Капитан своей судьбы (гет)

Ширбалаз не верил своим глазам, как недавно не поверил ушам. Рядом молча изумлялись советники, хмурились и теребили рукояти сабель стражники. Пятеро из них окружили высокого пирата, который стоял молча и смотрел прямо в глаза бекабу. За спиной пирата едва виднелась женщина, с головой закутанная в плотное покрывало.

Один из стражников с поклоном шагнул вперед, держа в руках саблю в ножнах, видимо, отнятую у пирата.

— О светоч Валифа, — заговорил стражник, — этот человек потребовал встречи с тобой. Он утверждает, что…

— Вот как? — нахмурился бекаб. — Значит, потребовал — не попросил принять его, не смиренно пожелал предстать передо мною, а потребовал? — Он сурово взглянул на незваного гостя. — Кто ты такой, что смеешь так обращаться ко мне?

На удивление, пират отдал учтивый поклон.

— Я из людей Гьярихана, властитель Валифа. И я смею требовать, потому что мне есть что предложить тебе взамен…

При этих словах возмущенно зашушукались не только советники и стражники, но и рабы с подносами и кувшинами, что стояли поодаль. Пират же, не поведя бровью, продолжил ровным голосом:

— Я предлагаю тебе свою саблю, корабль и людей. Пускай людей у меня немного, всего тридцать человек, зато корабли и капитаны никогда не бывают лишними. Особенно такие капитаны, которые знают все о злейших твоих врагах.

Ширбалаз все еще хмурился, но сделал стражникам знак отойти. Пират же спокойно взял свою саблю, выдвинул клинок из ножен наполовину и, подойдя к ложу бекаба, преклонил колено.

— Прими мою службу, бекаб Валифа, и прими мою клятву, которую не нарушал и не нарушит впредь ни один моряк. — Положив саблю на ковер, пират взялся обеими руками за нити цветных бус-оберегов на груди. — Я, Гарешх, клянусь в верности Валифу и его правителю, бекабу Ширбалазу, клянусь служить ему там, где он повелит, на море или на суше, клянусь от своего имени и за всех моих людей. Особо же клянусь, — прибавил он, чуть помедлив, — предать в руки бекаба Ширбалаза давнего его врага, пирата по прозвищу Гьярихан. Да будет мне свидетелем Всемогущий и его дыхание в море, солнце и ветрах.

Советники вновь загудели — кто одобрительно, кто по-прежнему с сомнением. Ширбалаз тоже сомневался, о чем и поспешил сказать:

— Я принимаю твою клятву, Гарешх, и да покарают тебя море, солнце и ветра, дыхание Всемогущего, если она лжива. Ты говорил за себя и всех своих людей. Но все ли они согласны оставить разбой и служить мне? Что, если кто-то из них открыто вернется к прежнему ремеслу — или изменит тайно?

Гарешх усмехнулся.

— Такого точно не будет, повелитель. Они все согласны служить тебе, потому что знают: иначе им не жить. Я привел с собой только надежных людей, которые осознали, что прежнее наше дело проиграно. Да, среди них были те, кто надеялся перехитрить меня и предать, тайно или явно. Сейчас они на дне морском и никого больше не предадут. А чтобы ты не сомневался ни во мне, ни в моих людях, прими еще одно доказательство.

С этими словами Гарешх обернулся к закутанной женщине и сдернул с нее покрывало. Недавний ропот тотчас сменился восхищенными вздохами, самый громкий и долгий из которых вырвался у Ширбалаза.

Без сомнений, перед ним была она, Дихинь, белокурая рабыня с Буле, дивный и долгожданный подарок. И хотя она не сверкала богатым нарядом и уборами, как подобает невольнице благородного человека, а лицо ее казалось исхудавшим и бледным, она походила на жемчужину, что появилась из невзрачной, заросшей морским мхом раковины.

— Эта женщина, — прибавил Гарешх с поклоном, — должна была принадлежать тебе. Так возьми ее, властитель Валифа. Правда, она жила в доме Гьярихана и была его наложницей, но с нею обращались бережно, и никто, кроме него, не касался ее. Надеюсь, это не умалит ее ценности в твоих глазах.

Ширбалаз нетерпеливо отмахнулся.

— Позвать сюда Хими и Джалу-огыша!

Чернокожий мальчик-подросток тотчас сорвался с места и выбежал из залы. Вскоре он вернулся, запыхавшись, за ним под шорох тяжелых парчовых нарядов неслись со всех ног Хими, смотритель за дворцовыми рабами, и старший гаремный евнух Джала-огыш.

— Взгляните на эту женщину, — приказал Ширбалаз, как только они с трудом выпрямились после низкого поклона. — Это ее прислал мне Рининах с Буле?

Хими и Джала вновь поклонились, отдуваясь.

— Да, о могучий. Ее привез с Буле Шители, но неизвестные раз…

— Довольно, — прервал бекаб. — Вот мое повеление: поскольку женщина принадлежала нечестивому Гьярихану, разбойнику и насильнику, она нечиста, и не подобает мне прикасаться к ней. Пусть живет месяц в гареме, пока не станет ясно, в тягости она или нет. Если да, плод надлежит умертвить. Если нет, по истечении срока я призову ее. Но пусть она каждый день будет готова встретить меня — я желаю ближе познакомиться с моим даром, не касаясь ее. Ступайте и уведите ее.

— Все будет исполнено, как ты приказал, о могучий!

Хими ушел, пятясь, следом Джала повел женщину. Ширбалаз поглядел им вслед, улыбаясь, хотя к радости примешивалась легкая досада — слишком хороша была рабыня, даже без роскошных нарядов и украшений. «Проклятый Гьярихан, ты и здесь напакостил мне! — вздохнул он мысленно, едва сдержавшись. — Воистину, грядущий месяц станет самым долгим в моей жизни».

— Я благодарю тебя, Гарешх, — произнес наконец бекаб. — Ты убедил меня в чистоте твоих намерений. Надеюсь, вскоре у нас появятся другие поводы порадоваться.

Гарешх поклонился, хотя не столь низко, как придворные.

— Я буду рад вновь заслужить твое доверие, повелитель. Если ты желаешь знать…

— Как будет проще одолеть Гьярихана? — осмелился спросить советник Сайгун. — Ты откроешь нам, где его убежище, и мы нападем на него там? Или лучше завлечь его в засаду и задавить числом?

— Если повелитель позволит, — ответил Гарешх, глядя на бекаба, а не на Сайгуна, — у нас будет время обсудить это. Пока я скажу так: Гьярихан намерен воевать открыто, а не выжидать. Сейчас он выступил против лучших твоих кораблей, и даже ветра и море не скажут, чем закончился этот поход. Если Гьярихан вернется, он озлобится из-за того, что его женщина похищена. И хотя он ни за что не узнает, где она сейчас, он может бросить свои силы на Валиф, ибо одержим жаждой мести тебе…

— Мести? — Ширбалаз едва не вскочил, кулак его тяжело опустился на подлокотник ложа. — Этот нечестивец, этот безбожник, эта проказа на теле Матумайна считает, что вправе мстить мне? После того, как отнял у меня жену и сына?

Гарешх поклонился — словно для того, чтобы скрыть улыбку.

— Поверь, повелитель, — сказал он, — у самого себя Гьярихан отнял гораздо больше.

— Мне до этого нет дела, — отрезал Ширбалаз. — Ты говоришь, он охотится за лучшими моими кораблями? Тогда он уже получил достойный ответ — и воздаяние.

— Да услышит тебя всемогущий Макутха, о светоч Валифа! — подхватил советник Касаши. — Воистину ты прав: с теми кораблями, даром пресветлого владыки Восвы, не тягаться ни одному грязному нечестивцу…

Ширбалаз кивнул.

— Надеюсь, это так. Мы дождемся возвращения Киримада и прочих, и тогда станет ясно, торжествовать ли нам победу, наносить новый удар или приготовиться отражать вражеский здесь, в Валифе. А ты, — бекаб посмотрел на Гарешха, — скажи: у тебя быстрый корабль?

— Да, повелитель, моя «Хуррава» невелика, но быстра. И груза на ней нет, кроме припасов и пушек.

— Хорошо. Тогда вот тебе мое повеление: ты знаешь лучше других, где ходит Гьярихан. Подстерегай его на подступах к Валифу, но не показывайся и сам не вступай с ним в бой. Твое дело — вовремя заметить его, если он правда явится, и вовремя оповестить нас. Если ты справишься, проси любой награды. Ступай.

Гарешх поклонился с учтивым: «Слушаюсь, повелитель» и вышел, держась так, словно он уже победил и приволок бекабу живым заклятого врага. Едва стихли в гулком коридоре твердые шаги, Ширбалаз заметил, оглядевшись, что советники смотрят вслед ушедшему пирату.

— Что скажут мои очи и уши? — спросил бекаб.

— Опасный человек, — заметил Сайгун. — Ты поэтому отослал его, о могучий?

— И поэтому тоже, — сказал Ширбалаз. — Вдали от Валифа он ничем не навредит нам, зато может оказаться полезным. Думаю, он сам ненавидит Гьярихана почти так же, как мы.

— Ты прав, о светоч Валифа, — ответил Касаши. — Он полон ненависти и зависти, хотя тщетно пытается скрыть их презрением. И полон алчности, как все пираты, кому бы и кем бы они ни клялись.

— Истинно так, — склонил голову Сайгун, хотя редко соглашался с Касаши. — Что, если он поклялся, чтобы войти в доверие к повелителю, а потом созвать своих товарищей по ремеслу и напасть на Валиф?

— Он дал клятву на оберегах, — возразил третий советник, Абайям, сам проведший молодость в морских походах. — Такую клятву не нарушит ни один моряк, будь он пират или нет, иначе он погубит свою удачу, так верят они все.

Пока советники спорили, Ширбалаз с тяжким вздохом отвернулся, глядя на дальнюю дверь, полускрытую шелковой завесой, куда недавно увели белокурую рабыню. Вновь она представилась ему, словно воочию: дивные волосы, будто призывающие каждым извивом запустить в них пальцы, и совершенства тела, которых не скрывал простой наряд. «О Всемогущий, за что ты так караешь меня? Среди всех этих хлопот мне даже некогда насладиться красотой…»

* * *

Евнух по имени Кетеп, которому Джала-огыш поручил новую рабыню, сокрушенно качнул головой, глядя на нее. Женщина в самом деле была хороша, но бледна и уныла, словно пробыла несколько месяцев в темнице, а теперь очутилась в другой. По словам гаремных лекарок и врача, она не страдала никакими недугами, недавно лишилась телесной непорочности, но трудно было пока сказать, в тягости она или нет. Поэтому, исполняя повеление бекаба, Кетеп-огыш повел новую рабыню в отведенное ей обиталище.

Выбор обиталища изумил не только Кетепа: пускай небольшие, покои отличались роскошью, какая полагалась лишь давним любимицам бекаба, матерям его сыновей. Чем белокурая рабыня заслужила такую честь, ни разу не приняв повелителя, дружно гадали все — от старших наложниц до последнего мальчишки-евнуха. Сама же она, казалось, не удивлялась ничему.

Безучастно она шла узкими коридорами, среди ковров, чеканных светильников и легчайших занавесок, безучастно взглянула на свои покои, где все радовало глаз: пышное ложе с невесомым пологом, заваленное подушками, серебряное зеркало на стене, блестящая медная курильница для благовоний, уставленные ларцами столики. Даже десятая часть этой роскоши вызвала бы лютую зависть у многих обитательниц гарема, о чем Кетеп-огыш вздохнул не раз и не два. Судя по тому, какие взгляды слали белокурой рабыне из-за углов и занавесок прочие наложницы, служба ему предстояла не из легких.

Кетеп не заметил, что дольше всех глядела вслед новой сопернице черноокая Дзинада, подарок бекабу от самого султана Восвы. Стискивая руки так, что крашеные ногти впивались в ладони, она скрежетала зубами и шептала проклятья вперемешку с молитвами:

— Да иссохнешь ты, как труп, белобрысое отродье северной шлюхи, да облезет твоя кожа, выпадут волосы и зубы, да источат заживо черви твое нутро и твои кости! Отврати, о милостивый Макутха, взор возлюбленного моего Ширбалаза от этой мерзавки, и обрати его вновь ко мне! Пусть очи его и сердце всегда пребудут со мной, пусть тело его всегда томится лишь по мне, а ее гнусную плоть да пожрут псы!

Проклятья Дзинады прервало появление Джалы-огыша: он настрого велел Кетепу, чтобы новая рабыня всегда была готова встретить и развлечь повелителя — так, как способна развлечь наложница, не прибегая к плотским утехам. Кетеп поклялся все исполнить, хотя споткнулся дважды и чуть не выронил кувшин с розовым маслом, чего с ним никогда прежде не случалось.

Вся в слезах горя и злобы, Дзинада скрылась в своей комнате. Она не сомневалась: белокурая увидела свою силу и вскоре сделает все, чтобы привлечь к себе Ширбалаза и затмить в его глазах всех прочих рабынь, — ведь она, разумеется, безумно влюблена в него, как и все женщины в гареме.

Сумей Дзинада заглянуть в покои соперницы, она бы немало удивилась. Но истолковала бы все по-своему.

* * *

Из всех обитателей Бекеля евнух Хошро, слуга Гьярихана, оказался самым храбрым: он единственный не бежал от гнева господина, тогда как прочие попрятались кто куда и дрожали, моля всемогущего Макутху отвести от них беду. Нрав Гьярихана был известен всем, но таким его еще никто прежде не видел.

Самому же Тавиру не было дела до чужой трусости или отваги. В который раз он заставлял Хошро повторять то, что уже выслушал не однажды:

— Пришли Гарешх и Загг, господин, и сказали Дихинь-билак, что ты велел доставить ее к нему. Поверь, я пытался остановить и ее, и их… Помилуй меня, господин, я должен был пасть в бою с ними, но не пустить госпожу из дома…

Тавир лишь шумно выдохнул, словно истерзанный телесной болью. Когда он впервые услышал весть о пропаже Дихинь, то готов был зарубить Хошро на месте и едва сумел удержаться. В словах евнуха угадывался немой упрек, дерзкий и справедливый: за нею пришел Гарешх, которого ты сам оставил начальствовать на Бекеле, за десять лет не разглядев его подлой сущности. А теперь Гарешх сбежал, забрав свою «Хурраву», припасы, оружие и больше трех десятков людей. И никто не знает, куда он направился.

Чуть больше поведали дозорные с обоих берегов Валаса.

— Да, мы видели, как «Хуррава» вышла из залива и направилась на запад. Сперва мы ничего не заподозрили, подумали, что это ты приказал ему приглядывать за побережьем. А потом, когда узнали, что женщина пропала…

Тавир вновь отмахнулся — и вновь скрежетнул зубами, различив тот же безмолвный упрек себе и собственной доверчивости. «Воистину, все люди — ложь, никому нельзя доверять — ни мужчинам, ни женщинам. Но как быть? Всюду не поспеешь. Если бы возможно было самому разделиться…»

Больше он не говорил ни с кем и не держал советов с товарищами. Они же во главе с Вазешем тихо вернулись в поселение, доставили туда же добычу, хотя не стали разгружать корабли, словно предчувствуя нечто. Сам Тавир готов был немедля броситься на поиски, вновь и вновь повторяя, что отыщет и покарает обоих предателей. Но где их искать?

Вновь все кругом сделалось черным, черней, чем когда-либо прежде, — даже в час своей душевной гибели в молодости Тавир не терзался так, не жаждал безумно крови и смертей. Вновь он видел в случившемся злобную насмешку небес: стоит лишь на миг поверить в людей, в их благородные чувства, и жизнь тотчас доказывает, что все это — прах. Он поверил в мужскую преданность и в женскую привязанность — и они обернулись изменой.

«Клянусь, — твердил он, стискивая обереги на груди так, что они впились в шею до крови, — никогда больше не верить никому, ибо все — ложь. И клянусь жестоко карать каждого, кто солгал или солжет мне. Лишь бы только отыскать их…»

Время ушло — по словам Хошро и дозорных, Гарешх уплыл на следующий день после того, как он сам отправился за врагами на «Андакаре» и «Гидзе». С горечью вспоминал Тавир свое торжество в бою и после победы, свои надежды на встречу с Дихинь. «Глупец, безумец и глупец… Я посмел размечтаться о будущем, о счастье с женщиной — в те самые дни, когда она уже покинула меня! Проклятье, чего еще я мог ждать от дочери врагов? И от мира, где правят мои враги?»

Когда она успела сговориться с Гарешхом? Не мог же он обмануть ее — только дура поверила бы в бред о том, что капитан якобы зовет ее к себе. Значит, девчонка ушла добровольно; быть может, эти слова были у них неким условным знаком, как бы глупо ни звучали. «Или… — Тавир невольно содрогнулся от этой мысли. — Или ее увезли силой?»

Весь остаток дня Тавир не находил себе места. Издали он замечал порой фигуры товарищей или слуг, которые робко следили за ним, не решаясь подойти. Сам же он стоял на излюбленном своем утесе, глядя на пенящиеся внизу волны, — и воображал себе кровь, льющуюся из перерезанных глоток предателей.

Близился вечер, когда позади раздались осторожные шаги. Нехотя Тавир обернулся, мысленно отметив храбрость подошедшего, — и не особо удивился при виде Хошро.

— Говори, — велел Тавир.

— Господин, только что прибыли посланцы из Долины Эзи, — сказал с поклоном Хошро. — Они привезли двух раненых — Уждима и Найяка. Оба при смерти, господин, но просят встречи с тобой. Они у пристани, господин, их несут в поселение…

Тавир кивнул Хошро и со всех ног поспешил вниз, размышляя об услышанном. Уждим и Найяк обычно ходили на «Хурраве», когда доводилось отправляться большим числом, и недавно ушли вместе с Гарешхом и прочими предателями. Кто ранил их и почему, как они оказались в Долине Эзи — небольшом торговом поселении в дне пути к западу от Валаса, чьи обитатели заодно не гнушались контрабандой и перекупкой краденого. «Возможно, они знают что-то, — думал Тавир по пути, — иначе зачем им, умирающим, было возвращаться на Бекель?»

Раненых внесли в дом Уждима, выгнав прочь его зареванную женщину с детьми, которые молча переминались теперь на месте рядом с прочими недалеко от дома. Здесь же оказался непривычно задумчивый Вазеш — он кивнул Тавиру, но промолчал. У дверей дома стояли трое посланцев из Долины Эзи — молодые, крепкие парни с мозолями от весел на руках.

— Мне сказали, что вы привезли двух моих людей, — заговорил Тавир. — Они покинули Бекель без моего ведома. Где вы нашли их?

— В море, Гьярихан, — ответили поселенцы. — Случайно вышло: вынесло в море лодку с нашими рыбаками, и пока они выгребали, заметили двух плывущих людей… Вернее, не плывущих, а тонущих — не подоспей наши на помощь, оба бы погибли. Втащили их в лодку, а у каждого — дыра от ножа под ребром. Думали, что помрут сразу, но они очнулись. И все твердили: «Надо сказать Гьярихану…» А уж что сказать, им виднее.

Тавир кивнул и сделал им знак следовать за ним в дом. Там лежали на простых носилках из шкур оба раненых, их тощие ребра стягивали полотняные повязки, не слишком свежие. Бледные лица отливали синевой, черты заострились, глаза лихорадочно блестели. Любой понял бы, глядя на них, что жить им осталось недолго.

— Вернулись? — сурово бросил Тавир.

Уждим слабо захрипел, но не смог заговорить. Найяк же, собравшись с силами, сумел выдавить:

— Мы не знали… Он велел отплыть… Думали, так надо, или тебе нужна помощь…

— Кто — он? Гарешх?

Найяк кивнул, глотая кровавую пену.

— Взяли курс на запад… А потом он сказал, что… что теперь мы все на службе у бекаба… Валифа… Почти все согласились… мы отказались… и еще трое… Мы даже не успели… оружие… когда нас…

Теперь кивнул Тавир.

— Дальше ясно. Значит, Гарешх направился в Валиф? А женщина?

— Ее… в каюту…

Найяк закашлялся, брызгая кровью, и тогда Уждим, собрав последние силы, подхватил:

— Ее принесли закутанной в плащ… Она противилась, но куда там… Он сказал, что женщина станет пропуском к Ширбалазу, она же его рабыня… Тогда бекаб… поверит ему…

Тавир жестко усмехнулся.

— Если поверит, будет последним ослом.

Усмешка тотчас растаяла, грудь зажгло неведомым — или давно забытым — чувством. «Они боролись со смертью только ради того, чтобы рассказать мне, чтобы предупредить… Умирая, люди не лгут, даже самые бездушные негодяи. Но это значит…»

— Он уже там, Гьярихан… — прошелестел Уждим. — Он все знает… про нас… про тропу и прочее… он выдаст…

— Спасибо.

В порыве Тавир склонился и пожал руки обоим умирающим. Они же смотрели на него, глотая кровь и смаргивая слезы, в тускнеющих глазах читалась надежда, что он отомстит изменникам за все. И за их гибель тоже.

Тавир вышел и сделал знак всхлипывающим женщинам заходить в дом. Пока те повиновались с плачем, он велел Вазешу принести из общей казны серебро для жителей Долины Эзи: пускай они оказались горевестниками, их поступок заслуживал награды. Когда же награда подоспела и вестники, поблагодарив, пустились в обратный путь, Тавир обернулся в сторону пристани и скрежетнул зубами.

— Надеюсь, ты получил свою награду, трус, — тихо бросил он. — Видно, облизывать башмаки бекаба тебе приятнее, чем быть вольным странником. Не радуйся прежде времени: моя месть настигнет тебя. Я повешу тебя за ребро на крюке — сперва тебя, потом Ширбалаза. Или придумаю что-нибудь еще…

— Капитан, — послышался сзади голос Вазеша, — мы что, идем на Валиф?

Тавир обернулся. Почти все участники недавнего похода собрались перед ним, слегка удивленные, но в глазах таилась жажда драки и добычи. «Да, Уждим с Найяком сказали верно, Гарешх выдал Ширбалазу все, что знает о нас. Значит, нельзя дать им время подготовиться и встретить нас, надо бить скорее. И мы ударим».

— Идем, — ответил Тавир и поднял ладонь, гася дружные торжествующие вопли. — Валиф лишился самого мощного своего оружия — одно из них сейчас у наших берегов. Пускай предатель разболтал бекабу все про нас, он уверен, что свидетели мертвы, а значит, нам неоткуда узнать, куда он направился. Они могут не ждать столь быстрого удара. А если будут ждать, подберемся тайно, не там, где обычно ходим, а сделаем крюк к северу, через Маду.

— Верно! Верно! — загомонили пираты. — Зря мы, что ли, на разведку ходили?

— Вот именно! — Вазеш потер руки. — Вы только подумайте, друзья, сколько там можно награбить! Потом до конца своих дней живи припеваючи!

— Тогда порох и пресную воду на борт, — приказал Тавир. — Пойдем на «Андакаре». Отплываем с рассветом. А пока нам достанет времени обсудить все.