула, и в её глазах появилось чуть больше решимости.
— Да. Но это сложно. Я чувствую его присутствие и эмоции, даже когда мы не общаемся. Это меня пугает и одновременно притягивает. Он стал для меня… важен.
Гарри нахмурился, борясь с растерянностью.
— Но это же Северус Снейп, Гермиона. Он был Пожирателем, он годами гнобил нас и унижал тебя.
— Я знаю, — прошептала она, — но я вижу его иначе, чем прежде. Я уверена, что в нём есть что-то большее, чем просто его тёмное прошлое. Он может быть тем, за кого стоит бороться.
Гарри вздохнул, пытаясь осознать, что только что услышал.
— Ты понимаешь, что это очень опасно? Ты играешь с огнём.
— Понимаю, — сказала она, сжимая блокнот. — Но я не могу просто игнорировать то, что чувствую. Это не просто мимолётное увлечение. Это может стать чем-то большим.
— И всё же… — начал Гарри, но Гермиона перебила его.
— Ты обещал, Гарри. Пообещай, что не будешь осуждать меня за это. Я не прошу тебя понять, я просто хочу, чтобы ты поддержал меня.
Гарри закрыл глаза, вздохнув. Он знал, что не сможет изменить её решение, что её чувства — это нечто, с чем, по крайней мере пока, нельзя бороться. Он почувствовал, как его гнев уходит, уступая место смирению.
— Ладно, я обещаю, — наконец произнёс он, открывая глаза. — Но я всё равно волнуюсь за тебя.
Гермиона улыбнулась, и в её глазах засияло облегчение.
— Спасибо, Гарри. Это многое для меня значит.
В Выручай-комнате царил уют, тепло и спокойствие. Гермиона, расслабившись, мысленно обратилась к замку и уже через минуту разливала горячий, с ароматом трав, чай. Гарри, устроившись напротив, принял из рук подруги чашку, сделал глоток и почувствовал, как уют комнаты постепенно проникает в его внутренний мир.
— Знаешь, — начала она, — это место… идеальное сочетание моего дома и гостиной профессора. Когда я вошла сюда и увидела все это в первый раз, мне сразу стало уютно.
Гарри удивлённо осмотрелся, замечая, как каминный свет отражается в типичных для Гермионы полках с книгами, а кресла, в которых они сидели, явно были в духе Снейпа, как и ваза с какими-то сухими травами на каминной полке.
— Это действительно странно, — сказал он, сделав еще глоток чая.
Гермиона пожала плечами.
— Я не могла описать это раньше, но сейчас понимаю, что это, — она обвела комнату рукой, — именно то место, где я могу быть самой собой, где меня примут такой, какая я есть.
— Может, это и есть твоя связь с Снейпом? — предположил Гарри. — В конце концов, он тоже не всегда был тем, кем мы его знаем.
Гермиона задумалась, и друзья погрузились в непринужденное молчание.
— Нам пора, — произнесла она где-то через полчаса, невольно взглянув на часы. — У нас ещё есть время, но…
Они покинули Выручай-комнату, и Гермиона шла рядом с Гарри, но, оказавшись практически на пороге общежития Гриффиндора, она внезапно остановилась и направила на друга палочку.
— Прости меня, Гарри, — тихо произнесла она, глядя на его спину.
Гарри обернулся к ней, удивлённый и ошарашенный.
— За что? Гермиона, что ты…
— Обливейт! — она быстро произнесла заклинание. — Ты не был сегодня в Выручай-комнате, ты не разговаривал со мной о Снейпе, я тебе ничего не рассказывала.
Гарри оторопело застыл, потом пару раз моргнул, и взгляд его стал осознанным.
— Что ты здесь делаешь? — спросил он, стараясь понять, что происходит.
— Я волновалась за тебя. Тебя долго не было, — объясняла она, сбиваясь с ритма, — и я вышла тебе навстречу.
Гарри нахмурился, неприятное подозрение охватило его, и он почувствовал, как что-то в груди сжимается от тревоги.
— Но… Гермиона… что-то не так. Ты что-то сделала? Ты что, стерла мне память? Что это было? — его голос звучал с горечью.
— Я доверяю тебе, но я не могу рисковать… — её голос стал более тревожным, слёзы снова начали собираться в уголках глаз. — Я не хочу, чтобы ты оказался в опасности, и не хочу, чтобы Волан-де-Морт через тебя смог использовать эту информацию!
Они стояли в коридоре, напряжение витало в воздухе, и Гарри ощущал, как его сердце бьётся быстрее от растерянности и обиды.
— Я понимаю, — тихо произнёс он. — Но это не значит, что я согласен с тем, что ты делаешь.
— Я знаю, — Гермиона устало закрыла глаза. — Я ненавижу то, что вынуждена была это сделать, но иначе сейчас нельзя. Клянусь, когда будет возможно, я все тебе расскажу. — Она потянулась и взяла его ладони в свои. — Там не было ничего… ммм… такого, это воспоминание касается исключительно меня и моей личной жизни. Если бы тогда изучил окклюменцию…
Гарри закрыл глаза, осознавая, как много они потеряли, и как сложно будет сохранить их дружбу, если секреты начнут разъедать его изнутри.
— Хорошо, — сказал он, на этот раз мягче. — Обещаю, что ничего никому не скажу. Но, Гермиона, ты должна знать — я всегда готов прийти на помощь.
Гермиона кивнула, и в её глазах засияло облегчение.
— Спасибо, Гарри. Мне это действительно очень важно.
Они вошли в общежитие бок о бок, и, пока огонь в камине весело потрескивал, оба понимали: их отношения изменились, и только время покажет, выдержат ли они проверку тайной.
Потерявшись каждый в своих мыслях, друзья поднялись по лестнице и разошлись по спальням: сердце Гермионы все еще было где-то в Выручай-комнате, а Гарри сам себя удивил, приняв решение завтра же сходить к директору и попросить о новых уроках окклюменции.
Войдя в спальню, он только укрепился в своем решении, когда застал там храпящего и беззаботно пускающего во сне слюни Рона. Если ему нужно овладеть окклюменцией, чтобы Гермионе не приходилось хранить от него тайны, то он сделает всё возможное и невозможное, он даже смирится и вытерпит общение со Снейпом, лишь бы не потерять того единственного человека, который был с ним, как говорят магглы, и в горе, и в радости, и на праздничных пирах, и на Турнире. Ради него она шантажировала Риту Скиттер! А что в это время делал Рон?
Гарри бросил на друга еще один взгляд. То-то и оно.
 |
VictoriTatiавтор
|
|
Kris811
Она в процессе написания. На след неделе должна выйти. 1 |
|
|
VictoriTatiавтор
|
|
Kris811
Глава выйдет через пару часов) последняя вычитка в процессе) |
|
 |
|
|
Ууу, Северус, заплетающий косички .. Это так невероятно мило🥰😍💕 спасибо за долгожданную главу, автор! Она прекрасна❤️❤️💕💖
1 |
|
|
VictoriTatiавтор
|
|
2 |
|
 |
|
|
Как же я рада и за героев, и за то, что такая хорошая история движется!
1 |
|
|
VictoriTatiавтор
|
|
2 |
|
|
|
|
Какой прекрасный у Вас слог! Спасибо за эту работу! Читать - чистое удовольствие. Ждем продолжения! )))
2 |
|
|
VictoriTatiавтор
|
 |
|
|
К черту работу, тут подъехала новая глава🥰🥰🥰
У меня нет слов, одни эмоции 😳 😔 🥰 😁 🥺 Концовка заинтриговала теперь с нетерпением жду уже следующию главу🥺🥺🥺 P.s. Муз не покидай автора прошу🙏🙏🙏 3 |
|
|
|
|
Ох, как хорошо. С нетерпением жду продолжения!
2 |
|
|
|
|
Как тепло от главы. Трогательно, нежно. Спасибо за работу!
3 |
|
|
|
|
Очень - очень хочу узнать, что дальше
1 |
|
|
VictoriTatiавтор
|
|
Мин-Ф
Сейчас я пишу миник (16 из примерно 25стр уже готовы), а там займусь новой главой этой истории))) 1 |
|
|
VictoriTatiавтор
|
|
Kris811
Муз тут, нудит на ухо и требует писать, но пока другую историю🤷♀️ Но обещает после этого отсыпать мыслишек на счет этой сказки😉 2 |
|
|
|
|
Замечательно! Счастью - быть!
1 |
|
|
VictoriTatiавтор
|
 |
|
|
Чудесная глава, спасибо!
1 |
|
|
VictoriTatiавтор
|
|
Настасья83
Всегда 😌 1 |
|
|
|
|
Гермиона настоящая женщина - сама последовательность:)
1 |
|
|
VictoriTatiавтор
|
|
Мин-Ф
Думаю, воспитание мудрой по-женски мамы (мне нравится идея того, что она «поздний» ребенок осознанных родителей, которые вкладывались в нее не столько материально, сколько морально — учили думать и т. д.) тоже дает о себе знать))) |
|
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Популярное
VKontakte
WhatsApp
Telegram
Отключить рекламу
