Боги тоже влюбляются (гет)

Прошло около двух недель с того вечера, когда я предложил Мэнди переехать ко мне. И вот она здесь, в моей квартире. Она заняла гостевую комнату на нижнем уровне, и наша новая, странная "семейная жизнь" ( как я называю этот формат отношений) установила свои правила. Напряженная нежность. Более точного оксюморона я не придумаю.Раздельные комнаты, границы, но при этом... ее присутствие. Её запах — цветочный, похожий на тюльпаны, тот самый, который будоражит меня, который я жадно вдыхаю, целуя Мэнди — это стало моим новым, незаменимым наркотиком. Мы проводим вечера вместе, но на расстоянии: она с учебниками, я за ноутбуком, разрабатывая концепции новых игровых проектов.

Мы гуляем, когда находится время. Часто идём к реке, на набережную, держимся за руки. Время, проведенное вдвоем... это единственная настоящая ценность, которая не потеряет своего значения ни в одном из Девяти Миров.

Наши отношения балансируют на самой тонкой грани, сотканной из взаимного, но пока разного по силе притяжения. Внутри меня горит огонь, который хочет поглотить это расстояние — я-то уже давно готов перейти эту грань, ведь я люблю Мэнди всей душой, всем своим сложным внутренним миром. Но стоит ей вздрогнуть от моей чуть более крепкой хватки, как я тут же отступаю, возвращаясь к предельной осторожности. Мэнди ещё не решается, и я вижу эту робкую тень сомнения в её глазах. Я не просто не хочу — я не имею права торопить или заставлять её. Для неё это не просто шаг, это — самое важное, самое священное решение. И пока я буду счастлив просто наслаждаться её легчайшими, словно взмах крыла бабочки, поцелуями и трепетными объятиями, зная, что когда она будет готова, это будет её собственный, смелый выбор.

Я чувствую её нежную, уязвимую робкость в каждом выдохе. И именно эта её хрупкость заставляет меня быть предельно бережным. Я не стану торопить или принуждать её, ведь для неё это решение, требующее полного доверия. Я даю ей время. Сколько бы ни понадобилось.

Я так ценю её объятия, в которых она с каждым разом раскрывается чуть больше, прижимаясь всем телом, словно ища тепла и защиты. Но пока не больше. Я не тороплю, потому что это не просто завоевание, это... обучение. Ее доверие, ее спокойствие.

Сегодня был особенно напряженный день. Кажется, наша с Китом идея осуществилась. Алекс, наш крысеныш, всё таки заглотнул наживку и продал конкурентам код игры, которая была на самом деле пустышкой. Теперь мы с Китом выжидали момент, чтобы этот позор открылся. И тогда я собирался поговорить с Алексом, по-настоящему, без корпоративной мишуры.

— Смертные так предсказуемы в своих слабостях, сказал я сам себе, закрывая крышку ноутбука.

— Жадность, страх, глупая вера в собственную хитрость. Всегда одно и то же. Ведь Алекс уже получил достаточно большое вознаграждение, когда продал наши коды безопасности.

Я уверен, на его счёт поступила неплохая сумма. Другой человек на его месте проявил бы осторожность и не дергался. Но Алекс, видимо, решил, что бессмертный. Я усмехаюсь своим мыслям: "Видимо, понятие "достаточно" не входит в его лексикон. Или, что вероятнее, он решил, что настолько превосходит всех нас интеллектом, что никто и не заметит его повторной "сделки". Наивный идиот. Погоди, погоди. Там кроме пустышки вместо крутого контента есть ещё приятный сюрприз для наших конкурентов. Надеюсь, они оценят мой маленький "подарок" так же высоко, как я оценил их глупость, когда они купили нашу "ценную" информацию."

Физическая усталость от долгого дня и ментальное истощение от магической фокусировки на разработке новых игр сделали свое дело. В конце концов, я сейчас живу в теле человека, и оно иногда устает. Я рухнул на кровать. Мэнди была в своей комнате, которая находится в конце коридора. Она еще больше моего вымоталась за день и уже давно спала. Она здесь, рядом, осознание этого факта наполняло меня удивительным спокойствием. Блаженство. Я заснул мгновенно.

Сон наступил резко, как падение. Это был не отдых, а ментальный провал в бездну, которую я давно не посещал. Сначала я увидел только темно-серый свет. А затем появился Холод. Он был не просто низкой температурой, а древней, острой магией, которая проникала сквозь плоть и кости. Видение сместилось. Я оказался в туннеле — портале. На его конце стояла Мэнди, сжавшаяся от ужаса, на пустынной, безжизненной дороге. Я ощутил её страх, беспомощность, растерянность.

А затем я увидел фигуру в плаще — ту, что преследовала Мэнди с самого начала, с момента аварии. Она была выше, чем я представлял, и ее магия была грубой и древней, как неотесанный камень. Ее голос прозвучал в моем разуме, глубоко и резонансно, на языке, который не произносился тысячелетиями, языке, полном ледяного, жуткого обещания:

"Тебя обманули, смертная. Ты думаешь, он защитит тебя? Он лишь запечатал тебя в своей клетке, где ты будешь моим призом".

Существо бросилось по направлению к Мэнди, рука потянулась к ее шее, к кулону Улля. Удар был нацелен на источник магии, на печать, которую Улль наложил, и на силу, что скрывалась под ней. Кулон вспыхнул, не просто светом, а взрывом ледяного пламени. Я почувствовал, как моя собственная, соединенная с Мэнди магия вздрогнула от чужой силы. Защита Улля сработала, отбросив атакующего, как волна отбрасывает камень.

Я резко, сдавленно вскрикнул и сел на кровати, хватая ртом воздух. Мое сердце колотилось так, словно хотело вырваться из груди. В момент пробуждения, когда видение еще не ушло, я увидел, как стекло панорамного окна, выходящего на покрывается трещиной, которая быстро расходится по поверхности, а само создание в плаще с ухмылкой смотрит прямо на меня, через этот ментальный разлом. Это было не предупреждение. Это был вызов.

Сорвавшись с постели, я бросился к окну. Мой лоб был мокрым от холодного, липкого пота. Воздух в квартире наполнился атмосферой тревоги. Я мгновенно метнулся к окну — тому самому, через которое на меня смотрела та неясная, пугающая фигура в моем проклятом сне. Мой мир только что пошатнулся. Трещины не было. Стекло было цело. Но затем мой взгляд скользнул по столу. На идеальной, отполированной поверхности черного дерева, всего в нескольких сантиметрах от моего технологического чуда — ноутбука, лежала крошечная, замерзшая веточка рябины. Она была абсолютно белой от инея, словно вырвана из самого сердца Ётунхейма, и выглядела так, будто ее только что принесли из зимнего леса. Знаки Улля — я узнавал их мгновенно, и холод инея, казалось, пропитал мою кожу даже издалека. Холод, снег, иней — значит, защита сработала. Пока что. Это видение... Это был вызов?

Мой взгляд, полный неожиданной тревоги, метнулся к двери в коридор. Там, за ней, была комната Мэнди. Она была защищена — я сам, будучи Богом Хитрости, позаботился об этом, наложил специальные защиты на моё жилье — но мой разум, который никогда не ошибается, впервые сомневался, достаточно ли этого. Тихо, как тень, я подошел к двери комнаты Мэнди. Приложил ладонь к холодному дереву. Я считывал ее ровное, спокойное дыхание. Сон, безмятежный, как вода в тихой бухте.

Кулон Улля сработал, не дав угрозе проникнуть в ее сон или сознание. В принципе, я удостоверился, что с Мэнди всё в порядке, но не мог удержаться, чтобы не взглянуть на неё спящую. Я осторожно коснулся ручки двери, бесшумно повернул её, скользнул в комнату.

Я стоял у края кровати, и смотрел, как спит Мэнди. Лунный свет, мягкий и рассеянный, струился из окна, обрисовывая контуры ее лица. Она была так безмятежна в этот час, так невыносимо хрупка, что в груди моей что-то сжалось от странной, почти болезненной нежности. Боги, как давно я не чувствовал ничего, что не было бы презрением, жаждой власти, или холодным расчетом?

Я медленно, почти с трепетом, протянул руку и кончиком пальца коснулся ее щеки. Кожа, теплая и нежная, как лепесток. Уголки ее губ чуть дрогнули во сне, словно от невысказанной, легкой улыбки. Это была не просто привязанность, — это было что-то новое, то, что я, Локи, никогда не позволял себе: искреннее, глубокое, теплое. Это тепло, невыносимо мощное, разливалось в моих жилах, вытесняя многовековой лед одиночества. Это была слабость, делающая меня подобным человеку, которую я должен был бы ненавидеть, презирать, но вместо этого... я ею дорожил. Я склонился чуть ниже, слушая её ровное дыхание.

—Ты — моя. И я обещаю, — прошептал я, и голос мой был тёплым, непривычно человеческим.

— Я буду тем, кто защитит тебя. От мира, от других богов, магии, и даже... даже от себя самого, если потребуется.

Я отнял руку, боясь нарушить ее покой. Последний взгляд на ее спящее лицо, как на самое драгоценное сокровище. С тихим, почти бесшумным вздохом, я повернулся и так же бесшумно, как тень, вышел из комнаты. Дверь закрылась за мной, оставляя в душе странное сочетание умиротворения и жгучей решимости.

Стук сердца еще отдавался в груди от волнения, но теперь пришло время для работы. Я прошел в свой кабинет — место, где стены были заговорены на молчание и где даже Одину было бы трудно услышать мои слова.

Тело... это всего лишь оболочка. Оно опустилось на пол, я закрыл глаза. Вдох. Выдох. Мир вокруг начал меркнуть, звуки уходили, оставался лишь ритм моего дыхания. Я не использовал бубен или травяные дымы. Моя магия — это чистое, концентрированное сознание. Я потянул нить. Нить, сотканную из чистой Воли. Она уходила вниз, вглубь меня самого, в бездонный колодец памяти, который боги и йотуны называют Поток.

Погружение было похоже на падение в бездну, но без страха, ибо бездна была моим домом. Стены Времени расступились, и я, уже не Локи, Сын Лаувейи, а чистый, невесомый Дух, начал свой спуск.

Первый пласт: Недавнее прошлое. Мимо пронеслись образы Асгарда, Фенрира, вечных споров с Тором. Как пыль, они растворились.

Второй пласт: Тысячелетия. Образы Скандинавии до эпохи викингов, холодные, дикие земли, где магия была тоньше и сильнее. Я чувствую запах первого льда, вижу, как зарождаются мифы.

Третий пласт: Заря миров. Спуск становился всё глубже, давление Времени ощущалось физически. Я вижу, как рождается Мировое Дерево, слышу, как Имир издает последний стон. Сознание моё расширяется, охватывая миллионы лет. Всё, что я когда-либо знал, становится лишь крошечной частью бесконечности. Моя индивидуальность растворяется, оставляя лишь чистое Осознание. Я чувствую себя каплей воды, которая возвращается в безбрежный Океан.

Я больше не Локи. Я — чистая, многовековая, первозданная хитрость. Я ощущаю себя на стыке света и тьмы, порядка и хаоса. Здесь, в этой древней глубине, нет лжи и правды, есть только знание. И я пришел за ним. Тело, покинутое сознанием, оставалось неподвижным, как статуя. А душа его, Шаман-Трикстер, путешествовала вглубь веков, ища ответы, скрытые в самом начале Времени.

Сознание опускалось, падало сквозь слои бытия, к самим началам. Временное стало зыбким, как мираж в пустоши. Я отбросил мысль, позволив ей искать направление... ища эхо великих событий, исток силы или забвения. И вот, в этом предвечном тумане, где время еще не обрело своих законов, я увидел... её. Мэнди.

Как? Какое отношение моя смертная, со своей одержимостью пыльными фолиантами и недоказанными гипотезами, имеет к заре бытия? Этот образ был столь же нелеп, сколь и кристально ясен. И тут же, словно прорываясь сквозь эпохи, я услышал её голос, наполненный той странной, жгучей страстью исследователя: "…гипотеза о древней расе Эланов, или как-то похоже, точное название до конца неясно… споры, споры о том, их ли язык лег в основу одного из древнейших наречий… Я уверена, Райан, что смогу расшифровать эти письмена…"

Слова, слова… А затем, как удар грома, меня выбросило. Резко, грубо, я оказался посреди их времени. Да, они были здесь, этот народ. Эланы. Древние, как сама память. Их язык — не просто наречие, а резонанс самой их воли, чистая, несгибаемая, воинственная сила.

Передо мной высился Храм. Темный, мрачный, высеченный из горной породы, он был не местом поклонения, но вместилищем Эгрегора — духа этого народа. И он был… злой. Или, скажем так, неимоверно воинственный, хищный. Неудивительно. В те дикие времена, чтобы выжить, нужно было быть либо хищником, либо жертвой. Они выбрали первое. Их жрецы, с глазами, полными холодной, расчетливой силы, служили этому эгрегору, питая его, превращая в неугасимый огонь.

И тут меня прошиб холод. Не от присутствия их эгрегора, а от осознания того, куда Мэнди сунулась, по своему незнанию.

Я, Локи Лауфейсон, Бог Обмана и Йотун, видел рождение и падение миров. Я стоял плечом к плечу с Одином в битвах, где целые цивилизации стирались в пыль за право обладания невнятным артефактом или за простое желание доказать свое превосходство. Я знаю, что такое настоящая первобытная сила, питаемая верой и кровью. Эланы. Я припомнил их. Они были среди тех, кого называли "Разрушителями Эпох" — теми, кто предпочитал тотальное уничтожение ассимиляции. Их эгрегор — это не просто божество, это живой, агрессивный механизм, сотканный из ярости и завоеваний. Он не хочет власти; он хочет конца всех прочих.

И Мэнди, моя милая, несносная смертная, собирается тронуть его за самую чувствительную жилу. И тут я понял.

Исследования Мэнди. Её стремление расшифровать их язык, найти лингвистический ключ — это не просто наука. Это, черт возьми, заклинание. Полное понимание и расшифровка их изначального языка — это как вытащить фундамент из-под здания. Она, сама того не зная, держит в руках ключ к уничтожению силы этого древнего, воинственного эгрегора. А он жив. Он не просто пыль в летописях; он питается тем немногим, что осталось, той древней структурой власти и завоевания, что до сих пор отравляет миры. Он имеет силу. Великую силу. И что еще хуже: он, как любой древний дух, чувствует угрозу. А его реакция на угрозу — это не предупреждение, это мгновенное, тотальное возмездие. Ему нет дела до того, что Мэнди ничего не знает о нём, что для нее это научные исследовани. я Если она представляет опасность для его существования, он просто сотрет её, вычеркнуть из мира живых.

Я усмехнулся, хотя, конечно, ничего забавного здесь не было. Обычная девушка, студентка, невольно готовится к свержению древнего бога? Какая дивная, восхитительная смута! Но за моей усмешкой скрывалось жгучее, непривычное ощущение: тревога. Я не хотел, чтобы жизнь Мэнди оборвалась так глупо и преждевременно. Не доиграв свою партию. Я должен помочь Мэнди.

Резким рывком сознание вернулось в мое тело, как удар молнии. Это не было медленным выныриванием из глубины потока, скорее это походило на возгорание. Я открыл глаза в тишине своей квартиры, чувствуя, как с каждым глубоким, насыщенным кислородом вдохом тьма, исходившая от встречи с временным промежутком, в котором жили Эланы, испаряется. Я с наслаждением переживал ощущение своего теплого тела. Прохлады воздуха. Далеких звуков машин за окном. События, связанные с Мэнди, больше не были туманными. Я знал теперь, кто угрожает ей. И в моих жилах зазвучала песня войны. Это жар. Чистое, первобытное пламя, вель я сын Фарбаути, истинный йотун, и Древняя Сила Йотенхейма отвечает мне.

Я — дитя двух миров, и в моей крови течет древний, неукротимый огонь. Я чувствую его, как дрожь под кожей, когда гнев или веселье закипают в груди. Это не просто пламя домашнего очага, которое Асы так любят приручать и воспевать. Нет! Это огонь, что поглощает. Огонь Муспельхейма, яростный и первозданный, который сжигает миры и перекраивает бытие. Я ощущаю, как по моим венам пульсирует могущество Ётунов. Неприрученное, дикое, не признающее границ и правил.

Это не сила мышц, как у Тора, или мудрость, скованная ответственностью, как у Одина. Моя сила — это хаос, это трансформация. Я могу быть всем и ничем, изменить форму, ускользнуть от оков, уничтожить или даровать жизнь. Я

холод и огонь, иней и пламя. Разве может быть более завораживающая смесь? Мой отец, Фарбаути — чья ярость напоминает лесной пожар, дикий и неистовый!. А мать, Лаувейя, принадлежит к древнему, холодному роду инеистых великанов из Ётунхейма. Я не просто великан, не просто Ас. Я — слияние стихий, рожденное на самом острие противоречий. Эта смешанная кровь — не бремя, а мой величайший дар. Она позволяет мне быть всем и ничем одновременно. Быть льдом, что не горит, и пламенем, что не тает.

Именно поэтому я... всегда непредсказуем. И абсолютно незаменим.

Я Локи — и я чувствую, как сквозь меня пробивается неукротимая мощь моих предков, великанов, что были здесь до богов. Это могущество изменить ход всего.

Внезапно в моем разуме возник образ Фригг. Её глаза, полные той печальной мудрости, которую я так долго принимал за слабость.

Фригг. Моя приемная мать. Её слова, произнесенные спокойно и тепло: "Твоя хитрость — твой дар, Локи". Я вспомнил ее уроки, ее тихую поддержку, которую я отвергал, считая частью великого обмана Одина. Как же это… нелепо. Её любовь настоящая.

Она знала. Она видела во мне йотуна, Бога Лжи, и всё равно любила меня, — горькая, но теплая улыбка тронула мои губы. Я должен был поговорить с ней, спросить, как любить кого-то так, чтобы не сжечь его своим пламенем, и как защитить того, кто так дорог.

Фригг... её дар не просто видеть, она ощущает саму ткань судьбы. Если кто и знает, как защитить Мэнди, то это она.

Я должен поговорить с ней, пока не стало слишком поздно.