Фламандская партия (гет)

Ришелье не отличался гостеприимством. Точнее, его гостеприимство носило строго избирательный характер: он с удовольствием принимал лишь дорогих друзей и тех, кто был ему симпатичен. Круг этих лиц немало удивлял современников, а впоследствии и потомков. В него, например, наряду с благонравным семейством Бутийе, входили Франсуа де Буаробер — флорентийствующий каноник, шутник и безобразник, «испорченный и распущенный», как писал Патен⁽¹⁾, поэт, которому одинаково хорошо удавались возвышенные оды монарху и непристойные сказки. Или, например, аббат Мюло — гневливый дебошир и профессор Сорбонны, который очень любил доброе вино и часто так увлекался в спорах, что мог ненароком выдать тайну. (Рассказывали, как однажды за обедом между Ришелье и аббатом завязался богословский спор, в ходе которого Мюло стал по привычке горячиться. «Будьте осторожны, дорогой аббат! Вы рискует допустить старую ошибку», — шутливо предостерег его кардинал. «Но как! Вы убеждаете меня, но ведь еще вчера сами признались, что не верите в Бога!» — воскликнул Мюло, на что Ришелье с добродушным смехом ответил: «Ну вот! Вы снова выдали тайну исповеди!»)⁽²⁾.

Круг кардинала, какими чудаками ни были его члены, всегда мог рассчитывать на его радушие и щедрое гостеприимство. С остальными же герцог был тактичен и светски приветлив, однако в этой светскости было нечто такое, что давало понять человеку (а скорее даже — почувствовать), что он здесь лишний и ему, откровенно говоря, не рады. И если дворец принца Орлеанского и даже Лувр, по существовавшему в то время обычаю, были переполнены людьми, зачастую случайными, которые незаметно примкнули к свите гостившего там вельможи, то дворец Ришелье представлял собой замкнутый локус, тщательно охраняемый от посторонних. Даже Людовик XIII за все годы посетил Пале лишь несколько раз — и то, когда Ришелье был так болен, что не мог встать с постели, чтобы лично явиться к королю для обсуждения срочных государственных вопросов.

Словом, гости в Пале-Кардинале были явлением редким, можно даже сказать, исключительным. Поэтому не трудно вообразить, какой начался переполох, когда распространилась весть о предстоящем визите Ее Королевского Величества Анны Австрийской!

Весь дворец вдруг пришел в небывалое движение.

Ришелье и в повседневной жизни был чрезвычайно требователен к чистоте и порядку (его недоброжелатели иронично шутили, что чистоплотностью он не уступает своим котам), но теперь, когда со дня на день должна была приехать королева, его щепетильность становилась невыносимой.

— Плохо! Очень плохо! — сердито выговаривал он дюжине полотеров. — Мрамор должен быть начищен так, чтобы я из противоположного конца зала видел, как в нем отражаются стены! Работайте лучше! Господин аббат!.. — повернулся к мажордому Ришелье, но вдруг остановился.

— Эрик! Что там у вас?

— Столовые приборы, Монсеньор! Господин де Бомон велел поднять золотые венецианские куверты на тридцать…

Пока Ришелье не видел, аббат де Бомон схватил себя за горло, выразительно давая понять, что с ними сейчас сделает кардинал.

— Я же говорил, никакого золота! И вообще желтого цвета! На столе должны быть риттеровские приборы из чистого немецкого серебра!⁽³⁾

— Хорошо, Ваше Высокопреосвященство, мы все сделаем! Эрик, верните, пожалуйста, ящики на место и скажите Гийому, что нам нужна еще пара человек. Пусть поднимут столовое серебро и начистят его до зеркального блеска. 

Когда Эрик ушел, несчастный аббат де Бомон, который только за последние полчаса раз пять проклял тот день, когда стал мажордомом Ришелье, не смог сдержать вздоха.

— Если бы это был король, вы бы страдали еще больше! — театральным шепотом отозвалась мадам де Комбале, которая как раз проходила мимо. В руках у нее была ваза с букетом свежих, бледно-розовых хризантем.

— Мари! — укоризненно посмотрел на нее кардинал.

— Да, в самом деле, что это я… Куда ж еще больше!..

Аббат сдавленно хохотнул и тут же закрыл рот рукой, испуганно глядя на кардинала.

— Ну, раз вы все еще полны сил, — Ришелье смерил де Бомона суровым взглядом (впрочем, нетрудно было заметить, что его серые глаза улыбались), — пойдемте еще раз осмотрим сад. Я хочу, чтобы он был безупречен.

«Как и все остальное…» — сокрушенно вздохнул мажордом и поспешил вслед за Его Высокопреосвященством.

Впрочем, страдания несчастного де Бомона оказались не напрасны, ибо в назначенный день дворец, равно как и его обитатели, предстали во всем своем блеске.

* * *

Ровно в полдень под звонкие переливы фасадных часов во двор Пале-Кардиналя въехал королевский экипаж, сопровождаемый дюжиной мушкетеров. Массивная золоченная карета описала правильный полукруг и остановилась у парадных дверей, где вместе с маленькой, но очень торжественной свитой ее встречали Ришелье и мадам де Комбале.

Кардинал с невероятным напряжением ждал прибытия Анны Австрийской. И, чем больше он волновался, тем чопорнее и педантичнее становился. Эта занятная особенность его характера находила отражение не только в том, с какой тщательность он продумывал малейшие детали предстоящего визита, но и накладывала отпечаток на его облик.

Одеяние герцога было глухим, как доспех: застегнутая на бесчисленные пуговицы мантия, белоснежный воротник, такой высокий и жесткий, что едва позволял наклонить голову; накидка, тяжелыми складками ниспадавшая с плеч и скрывавшая фигуру. На груди Ришелье, вместо наперсного креста, ярко переливалась голубая муаровая лента с орденом Святого Духа. Казалось, все во внешнем виде герцога — от чуть завитых на концах волос до линий складок, которыми опускался на землю шлейф мантии — было выверенно до мелочей; с его величественной и статной фигуры можно было ваять скульптурный портрет. Но эта педантичность также придавала кардиналу еще более, чем обычно, холодный, отстраненный вид. Он словно растворялся в своей функции министра и кардинала, причем не только в переносном, но и прямом смысле: в ярком свете дня бледное лицо Ришелье терялось на фоне алых одежд, а глаза некстати приобрели самый невыразительный и скучный прозрачно-серый оттенок из всех возможных.

Капитан Сен-Жорж, облачившийся по случаю в парадную форму, открыл двери кареты. Из полутьмы экипажа выступила Анна Австрийская. В свете солнечного дня мгновенно засияло ее платье из белого узорного атласа с корсажем, обильно расшитым золотом и жемчугом, и высоким воротником à la Médici, который обрамлял плечи. Кружевные рукава, подвязанные горчичного цвета лентами чуть ниже локтей, открывали изящные, восхитительной белизны руки, украшенные кольцами из драгоценных камней.

Ришелье почтительно поклонился. Он был невероятно счастлив, что заранее продумал каждую деталь, тщательно подобрал и взвесил каждое слово, ибо при виде королевы он невольно испытал ту степень искреннего восхищения, которая приводит к растерянности и уничтожает всякую способность к живому мышлению.

— Мы рады приветствовать Ваше Величество в Пале-Кардинале, — с очаровательной улыбкой сказала Мари-Мадлен, опускаясь в глубоком реверансе.

— Это большая честь для нас, — добавил герцог.

После обмена церемонными приветствиями процессия вошла во дворец. Несмотря на то, что формально королева была гостьей мадам де Комбале, девушка сначала держалась чуть позади дяди, а затем и вовсе отступила в круг фрейлин.

Ришелье провел гостей через роскошные парадные комнаты и показал им просторную, светлую галерею, где была собрана коллекция картин и скульптур. Здесь были и драматично-мрачные полотна Беллини и Монтеньи, и окутанные таинственной дымкой фигуры Леонардо, и поэтично-светлые, умиротворяющие картины Перуджино, и торжественные полотна да Картона, и даже несколько гравюр немца Дюрера. Среди скульптур особенно выделялись «Рабы» Микеланджело и «Геркулес» Баччо Бандинелли, принадлежавший когда-то Козимо Медичи и доставшийся Ришелье в подарок от королевы-матери⁽⁴⁾.

Словом, это была богатая коллекция, которую герцог увлеченно собирал более тридцати лет. Однако всякий, кто, обойдя галерею, потрудился бы обобщить свои впечатления от череды прекрасных пейзажей и религиозных сюжетов, обнаружил бы, что коллекции как будто не хватало цельности. Оно словно раскалывалась на две части: с одной стороны — полотна венецианских художников — Тициана, Лотто, Веронезе — с их мягким колоритом, поэтичностью и светлым лиризмом, доходящим до тихой грусти; с другой — динамичные, духовно напряженные полотна Тинторетто, Джулио Романо и Пармиджанино, проникнутые трагизмом и самой темной тревогой.

Коллекция кардинала состояла преимущественно из полотен итальянских живописцев, однако, к великому изумлению Анны Австрийской, в галерее оказались несколько работ испанцев, в числе которых было изображение Святого семейства кисти Хуана Пантоха де ла Круса. Королева вспомнила, как будучи еще ребенком, вместе с отцом посещала мастерскую художника и видела, как он работал над этой картиной. Ришелье, кажется, был искренне удивлен этому совпадению: с интересом выслушав рассказ Анны Австрийской, он попросил ее оказать ему честь и принять картину в подарок⁽⁵⁾.

Осмотрев вместе с гостями галерею и распорядившись немедленно отправить полотно в Лувр, герцог показал дамам Китайский кабинет, где кроме знакомых знатной публике предметов бело-голубого фарфора оказалась, например, ваза черной керамики, искусно расписанная красными, белыми, желтыми и синими узорами в клубящихся формах которых можно было разглядеть огромного дракона, летящего над лесом по облачному небу. Тут же под стеклом хранился короткий клинок с позолоченной рукоятью в форме головы дракона, у которого на месте глаз были вставлены два круглых рубина: сделан об был так, что лезвие казалось языком чудовища.

Кто-то из дам заметил, что в восточных драконах есть что-то пугающее, но Ришелье поспешил заверить, что, несмотря на свой жуткий облик, они символизируют удачу, добро, счастье и мудрость, поэтому на востоке их даже сделали символом императорской власти.

Среди множества предметов был настоящий шлем, испещренный иероглифами с молитвами, несколько маленьких серебряных курительниц для благовоний и…

— Еще один дракон! — улыбнулась Анна Австрийская.

В самом деле, в кабинете была выставлена серия резных деревянных фигурок, инкрустированных нефритом. Одна из них изображала человекоподобного дракона с длинными усами и бородой, который сидел на троне, держа в руке медную сферу.

Как объяснил Ришелье, фигурки олицетворяли божеств Китая: Гуани, Таше, Юди и Луви — именно с последнего и началась коллекция восточных редкостей: фигурку бога-дракона, который покровительствовал погоде и морям,  ему в подарок привез Фабри де Пейреск, когда Ришелье назначили сюринтендантом французского флота⁽⁶⁾.

Заключительной частью коллекции стали картины на шелке и рисовой бумаге. Здесь было несколько написанных тушью пейзажей с остроконечными горами и ивами, склонившимися над тихой рекой, а также сцен придворной жизни (дамы сошлись во мнении, что жизнь двора, в сущности, одинакова что в Париже, что в Мадриде, что в Китае). Самой необычной из всех оказалась картина, изображавшая театральную сцену: актеры в ярких костюмах и расписных масках застыли в утрированных позах, а рядом с каждым персонажем виднелась вертикальная строка иероглифов, вероятно, описывающих происходящее, или называющих имена действующих лиц. Это навело гостей на размышления о том, что же на самом деле представляет из себя китайский театр? есть ли там музыка? какие сюжеты по вкусу восточному народу?

В ходе беседы Мари-Мадлен между делом упомянула театр, который Ришелье затеял построить в Пале-Кардинале. Гости стали расспрашивать о проекте и пожелали осмотреть зал. Герцог пришел в замешательство — в его планы не входило показывать дамам строительные работы, но, увидев искренний интерес в глазах Анны Австрийской, он (после пространной просьбы простить беспорядок, царивший в восточном крыле) согласился.

Когда гости вышли из комнат Китайского кабинета, им показалось, что они снова попали во Францию из чудесного далекого мира. Это впечатление во многом подкреплялось тем, что в комнатах Китайского кабинета пахло благовониями из сандалового дерева, агара и душистых смол; но гости заметили это лишь теперь, когда оказались посреди прохладного мраморного вестибюля.

Театр расположился в восточном крыле, по правую сторону двора, в котором Ришелье и мадам де Комбале встречали Анну Австрийскую. В огромном зале, заставленном лесами, шла отделка потолков и капителей. Даже среди хаоса строительных работ первое, что бросалось в глаза — огромное зеркало сцены, на которую из зрительного зала вели широкие ступени, какие обычно бывают у парадных лестниц. Портал сцены отделывался в стиле римской арки и венчался гербом кардинала, окруженным растительными орнаментом.

По плану архитектора прямоугольный зал должен был обрамляться двухуровневыми галереями с ложами для знати. Однако, чтобы расширить его и разрушить пространственные ограничения, потолок предполагалось украсить не фреской, а тромплеем, который создал бы иллюзию существования третьего яруса в виде открытой галереи, сквозь пролеты которой виднелось бы реалистично выписанное небо. Все это, как объяснил Ришелье, должно было отсылать к атмосфере античных театров, располагавшихся под открытым небом. Он также намекнул, что хитрая система освещения будет позволять создавать в зале иллюзию ночи во время представлений, чего древние, как известно, не умели⁽⁷⁾.

Когда одна из дам спросила, знает ли кардинал, какой постановкой откроется театр, Ришелье ответил, что по этому случаю будет написана специальная пьеса, которая позволит показать весь потенциал современного театрального искусства, и добавил, что его агенты уже разъехались по Италии, чтобы закупить самые передовые образцы сценической машинерии.

Герцог тщательно обрисовывал облик будущего театра, объяснял расположение элементов, с готовностью отвечал на вопросы гостей. Однако Анна Австрийская не могла отделать от впечатления, что Ришелье будто старался отделиться от собственного дома, выставить его лишь как искусную декорацию, которая существует исключительно потому, что подобное обрамление жизни приличествует аристократу и государственному деятелю. Даже о театре (своей давней страсти, о которой было хорошо известно) он говорил суховато, без естественной в таком случае увлеченности.

Закончив осматривать зал, гости миновали череду покоев и, едва они прошли через аркаду Парадного двора, как перед ними развернулась панорама огромного сада.

Светлые дорожки пробегали мимо стройных рядов деревьев и правильно подстриженных кустарников и терялись среди уютных боскет, уводя в самый центр, где располагался круглый фонтан, обрамленный узорными цветниками. Несмотря на тяготение к строгости и геометрической правильности, сад оставался уютным и камерным: с первых минут было заметно, что он создавался не для развлечения придворной публики, а как место созерцательного уединения и очень личное пространство.

Стояла середина апреля и, несмотря на то, что весна выдалась холодной, деревья уже были усыпаны молодой листвой, казавшейся особенно яркой на фоне бесконечного неба и легкой архитектуры дворца. Покрытая серо-голубым ардуазом крыша, бежево-кремовый фасад и скульптуры еще не успели потемнеть от парижской погоды и в свете солнца казались особенно светлыми, а в квадратиках окон, блестевших чистотой стекол и белоснежных рам, расплескалось отражение неба и жемчужных облаков. Вишни и яблони распускались белыми и нежно-розовыми цветами: их тонкий аромат смешивался с запахом весны и свежестью ветра, вселяя в душу беспричинную радость, жизнелюбие и смутное ощущение перемен, причем исключительно к лучшему.

Анна Австрийская была так поглощена созерцанием открывшейся ей красоты, что даже не заметила, воцарившегося молчание. Щебетание фрейлин осталось где-то позади; Ришелье тихо ступал рядом, из уважения к королеве храня молчание. Он смотрел себе под ноги и лишь изредка бросал незаметный взгляд на гостью, желая понять ее впечатления.

— Сначала я думала, что прекрасны галерея и театр. Но теперь вынуждена признать, что они не идут ни в какое сравнение с садом, — произнесла, наконец, королева, поворачиваясь к министру. Ришелье смущенно улыбнулся и опустил взгляд.

— Я очень рад, что Вашему Величеству нравится.

Кардинал как будто хотел сказать что-то еще, но передумал. Он понимал, что нужно снова занять Анну беседой, что с каждой минутой тишина между ними становится все более неловкой и даже неприличной… Молчание затягивалось, однако Ришелье отчего-то не мог вновь заговорить.

— Впрочем, это всецело заслуга весны, — пересилив себя, продолжил он. — В это время трудно отыскать уголок природы, который не был бы прекрасен в своем пробуждении к жизни.

— И тем не менее, я вижу здесь много вечнозеленых растений.

— Да… Я бы хотел создать всесезонный сад, который оставался бы прекрасным даже в самые суровые времена.

— Не сомневаюсь, что вам это удастся, — мягко ответила королева.

Ришелье снова улыбнулся, но на этот раз уже печально.

— Боюсь, мне не доведется завершить его. На это уходят годы кропотливого труда. Особенно в непростом французском климате. Цветы и деревья часто гибнут от капризов природы, от болезней или просто оказываются слишком слабы, чтобы раскрыть таящуюся в них красоту. К тому же, далеко не все растения уживаются друг с другом и нередко умирают от воздействия соседей.

— Вы задумали соединить в одном саду противоположное, а эта задача никогда не бывает простой.

Королева и кардинал дошли до конца аллеи и остановились. Только теперь, обернувшись, они обнаружили, что фрейлины вместе с Мари-Мадлен, которые все время шли позади и что-то живо обсуждали, куда-то исчезли.

— Никого нет…

— Наверное, отвлеклись и свернули куда-то, — предположил Ришелье, не меньше королевы озадаченный исчезновением дам. — Но, не беспокойтесь, Ваше Величество, они здесь в полной безопасности. Сад тщательно охраняется, к нему нет доступа ни у кого, кроме моих гостей.

— О, уверяю вас, это последнее, о чем я беспокоюсь! — с улыбкой ответила Анна Австрийская.

Ее вдруг сделалось страшно неловко от мысли, что она осталась с герцогом один на один. Ришелье тоже на мгновение смутился. Силясь скрыть волнение, кардинал стиснул руки.

— Что ж…  Быть может, я тогда покажу Вам оранжерею? — спросил он, стараясь сгладить неловкую паузу и вернуть светскую живость в их беседу. — Тем более, мы почти пришли…

И герцог указал на небольшое здание с чередой высоких, во всю высоту стен, окон, которое проглядывалось сквозь пышные кроны молодых монпелийских кленов.

Едва королева и кардинал переступили его порог, как их обдало волной теплого, влажного воздуха. Внутри оказался самый настоящий сад, настолько богатый, что королева мгновенно забыла, что находится не под открытым небом, а внутри здания.

Ришелье с удовольствием стал показывать ей редкие цветы, многие из которых существовали в Европе лишь в единственном экземпляре, рассказывал о странах, откуда их привезли. Анна слушала герцога и невольно любовалась им: с трогательной увлеченностью говоря о любимых вещах, он и сам незаметно преображался. Королева невольно поймала себя на мысли, что, кажется, никогда раньше не любила его так, в те минуты.

Впервые за долгие месяцы им удалось остаться вдвоем: уединение не нарушалось ни докучливыми придворными, ни шумом внешнего мира, ни досадными случайностями. Но в эту благоприятную минуту обоих одолевал один и тот же неосознаваемый до конца страх: что если эта беседа и взаимное внимание были лишь светской учтивостью? что если в них не осталось ни малейшего отблеска той любви, в которой они когда-то пытались признаться друг у другу? Королеву одолевала стыдливая робость, кардинала — страх показаться смешным и нелепым в своем чувстве. И чем дольше они находились рядом, тем тяжелее им становилось. Они мучительно искали выхода, способа сломать последний, самый тонкий и самый крепкий барьер, отделявший их друг от друга.

Так, терзаемые тревогами и озаряемые радостью от минут, проводимых наедине, они неспешно обошли сад и остановились у миртового дерева, чья крона, нависала над дорожкой, по обеим сторонам которой росли изумрудно-зеленые кусты, усеянные белоснежными цветами.

— А это — хорошо знакомый Вашему Величеству испанский жасмин.

— Жасмин? Тот самый? — изумленно проговорила королева и осторожно коснулась кончиками пальцев белоснежных цветов.

— Да, — улыбнулся кардинал и посмотрел на Анну. Ему было приятно видеть ее восторг, он ловил каждую деталь ее облика. — Если Ваше Величество пожелает, мой садовник каждый день будет отправлять свежие цветы во дворец, — добавил он.

— Нет, не нужно… Цветы великолепны, но мне бы не хотелось нарушать прекрасную гармонию этого сада. Пусть они растут здесь. В любви.

Ришелье поднял на королеву взгляд небесно-голубых глаз.

— Я так рад, что вы приехали, — тихо произнес он. — Я очень вас ждал…

И кардинал медленно, с наслаждением поднес руки Анны Австрийской к губам. Королева нежно улыбнулась, всматриваясь в милые сердцу черты Ришелье.

— А если нас кто-то увидит? — прошептала она.

— Здесь никого нет, кроме цветов и райских птиц.

— Настоящий Эдем, — улыбнулась королева.

— Наш с вами Эдем, — прошептал кардинал.

Их лица сблизились, и Ришелье робко, словно до последнего мгновения сомневаясь в благосклонности королевы, коснулся ее губ своими.

Несколько мгновений они были так поглощены поцелуем, что не слышали ничего, кроме прерывистого дыхания друг друга и оглушительного биения собственных сердец.

Рука герцога мягко легла на талию королевы: пальцы коснулись колючего узора золотой вышивки и жестких ребер корсета; ощущение того, что под покровом бесконечных одежд сокрыт гибкий, нежный стан возлюбленной, приводило кардинала в сладостное волнение.

Раздался громкий стрекот. По оранжерее пробежала волна шороха, похожего на звук терзаемых ветром корабельных парусов. Из кроны дерева вылетела стайка белоснежных попугаев. Один из них (по-видимому, главный возмутитель спокойствия) сел на ветку мирта и застрекотал, принимаясь с нескромным любопытством разглядывать смущенных гостей.

— Негодник! — выдохнул Ришелье и беззвучно рассмеялся.

Королева улыбнулась и склонила голову кардиналу на грудь. Ей так не хотелось отпускать его! Если бы только это мгновение могло длиться вечно, если бы только из этого мира могло исчезнуть все, кроме них двоих и этого прекрасного сада!

Герцог, обнимая королеву, будто физически чувствовал, как душа сладостно сжимается в его груди от восторга, от трепета, от страха… Он боялся, что одно неловкое движение и мир вокруг него рассеется, как греза, что все окажется лишь сном, лихорадочным бредом... Как резкий звук нарушает благодатную тишину в сводах храма, так и здесь любая неосторожность грозила нарушить сладостное мгновение.

Мысленно Ришелье молил Небеса, чтобы это мгновение, одно из самых счастливых в его жизни, длилось как можно дольше.

— Нам нужно идти, — тихо сказала королева, поднимая взгляд на герцога: его светлые, ясные глаза нежно заулыбались. «Боже мой, —думалось ей, — сколько в них любви, сколько тихого счастья».

— Останьтесь, прошу вас... Еще на несколько минут... — прошептал герцог, вновь целуя ее порозовевшие губы.

Нет, нужно было идти. Королева чувствовала, что, чем дольше она находится рядом с герцогом, тем труднее ей будет с ним расстаться.

— Нет… Нет, идемте! Иначе они заметят наше отсутствие. С нами ведь сегодня чопорная мадам де Сенесе!

— Анна, постойте! — выпалил кардинал, и тут же замолчал, будто испугавшись допущенной вольности. Королева в ответ мягко сжала его руку и кивнула, приглашая продолжить. — Буду ли я иметь счастье снова видеть вас?

— В конце месяца я уезжаю в Сен-Жермен. По четвергам я обычно отпускаю до утра всех слуг, кроме Бернадетты, и провожу ночь совершенно одна. Нам никто не помешает. А теперь, идемте, Арман, идемте. Они ничего не должны заподозрить!

Королева порывисто поцеловала герцога в губы и увлекла за собой.

* * *

— Вы не предупреждали, Мари, что сад господина кардинала волшебный, — улыбнулась мадам де Сен-Мор и взяла мадам де Комбале под руку. — Иначе мы бы взяли по клубку шерсти, чтобы выбраться из этого лабиринта!

Придворные дамы добродушно рассмеялись, желая подбодрить Мари-Мадлен.

— Нет, ну в самом деле! — всплеснула руками девушка. — Мне уже кажется, что мы ходим кругами! И Мирамбо, как назло, нигде не видно…

Вдруг из-за поворота появились королева и кардинал.

— А вот и вы! — улыбнулся Ришелье. — Мы вас обыскались!

— Это моя вина, — смущенно ответила мадам де Комбале. — Я хотела показать дамам кипарисы, которые растут в другой части сада, но мы заблудились.

— Полноте, дорогая! Немудрено! Сад господина кардинала поистине огромен! — отозвалась мадам де Сенесе. Чопорная придворная дама, кажется, была совершенно очарована обаянием Мари-Мадлен.

— Мы заговорили об орхидеях, и я решил показать Ее Величеству цветы, которые совсем недавно распустились стараниями моего садовника.

— Они в самом деле восхитительны, — кивнула королева. — Я никогда не видела цветов такого прекрасного оттенка белого.

Мадам де Комбале вежливо улыбнулась.

В отдалении послышались шаги. Из-за изгороди появился Дебурне в нарядной ливрее и церемонно сообщил, что обед подан. Собрание — убедившись, что больше никто не потерялся в лабиринтах Пале-Кардиналя, — последовало во дворец. К удивлению гостей, их повели не в парадные покои, а в Малые апартаменты, которые выходили прямо на террасу сада.

Мадам де Комбале и фрейлины ушли вперед, а Ришелье и Анна Австрийская задержались, осматривая одну из древнеримских скульптур в вестибюле. Когда они, наконец, вошли в зал, перед королевой предстал интерьер, подобный которому она никогда прежде не видела.

Обед подавали в большой прямоугольной зале, которая на первый взгляд казалась аскетичной и неподобающей для приема августейшей гостьи. Каменные стены молочного цвета, несколько античных скульптур пентелийского мрамора, изображавших Диану и ее охотниц; скромная лепнина, плавно соединявшая стены с потолком, украшенным фреской с розовато-голубым небо и облаками. В самом центре располагался длинный обеденный стол, сервированный немецким серебром, фарфором и букетами бело-лиловых магнолий.

Никакого золота, никаких картин.

Однако зал с первых минут поражал воображение благодаря оптическому эффекту. Одна его стена представляла собой анфиладу панорамных французских окон, выходивших в сад; другая же была симметрично увешана огромными зеркалами. Отражаясь в них, сад затем отражался снова, но уже в начищенном мраморном полу, отчего зал казался не частью дворца, а его продолжением. «Действительно, самый настоящий Эдем», — думала Анна Австрийская, незаметно осматриваясь.

— А это что еще такое? — вдруг пробормотал кардинал и нахмурился.

В противоположном конце зала фрейлины окружили Мари-Мадлен, на руках которой лениво развалился огромный рыжий кот. Дамы с восторгом гладили питомца, наперебой расхваливая. И судя по тому, как он щурил медно-желтые глаза и громко мурчал, ему это нравилось.

— Ревнуете? — шутливо спросила королева.

— Нет, ну в самом деле… Это же Мунар! Он даже меня кусает! Предатель… — добавил Ришелье злобным шепотом. Его возмущение было таким живым и искренним, что Анна Австрийская не смогла сдержать улыбки.

— Ваше Величество, вы только взгляните, какой очаровательный кот у Его Высокопреосвященства! — восторженно пропищала одна из фрейлин, когда королева и кардинал приблизились. — Настоящее чудо! Попробуйте, погладьте его!

Ришелье предупредил, что кот обладает крайне скверным характером и кусается, но Анна Австрийская все же рискнула и осторожно протянула руку. Словно желая опровергнуть слова хозяина, Мунар громко замурчал и сам потерся головой о ладонь королевы к восторгу всех присутствующих.

— Amor vincit omniaЛюбовь все побеждает (лат.). Даже скверный характер! — рассмеялась вместе с дамами мадам де Комбале.

Кот, многозначительно посмотрев на хозяина, повел длинными усами, тяжело спрыгнул с рук девушки и с неспешной деловитостью покинул зал, покачивая пушистым хвостом.

Наконец, гости расселись за длинным столом. Как и диктовал этикет, Анна Австрийская и Ришелье расположились друг напротив друга; придворные дамы и мадам де Комбале разместились вдоль стола.

Обед открылся бордосским кларетом, по старинной традиции чуть охлажденным. Затем подали бархатисто-сливочный крем-суп из спаржи, приправленный шафраном и мускатным орехом — к нему предлагались гренки, копченая форель и яйца пашот. За ними последовала олья подрида, запеченый лосось и карп, куропатки в винном соусе с тимьяном и шалотом. Все это сопровождалось сырами, паштетами из угря и куриной печени, маринованными артишоками и зеленым горошком. На десерт подали, котиньяк, засахаренный миндаль, пастилу и гипокрас; особым блюдом стал щербет из испанских апельсинов, который каждому из гостей сервировали в вазочке из чистого серебра и во льду.

Изысканные блюда сопровождались занимательной беседой, которая поддерживалась стараниями мадам де Комбале. Впоследствии при дворе рассказывали, что маркиза (несмотря на несколько лет, проведенные в монастырской глуши) показала себя отличной хозяйкой и что она вполне могла бы держать собственный салон. Впрочем, тут же добавляли — главным препятствием непременно стал бы ее дядюшка, который был менее расположен принимать гостей: все время визита Анны Австрийской он сохранял лишь очень поверхностную светскую доброжелательность, сквозь которую явственно читалось: он терпит ненавистную ему королеву и ее дам исключительно из любви к мадам де Комбале.

Ришелье в самом деле был отстраненно-холоден весь обед. Он участвовал в беседе лишь по необходимости, отзывался о предмете разговора поверхностно и ловко вручал инициативу другим, более общительным собеседникам. Создавалось впечатление, что герцог, сохраняя светские приличия, просто ждал, когда визит закончится и он сможет вернуться к своим делам.

Кардинал в самом деле с нетерпением ожидал, когда разговоры иссякнут и гости наконец разъедутся, ибо обед неожиданно превратился для него в настоящую пытку. Ришелье казалось, что присутствующие читают в его сердце, что все знают, что произошло в оранжерее, просто молчат из приличия.

Прогулка, поцелуй, то, как она обратилась к нему…

Ришелье глубоко поразило, что королева назвала его по имени.

Он снова и снова возвращался в мыслях к этому мгновению. Такая мелочь, простая и естественная… Но его годами никто не называл по имени. Господин герцог, Ваше Высокопреосвященство, Ваша Светлость, Монсеньор... — он слышал все, кроме собственного имени, которое, теперь, произнесенное устами любимой женщины, словно обрело новое содержание.

Чем сильнее становилась подозрительность, абсурдная даже для него самого, тем тщательнее Ришелье старался скрыть малейшие движения души и самые естественные эмоции. Он был так поглощен мыслями и борьбой за бесстрастность, что потом даже не мог вспомнить, о чем именно говорили за столом и что он сам отвечал.

Королева тем временем рассеянно слушала беседу дам, избегая смотреть на Ришелье. Она была бесконечно благодарна мадам де Комбале, ибо сама, не менее герцога взволнованная произошедшим в оранжерее, не имела ни малейших душевных сил поддерживать разговор. Ей чудилось, что один неосторожный взгляд, одно слово, произнесенное необычным тоном, и ее тайна раскроется, что все присутствующие мгновенно узнают, что лежит у нее на сердце. Поэтому Анне Австрийской так хотелось поскорее уехать, остаться одной, чтобы осмыслить и прожить свои чувства, не опасаясь быть разоблаченной придворными.

Впрочем, для присутствующих волнение королевы и кардинала осталось незамеченным. Все прошло как нельзя лучше: обед благополучно завершился; гости в сопровождении Ришелье и мадам де Комбале неспешно вышли во двор, где их уже ожидал карета.

После обмена формальными любезностями с кардиналом, Анна Австрийская тепло поблагодарила Мари-Мадлен и добавила, что будет счастлива видеть ее не только на своих вечерах, но и вообще в любое время. Фрейлины, стоявшие вокруг королевы, молча возликовали, а мадам де Сенесе кивнула так многозначительно, будто только что приняла девушку обратно на службу.

Только когда королева была уже в экипаже, за мгновение до того, как он тронулся, она и Ришелье встретились взглядами. Им было грустно отпускать друг друга. Но в этот раз они расставались с легким сердцем, ибо знали, что расстаются ненадолго.

1) Ги Патен (1601-1672) — французский врач и писатель, прославившийся в том числе ядовитой критикой распущенных нравов XVII века.

Вернуться к тексту

2) История с исповедью в несколько измененном виде позаимствована из книги Дюма-отца «Великие люди в домашних халатах».

Вернуться к тексту

3) Иеремия Риттер был нюрнбергским ювелиром, который в начале XVII века создавал роскошные произведения искусства и парадные столовые приборы для европейских дворов.

Вернуться к тексту

4) Баччо Бандинелли действительно был любимым скульптором Козимо Медичи и его работы хранились в коллекции семьи, однако история про подарок выдумана. А вот «Рабы» Микеланджело в собрании Ришелье действительно были.

Вернуться к тексту

5) История с картиной тоже выдумана, хотя де ла Крус и был придворным художником отца Анны Австрийской, короля Филиппа III.

Вернуться к тексту

6) Искаженные на французский манер имена китайского бога войны Гуань-ди (Гуань Юй), бога богатства Цай-шэня, владыки небесного мира Юй-ди и владыки морей Лун-вана.

Вернуться к тексту

7) В Античности представления устраивались только днем.

Вернуться к тексту