Джокер. Начало игры (джен)

А что же случилось с мистером Динглом? Почему он так громко кричал и куда потом исчез? Так могли бы спросить невольные наблюдатели всех этих событий — и были бы совершенно правы! Ведь мистер Дингл — отнюдь не пешка в этой игре, а очень даже значимая фигура. Например, слон.

Именно слоном — неповоротливым и неуклюжим — ощутил себя мистер Дингл, когда его закрутила, завертела, сложила пополам и унесла в неведомые дали мощь стихийного выброса авторства Гарри Поттера. Теперь мистер Дингл ни за что бы не назвал Мальчика-Который-Выжил милым малышом! Это просто взрывопотам какой-то, Мерлин сохрани и помилуй!

А слоном себя мистер Дингл почувствовал, потому что оказался в каком-то странном месте, похожем на игрушечный домик. Точнее — на кухню игрушечного домика. В маленьких шкафчиках, на маленьких столах и даже на подоконнике нарисованного на стене окна громоздились маленькие чашки, тарелки, чайнички, супницы и прочая посуда. И всё это было из фарфора! Или не из фарфора — мистер Дингл в этом не разбирался — но горы посуды обрушились на пол с характерным звоном и разлетелись на кусочки в точности как фарфор!

— А-а-ах! — раздался чей-то возглас, по звонкости схожий со звоном стекла. — Он всё сломал! Этот человек всё сломал! Какой ужас! Джастин, Джастин, скорее зови маму и папу! Тут какой-то странный человек, и он сломал всю посуду моей Розетты!

Мистер Дингл рванулся наружу из игрушечной кухни, попутно снеся стену с нарисованным окном. И оказался в ещё более странном месте. Повсюду, куда ни кинь взгляд, были игрушки. Не волшебные, умеющие двигаться и разговаривать, какие мистер Дингл мельком видел в игрушечном магазине миссис Пайпер «Всё для маленьких волшебников», а обычные, магловские. Но человек, понимающий толк в игрушках, окажись он на месте мистера Дингла, пришёл бы в неописуемый восторг. Потому что игрушки были по-настоящему великолепными.

Ах, чего тут только не было! Куклы, большие и маленькие, начиная с крохотных, размером с мизинчик, и заканчивая большими, в рост трёхлетнего ребёнка. Куклы-мальчики и куклы-девочки, куклы-дамы и куклы-кавалеры, принцы и принцессы, короли с королевами, придворные дамы, бравые военные, рыцари в латах, охотники и балерины — просто глаза разбегались. А какие на всех них были наряды! Шёлк, атлас, плотное сукно, бархат, кружева, прозрачная органза, струящийся муар! Сверкали украшения — и можно было бы поспорить, что это самые настоящие изумруды, рубины, жемчуг и золото! А ещё тут было полно кукольной мебели, обитой мягким плюшем, кукольной же посуды, как та, что давеча разбил мистер Дингл, и на отдельном большом диване восседали игрушечные медвежата! Их было с полсотни, не меньше — и все разные. Вот это да! Куда же попал мистер Дингл — в игрушечный магазин для маленьких богачей? Или в чей-то богатый дом? Уж не к самой ли принцессе Анне? Хотя принцесса Анна уже слишком взрослая, чтобы играть в куклы…

Впрочем, мистеру Динглу было не до разглядывания чудесных игрушек. Он оказался прямо перед маленькой девочкой — ростом ненамного выше больших кукол — разодетой точно так же богато и пышно, но, в отличие от кукол, живой и громко кричащей.

— Джастин! Джастин! Ма-а-а-ама! Папа-а-а-а! К нам забрался во-о-о-ор!

За всю долгую жизнь мистера Дингла ещё никогда никто не называл вором! А те противные юнцы, что чуть не ошпарили его кипятком из чайника?! Они тоже посмели подозревать его в том, что он вор и этот… как это… кто крадёт детей и продаёт на органы! Возмутительно! Два раза за один день… точнее, уже ночь!

Мистер Дингл сделал глубокий вдох, чтобы во всех изысках утончённой риторики донести до этой юной леди, что он ни разу не тот, кем она его посмела назвать, но не успел даже открыть рот. Потому что в комнату вбежали ещё люди — сначала появился мальчик, по возрасту выглядевший примерно как недоброй памяти Мальчик-Который-Выжил, только гораздо более красиво и элегантно одетый. За ним следом очень быстро, но явно пытаясь сохранить достоинство, вошли мужчина и женщина — настоящие лорд и леди, как мигом понял разбиравшийся в подобных вещах мистер Дингл.

— Александра, что случилось? — леди поспешно, однако весьма грациозно, как и подобает Истинной Леди, шагнула к девочке — судя по немалому сходству их лиц, своей дочери. — Сэр, кто вы такой и как сюда попали? Александра, ты цела? Этот человек не навредил тебе?

— Он разбил всю посуду моей Розетты! — маленький пальчик обвиняюще ткнул в сторону мистера Дингла. — Он плохой!

— Сэр, итак, кто вы такой и что здесь делаете? — вступил в беседу лорд — по всей видимости, отец мальчика и девочки. — Отвечайте!

— Отец, он волшебник! — вдруг воскликнул мальчик, указывая на палочку в руке мистера Дингла.

Эти люди знают про волшебников?! Час от часу не легче! Мистер Дингл мысленно застонал и поднял палочку. Бежать, скорее бежать отсюда!

— Осторожно! — закричал мальчик, заслоняя собой леди с девочкой и сжавшего кулаки лорда. — Он собирается колдовать!

— Джастин! — взвизгнула маленькая Александра. — Прогони его, как ту собаку! Прогони совсем! Огнём!

Мальчик раскинул руки в стороны, и на мистера Дингла повеяло жаром. Да что ж такое! Этот Джастин — тоже волшебник?!

— Хогвартс! — воскликнул мистер Дингл и взмахнул палочкой, чувствуя, как от волны жара, исходящей от мальчика, у него начинают гореть нос и щёки, и даже, кажется, потрескивают волосы, больше не защищённые утерянным фиолетовым цилиндром. — Хогвартс, во имя Мерлина всемогущего!

* * *

Что ж, драгоценные невольные соучастники столь драматичных событий, настала пора приоткрыть завесу тайны до конца. Конечно, с самого начала рассказчик весьма неумело изображал изумление при малейшем упоминании волшебства, но дело в том, что о волшебстве ему прекрасно известно! Единственное, что может послужить оправданием такому недостойному поведению — так требовалось по сюжету. Вы же будете снисходительны, правда? Надеюсь на это!

Да-да, волшебство, магия, чары, колдовство — всё это абсолютно реально, как бы ни противилось этому факту наше сознание, привыкшее искать логичные и научно обоснованные причины всему необъяснимому, что происходит в подлунном мире. И да, у волшебников есть свои дома, улицы, города и даже целые страны, скрытые от остальных людей — не-волшебников. Не будем сейчас касаться всего мира — это у нас ещё впереди; останемся же в славном Альбионе, до сей поры знаменитом своими туманами, и последуем за мистером Динглом.

Который взмахнул своей волшебной палочкой и исчез прямо на глазах изумлённого знатного семейства. Этот способ перемещения у волшебников называется «аппарация», и физики всего мира отдали бы правые руки, левые ноги и ещё кучу органов в придачу, лишь бы выяснить, как волшебникам удаётся мгновенно перемещаться в пространстве, подобно лучу света. Но, увы! «Это магия, господа», — ответили бы волшебники, очутись они на конференции физиков, посвящённой телепортации (если назвать аппарацию научным термином), и на этом сочли бы вопрос закрытым.

Мистер Дингл, как вы помните, воскликнул: «Хогвартс!» перед тем, как исчезнуть. И, собственно говоря, там он и очутился — не в самом Хогвартсе, конечно, ибо попасть на территорию этой прославленной школы для магов и ведьм без разрешения не мог никто — так распорядились Основатели Школы (о которых, опять же, позднее). Нет, мистер Дингл очутился перед огромными коваными воротами меж двух каменных столбов, с высоты которых на всех посетителей неприветливо скалились каменные же вепри. Ворота, естественно, были заперты — ведь на дворе царила уже глубокая ночь — и мистер Дингл, не в силах больше держаться на ногах, со всхлипом осел перед воротами прямо на землю.

— Альбус… — прошептал мистер Дингл, сглатывая комок в горле и не замечая даже, как по его щекам безостановочно текут слёзы. — Альбус, помоги…

Яркий круг света внезапно появился возле одной из высоких башен. Надо сказать, что Хогвартс выглядел в точности как старинный замок, которые так тщательно и любовно некогда рисовал Венцеслав Холлар. Свет отделился от стены башни и полетел по направлению к тихо плачущему от усталости и пережитых треволнений мистеру Динглу. Приближаясь, световой шар приобретал всё более чёткие очертания, пока в конце концов не превратился в огромную огненную птицу с роскошным длинным хвостом. Мистер Дингл поднял вверх залитое слезами лицо и расплылся в улыбке.

— Фоукс! — птица издала певучую трель и опустилась ниже, так, что коснулась кончиками хвостовых перьев поднятых рук мистера Дингла. — Я спасён!

Миг — и огненная птица исчезла. Вместе с ней исчез и мистер Дингл, и только примятая трава возле ворот свидетельствовала, что здесь кто-то был.

* * *

— Мерлин, друг мой, что с вами стряслось?! — крепкие руки осторожно поддержали мистера Дингла, шатающегося от усталости, подтолкнули к удобному креслу и придержали, пока он неловко усаживался. — Да на вас лица нет!

— До Мерлина я ещё пока что не дотягиваю, но спасибо, — сипло пробормотал мистер Дингл.

— Вы шутите — значит, всё не так фатально! — улыбнулся в ответ обладатель столь дружественных к мистеру Динглу рук и опустил закатанные рукава серой мантии. — Фоукс сообщил мне, что кто-то у ворот Хогвартса просит о помощи, но я подумать не мог, что это вы! Так что же с вами приключилось? Ах да, простите! Вам плохо. Одну минуту!

Действительно, не прошло и минуты, как перед мистером Динглом очутился округлый чайный столик, на нём уже исходила паром чашка с чаем, лежали на блюде сэндвичи с огурцом и с лососем, печенье и пирожные. Дополняла уютный натюрморт небольшая пузатая склянка тёмного стекла с притёртой крышкой. Мистер Дингл первым делом ухватил именно эту склянку, одним долгим глотком опустошил её и, скривившись, потянулся за сэндвичем.

— Уф, как же хорошо… Альбус, я уже не чаял, что выберусь живым из этой передряги! Со мной столько всего случилось!..

Воспользуемся моментом, пока мистер Дингл, чудесным образом оживившийся после проглоченного из склянки зелья, весьма эмоционально излагает историю своих нынешних приключений, и рассмотрим уже внимательно хозяина кабинета, куда чудесный Фоукс перенёс коротышку-волшебника — а именно, Альбуса Дамблдора. Ведь о нём уже столько раз упоминали — и миссис Фигг, и мистер Дингл. Так что же это за человек, точнее — волшебник?

Первым, о чём думалось каждому, что видел Альбуса Дамблдора: «Ого, какой древний старец!» Тому способствовали и длинная седая борода, и седые же густые волосы, и изборождённое морщинами лицо. Но, как следует приглядевшись, некоторые, особо наблюдательные, начинали сомневаться в том, что Альбус Дамблдор так уж и стар. Его глаза, ничуть не потускневшие, как это бывает у стариков, смотрели на мир внимательно и цепко, от уголков глаз разбегались морщинки-лучики — а значит, мистер Дамблдор улыбался гораздо чаще, чем это себе позволяли делать некоторые из спесивых великовозрастных господ (ошибочно полагая, что вечно кислая и недовольная физиономия — признак их высочайшей мудрости). Руки мистера Дамблдора, как уже ощутил мистер Дингл, были крепкими и сильными, а осанке могли бы позавидовать кадровые военные, что полжизни проводят по стойке «смирно». Совсем не прост был этот седой волшебник, столь искусно скрывающий свою силу, но мало имелось в его окружении тех, кто на самом деле понимал, что из себя представляет Альбус Дамблдор, директор Хогвартса, лучшей Школы Чародейства и Волшебства в Магической Великобритании.

Мистер Дингл рассказывал про свои злоключения столь экспрессивно, так широко размахивал руками и высоко подпрыгивал в кресле, что совсем не обращал внимания на собеседника, лишь изредка бросая на господина директора взгляд — убеждался, что его внимательно слушают, и продолжал повествование. Если бы мистер Дингл был чуточку проницательнее и чувствовал бы себя чуть менее утомлённым, он бы непременно обратил внимание на то, что яркие голубые глаза мистера Дамблдора всё больше темнеют от гнева, напоминая цветом штормовое море — вот-вот грянет буря, и горе тогда всем кораблям, и рыбинам, и даже птицам морским! Но мистер Дингл совсем не замечал закипающего гнева в глазах господина директора и продолжал то ругать «несносных магловских детей», то восхищаться магической силой «милого Гарри». Да-да, добрейший мистер Дингл уже простил Гарри Поттеру и исчезновение из Литтл Уингинга, и насильственное выдворение при помощи детского стихийного волшебства из школы Святого Брутуса — и снова считал «маленького Гарри» очаровательным и очень несчастным малышом.

— Друг мой, — мистер Дамблдор дождался, пока мистер Дингл завершит свой рассказ и приложится к чашке с уже давно остывшим чаем, — разрешите мне посмотреть кое-что самому?

— Помилуйте, Альбус, — мистер Дингл поморщился и отставил пустую чашку подальше от края стола, — вы же знаете, что я совершенно не переношу легилименцию… даже такую деликатную, как ваша!

— Я и не собирался, — мягко улыбнулся мистер Дамблдор. — В Хогвартсе имеется великолепный Омут Памяти. Вы сами извлечёте воспоминание или мне помочь?

— Сам, — мистер Дингл вытащил из кармана сюртука свою волшебную палочку, поднёс к виску — выглядело так, будто он собрался застрелиться из своего магического инструмента! Но ничего подобного не произошло: из виска мистера Дингла показался тоненький завиток не то белого дыма, не то тумана — и, повинуясь плавному движению палочки, этот завиток превратился в тонкую белую нить. Ниточка всё тянулась и тянулась, завиваясь колечками, пока не вылезла наружу целиком. Меж тем мистер Дамблдор поднялся из-за стола, подошёл к шкафчику с красивыми резными дверцами и вынул оттуда большую, почти плоскую чашу — надо думать, очень тяжелую. По-видимому, чаша была из камня, а рисунки на её боках были не иначе как выплавлены огнём — уж больно плавно и округло элементы орнамента перетекали друг в друга, образуя нескончаемый хоровод из листьев, цветов и диковинных зверей. Мистер Дамблдор поставил чашу на стол рядом со шкафчиком — на дне чаши плеснула серебристая жидкость — а мистер Дингл взмахом палочки отправил белую нить прямиком в Омут Памяти. Весьма занятный способ делиться воспоминаниями, что да, то да! Маги очень ответственно отнеслись к выполнению вековой мудрости о том, что лучше, всё-таки, увидеть событие самому, нежели выслушать сколь угодно подробный рассказ о нём. Истинное чудо!

Правда, о более комфортабельном способе просмотра этих овеществлённых воспоминаний господам волшебникам, безусловно, стоит подумать. Стоять, скрючившись в три погибели и засунув голову в каменную чашу — это же чертовски неудобно! Особенно такому высокому волшебнику, как мистер Дамблдор! Низенькому мистеру Динглу, наверное, было бы не в пример проще, но мистер Дингл отнюдь не горел желанием заново переживать — пусть и в виде оживших картинок-воспоминаний — все треволнения сегодняшнего дня. Он поудобнее устроился в кресле, сложил на животе руки и прикрыл глаза. Всего на минуточку, а то получится крайне невежливо! Ведь он так уста-а-ал…

Когда мистер Дамблдор (с деликатно подавленным стоном) наконец-то разогнулся и посмотрел на мистера Дингла, тот уже крепко спал — чему-то тихонько улыбаясь во сне. Мистер Дамблдор тоже улыбнулся: его глаза больше не напоминали цветом штормовое море, а прорезавшая лоб морщина разгладилась. Надо думать, то, что мистер Дамблдор увидел в воспоминаниях мистера Дингла, было не совсем таким, как следовало из рассказа коротышки-мага. Во всяком случае, не таким тревожащим.

— Вилли, — негромко произнёс мистер Дамблдор, и в кабинете появился странный маленький человечек. Вернее, он показался бы странным тем сторонним наблюдателям, что невзначай могли бы заглянуть в кабинет директора волшебной школы — но сами волшебники вряд ли бы удивились, встретив этакое создание. Ведь чего только не бывает в волшебном мире! Маленький человечек — намного меньше ростом, чем невысокий мистер Дингл — был большеглазым и большеухим, с несоразмерно большими ладошками и ступнями, а ещё — вот уж забавно! — он был завёрнут в полотенце! Да-да, в самое обычное кухонное полотенце, на манер тех, в которые искусные хозяйки заворачивают домашний хлеб — чтобы полежал в тепле и дозрел до кондиции. Между тем маленький человечек никоим образом не смахивал на свежеиспечённую буханку хлеба! Да и полотенце поражало взгляд своей нарядностью — оно сияло, словно первый снежок, по краям вилась золотая тесьма, а на груди человечка красовался золотом же вышитый герб. Просто королевское полотенце!

— Господин директор? — тоненьким голосом произнёс человечек и низко поклонился мистеру Дамблдору, едва не подметя пол своими большими ушами. — Чем Вилли может услужить господину великому волшебнику?

— Перенеси мистера Дингла в гостевую спальню, — распорядился мистер Дамблдор. — Устрой со всеми удобствами.

— Будет сделано, — снова поклонился человечек, прищёлкнул пальцами и исчез — а вместе с ним исчез и безмятежно спавший мистер Дингл.

— Мда, — мистер Дамблдор медленно провёл волшебной палочкой — она у господина директора была длинной и массивной даже на вид, больше смахивая на короткий жезл — не чета тоненькой палочке мистера Дингла. Из Омута Памяти, повинуясь пассу мистера Дамблдора, вытянулась белая нить — и, неспешно пролетев через кабинет, нырнула в горлышко хрустального флакона на полке. Крышка флакона сама собой подпрыгнула и накрепко закупорила флакон — теперь воспоминание можно будет пересмотреть заново столько раз, сколько пожелается, и оно ничуть не потеряет яркости и достоверности.

Омут Памяти на своё место в резном шкафчике директор вернул так же, как и вынул — вручную. Видимо, этот артефакт чурался применения к себе магии — совсем как некоторые капризные приборы в мире обычных людей.

— Фоукс, — позвал мистер Дамблдор, устроившись за своим массивным столом и вооружившись пером — да, самым настоящим птичьим пером, которыми люди писали давным-давно! — Нужно будет отнести письмо Римусу. Совы его не отыщут, вся надежда на тебя.

Феникс — а Фоукс являлся именно этой легендарной мифической (ну, для не-волшебников, конечно же) огненной птицей — согласно склонил увенчанную хохолком голову. Мистер Дамблдор с минуту поразмышлял, а потом окунул перо в бронзовую чернильницу — помнится, похожая стояла на столике у миссис Фигг — и принялся писать.

* * *

Проснувшись на следующее утро, Джей — вчера, засыпая, он решил, что даже в мыслях станет называть себя так, а не принадлежащим уже ему именем Дадли, — первым делом позвал огонёк. Ну, как позвал — уставился на свою ладонь и прошептал: «Гори!» Огонёк послушно вспыхнул, согрел ласковым теплом ладонь и пальцы Джея, и нетерпеливо заплясал — видно, хотел взлететь под потолок, как вчера вечером. Но в сарае было уже совсем светло, дополнительного освещения не требовалось, и потому Джей просто подул на огонёк, как бы задувая свечку, и подумал: «Гасни!» Огонёк мигнул на прощание и исчез. Джей потянулся, приподнялся на своём тюфяке и обнаружил, что в сарае уже никто не спит: команда Кеннарда разглядывала своего личного волшебника из разных позиций, кто сидя, кто лёжа. И разглядывала с разной степенью деликатности. Например, Энни просто бросала быстрые взгляды исподтишка (она тоже ночевала в сарае, но за специальной ширмой, и теперь выглядывала в щёлочку, как белка из дупла). А вот Уилсон таращился совершенно неприкрыто и при этом сиял широченной улыбкой. Видать, уже прикидывал, сколько денег сэкономит на освещении в своём крутом личном врачебном кабинете. Или мечтал разрезать Джея тем жутко острым скальпелем и посмотреть, что там внутри у волшебников. Может, какая-нибудь жемчужина, как в раковине. Бр-р, живодёр!

Джей открыл было рот, чтобы сказать всем: «Доброе утро!», но не успел. В дверь сарая громко застучали и донёсся бодрый голос миссис Кроусс:

— Подъём, работнички! Завтрак на столе! Но вначале всем умыться! Бегом марш!

Наверное, в прошлой жизни миссис Кроусс была спортивным тренером. Или сержантом Сухопутных войск Великобритании. Судя по силе голоса — вне всякого сомнения!

Ребята вскочили разом и побежали к двери. Джей не отставал — есть хотелось просто до слёз. «Так вот почему Поттер — то есть, я теперь — такой худой, — думал он на бегу. — Это волшебство всю еду вместо меня жрёт! Прямо как тот дорогущий серебряный «Роллс-Ройс», про который рассказывал па… дядя Вернон. Да уж, это вам не какой-нибудь дешёвый «Форд Англия»! Ладно… фух… одно хорошо… фух… если волшебство жрёт еду за меня, я точно никогда не буду жирным, как Пайкс!»

До накрытого стола под навесом Джей добежал первым, оставив позади не только толстяка Пайкса, но и юркого Уилсона, и силачей Майка с Йеном, и даже самого Кеннарда — что уж говорить об «умниках»! Когда остальные, стряхивая капли холодной воды с волос и толкаясь, расселись по своим местам, Джей уже ополовинил тарелку с кашей — и ещё никогда обычная овсянка не казалась ему такой вкусной.

* * *

Как это ни печально, но всё на свете имеет обыкновение заканчиваться. И, когда заканчивается что-то неприятное — например, экзамены или приступ зубной боли, — то это прекрасно, кто бы спорил! Но и самые хорошие события рано или поздно приходят к финалу. Такие прекрасные и во всех смыслах великолепные события, как летние каникулы.

Раньше, когда Джей ещё был Дадли Дурслем, жил с мамой и папой и не задумывался над тем, откуда в холодильнике берётся еда, он замечал то, что наступила осень и начался новый учебный год в дурацком Святом Грогории именно что в самый первый учебный день. И никогда не мог понять свою мамочку, наряжавшую его на эти рабские галеры так, словно Дадли шёл на праздник.

Теперь же окончание трудовых каникул ознаменовалось честным расчётом с мистером Патриком Кроуссом — тот с нарочито строгим видом выдал чек Кеннарду, как признанному командиру, и крепко пожал руку каждому из их команды. Даже Энни. А миссис Кроусс, хоть и казалась такой же суровой, как её муж, но Джей заметил подозрительно блестевшие глаза боевой фермерши — когда они всей командой загружались в прибывший за ними школьный автобус.

— Это даже не сотая часть выручки, которую старый Кроусс получит за наши труды, — усмехнулся Кеннард, внимательно изучив чек. — Но это только наши деньги, согласны? Ну что, будем делить или отдадим отцу Пайкса?

Джей сначала не понял, почему их честно заработанные — тяжёлым трудом, между прочим! — денежки Кеннард собрался отдать какому-то неизвестному мужику, даже если он и отец Бена. Не поняли этого и уже официально принятые в команду «умники». Видя такое дружное изумление на их лицах, Кеннард кивнул Пайксу, и Бен пустился в пространные объяснения — по своему обыкновению размахивая руками и корча потешные гримасы.

— В общем, ребята, тут такое дело! Мой старик, хоть и бросил нас с мамой, когда я был ещё вообще карапузом, но он это сделал не по своей воле и вообще не по правде! То есть, на маме-то он не женился по-настоящему, но он меня не бросал! И маму тоже не бросал, просто так всё получилось, что они вроде как хотели пожениться, но тут его подставили по-крупному, и ему бежать пришлось, аж в Америку, прикидываете? Там всё серьёзно было! Не сбежал бы, его бы просто по-тихому в Темзе притопили или вообще в бетон закатали, слыхали про такое? А он когда уехал, маме пришлось искать работу, и мне тоже… пришлось, ну, не важно. А потом мама умерла, под машину попала, и меня сначала в один приют, потом в другой, потом… в общем, это не важно! Потом меня Брэдли нашёл, точнее, я сам нашёлся… ну это тоже потом расскажу! В общем, попали мы в Брутус, я Брэдли всё про себя рассказал, а он говорит: «Давай найдём твоего отца!» Я ему — да он в Америке! А Брэдли такой — так не на Луне же! И нашёл! Потому что это же Брэдли Кеннард! И мой старик приехал ко мне сюда! Только он не смог меня к себе забрать, у него… в общем, у него уже есть новая жена и дети, но… Он хорошо устроился тут, в Англии. Теперь его уж точно никто не закопает, он сам кого хочешь… того! И Брэдли с ним договорился, что он нам поможет. И мой старик открыл счёт в «Барклайс». Знаете, да, что это? Это банк, Джей, самый крутой и надёжный, во! Так мой старик считает и Брэдли тоже. А счёт… Это на учёбу. Потом, после Брутуса. Нам всем надо будет учиться, так Брэдли сказал. И мы теперь все деньги туда отправляем, через моего старика. Он не обманет! Он это… очень маму любил, вот. И передо мной вроде как виноват теперь. Но я ничего! Мне в Брутусе хорошо, потому что Брэдли и команда наша! А учиться… вот, Брэдли сказал, значит, будем учиться, а то отправят нас… — Пайкс вдруг смешался и оглянулся на Кеннарда. Тот отрицательно мотнул головой и внимательно посмотрел на заинтригованных Джея и «умников».

— Я потом вам расскажу, в школе, про «отправят». Но что учиться после Брутуса надо — вы согласны?

— Конечно, — первой отмерла Энни. Она вообще соображала быстрее всех в их команде, Джей это уже заметил. — Я точно пойду. Ты мои деньги отправляй, Брэдли. Я согласна.

Братья Хэдсоны и Дик МакКензи тоже согласно закивали, а Джей задумался. По словам того коротышки, мистера Дингла, ему предстоит учиться совсем в другом месте, в волшебной школе «Хогвартс», и уходить из Святого Брутуса ему уже совсем скоро — когда исполнится одиннадцать лет. А у него, как у Гарри Поттера, совсем нет денег, и долг перед его семьёй… то есть семьёй Дурслей ого-го какой, ему же Айсберг показывал. Но…

На него опять все смотрели. Брэдли Кеннард, командир — с пониманием и еле заметной усмешкой, Пайкс — с ещё не остывшим азартом. Майкл и Йен щурились очень похоже на Кеннарда — главные мускулы команды чутко реагировали на настроение вожака. Уилсон нахмурился — он тоже понял сомнения Джея. «Умники» его пока плохо знали, но явно почувствовали пробежавший по салону холодок — словно они все оказались по одну сторону, а Гарри «Джей» Поттер — по другую.

И только Энни не перестала улыбаться. Она смотрела на Джея так же, как давеча любовалась на его огонёк — с доверчивым ожиданием. Словно знала про Дадли-Джея что-то такое, о чём он сам даже не подозревал, но это было что-то очень, очень, очень хорошее.

«Ещё целый год до этого «Хогвартса». И вообще, может, я туда не поеду! А вот не захочу, и пусть меня кто заставит! Я же этого мистера Дингла вон как запулил! Он просто улетел и всё тут! И ножики тогда летали… Я смогу снова так сделать, интересно? Надо рассказать Кеннарду, он придумает…»

И вот тут-то Джей понял, что никуда он отсюда не уйдёт. По своей воле — на за что. Ни в какую школу волшебства ему неохота. И даже домой уже тоже неохота… почти. У него тут команда. И у этой команды есть План! Так что, он в деле — потому что…

Это

Его

Команда!

— Само собой, Бен, Брэдли. Раз так решили, то всё правильно. Пускай.

И дурацкий холодок моментально исчез. Так не будет больше никогда — чтобы Джей и его команда были по разные стороны. Уж точно не из-за каких-то там дурацких денег! Потому что деньги — это просто деньги.

А друзья — это друзья.

У Дадли Дурсля были приятели, даже что-то типа своей банды, где его называли Большой Дэ и говорили, что он крутой. Но тогда у него были обеспеченная семья, хороший дом и комната, набитая видеокассетами, конфетами и комиксами. У Гарри «Джея» Поттера не было ничего — даже вещи в чемодане ему не принадлежали, а были куплены ма… тётей Петуньей. Но у Джея была Команда Кеннарда. И огонёк. И клятва с золотой печатью.

И улыбка Энни Ковентри.

— Хей, команда Кеннарда! — первым заорал Пайкс.

— Хе-е-ей, команда Кеннарда-а-а!

Старенький «Ситроен Джампер», подаренный школе Святого Брутуса тем же милостивым Министерством обороны, ощутимо качнуло — водитель решил, что под колесо попал камень. И мистер Уильямс — уже, кстати, знакомый Джею с первого дня его пребывания в Святом Брутусе — решил просто удвоить бдительность на дороге, чтобы не попасть в аварию. А вот обернуться назад, на веселящихся и орущих в салоне малолетних бандитов, да и хотя бы просто повнимательнее посмотреть в зеркало заднего вида мистер Уильямс не догадался.

А то бы точно попал в аварию — ведь вместе с девятью мальчишками и одной девчонкой по салону прыгал яркий огненный шарик размером с самый крупный томат в хозяйстве мистера Патрика Кроусса.

* * *

— Мама! — туго набитая спортивная сумка полетела прямо на пол, по пути сбив с обувной полки тщательно начищенные туфли. Но Петунья даже не обратила внимания на это. Она со слезами и, одновременно, сияющей улыбкой обнимала своего наконец-то вернувшегося сына.

Если Джей за прошедшее лето узнал о том, что магия реальна и он самый настоящий волшебник, то бывший Гарри Поттер, окончательно ставший Дадли Дурслем, на собственном опыте познал, что это такое — творить волшебство своими силами, безо всякой магии.

Ведь он… он… Впрочем, позволим истории быть рассказанной по порядку.

Когда тренер Оуэн в начале летних каникул спрашивал Дадли, хочет ли тот быть чемпионом, он оценивал шансы на согласие ученика примерно как двадцать к восьмидесяти. Да, Дадли Дурсль обладал хорошими исходными данными — был крепок в кости, вынослив, выдавал неплохую скорость реакции на ринге. Но при этом имел изрядный лишний вес и очень низкую мотивацию. Парню нравилось побеждать, но он не стремился к победе любой ценой. И мог смухлевать в бою — провести исподтишка запрещённый удар, а потом, на разборе ошибок, ныть противным голосом завзятого школьного хулигана: «Сэ-э-эр, я не нарочно, оно само-о-о!» Джейкоб Оуэн как никто другой знал подобные отмазки — сам был таким, пока за него не взялся всерьёз его собственный наставник.

И поэтому радостно заблестевшие глаза мальчишки и его звонкое: «Я хочу… я хочу побеждать на ринге! И стать чемпионом!» стали для тренера Оуэна приятной неожиданностью.

А потом Джейкоб Оуэн, от природы проницательный человек, да ещё и усиливший своё чутьё за годы тренерской работы, вынужден был признать, что его мнение о Дадли Дурсле надо кардинально менять.

Мальчишка будто переродился. Исчезла некая внутренняя гнильца, растаяла вместе со сползшими с Дурсля лишними фунтами жира. Он больше не опаздывал на тренировки, как позволял себе раньше, а зачастую приходил раньше и — вот уж чудо-то! — помогал привести зал в порядок вместе с дежурными. Дурсль слушал все объяснения от тренера и старших спортсменов так внимательно, словно сразу же заучивал наизусть, а пару раз Оуэн видел, как Дадли рисует схемы увиденных боёв в толстой тетрадке. Для проверки Оуэн порекомендовал самому многообещающему своему ученику, Мэлу Аткинсу, прочесть одну книгу, которую когда-то Оуэн штудировал сам — «Английский бокс: история развития». Написанная профессионалом для профи, эта книга была, во-первых, достаточно дорогой, во-вторых — довольно-таки редкой. Оуэн постарался сделать так, чтобы этот разговор произошёл рядом с напряжённо вслушивающимся Дурслем, убедился, что мальчишка всё расслышал, и принялся ждать.

Ждать почти что и не пришлось. На следующий день тренеру Оуэну позвонил Дурсль-старший. Уточнил, в каком именно книжном магазине можно найти эту книгу, и предупредил, что Дадли придёт на тренировку не с утра, как было запланировано, а вечером. Даёт ли тренер добро на такое изменение расписания?

Оуэн добро, конечно же, дал. И когда вешал трубку, улыбался так широко, что даже щекам стало больно.

Он рискнул и не проиграл. И тренерское чутьё его не подвело. Дадли Дурсль сумеет стать чемпионом, и тренер Джейкоб Оуэн в лепёшку расшибётся, но сделает для этого всё возможное, и даже чуточку больше.

Словом, данное Дадли обещание тренер Оуэн выполнил и перевыполнил. Он гонял мальчишку так, что тот был готов выползать из зала на четвереньках — только гордость не позволяла ему сделать этого. И за немыслимый срок в пять недель из этого неуклюжего полена Джейкобу Оуэну удалось вытесать пока что не полноценного деревянного человечка, но уже нечто похожее на юниора — по крайней мере, сразу его с ринга не вынесут. Глядя на то, как тренер гоняет младшего, старший спортсмен, Мэл Аткинс, звезда тренерского таланта Оуэна, тоже поднажал и улучшил свою технику. Так что на соревнования в университет Суррея все трое ехали, полными надежд, ожиданий и немного страха — особенно Дадли Дурсль.

Старший Дурсль вначале хотел отвезти их всех лично, но дела на работе ему не позволили отвлечься так надолго — ведь соревнования и мастер-классы должны были продлиться не меньше недели. Петунью Дурсль тренер Оуэн вежливо выслушал и не менее вежливо отказался брать с собой — Дадли уже не младенец, чтобы за ним приглядывала нянька. Гарри, присутствовавший при разговоре тренера с мамой, крепко держал её за руку, и только это помогло Петунье не расплакаться при постороннем человеке. Она всё ещё не могла приспособиться к новой для неё реальности — той, в которой её маленький милый сын уезжает из дома (Боже!) на целую неделю (Боже мой!) и будет где-то там, страшно далеко от неё, совсем один (Боже, это просто страшный сон! Надо проснуться!)

— А как же здоровое питание? — сделала последнюю попытку настоять на своём Петунья. — Ведь мальчикам нужно хорошо питаться… и что насчёт сна? Там будут спальни? Душевые? И… А если они поранятся?! Там же будут врачи, правда?

— Мэм, — сочувственно глядя на расстроенную миссис Дурсль и понимающе — на её сына, произнёс тренер Оуэн, — в университете Суррея прекрасный кампус. Там есть отличные спальни с крепкими и мягкими кроватями для спортсменов, душ, медпункт и горячая еда в любое время суток. Всё это написано в том буклете, который я передал вам с Дадли ещё в начале месяца. Ваш муж уже оплатил проживание Дадли в кампусе, его питание, спортивную медстраховку и даже выделил мне некую сумму на незапланированные траты, а также оплатил бензин для моего «жука» — чтоб хватило туда и обратно. Не переживайте вы так. Это же не другая страна. Это всё ещё старый добрый Суррей.

— Да, но…

— Мам, всё будет хорошо, — Гарри сжал ладонь Петуньи посильнее — но так, чтобы ей не стало больно, ведь у неё такие нежные и маленькие руки. Даже у самого Гарри ладони почти догнали по размерам отцовские, а уж огрубели так, что скоро можно будет ножи на его мозолях точить — как на самом настоящем наждаке.

И Петунье ничего другого не оставалось, как сдаться. И отпустить своего ненаглядного малыша, своё милое солнышко в этот непостижимо далёкий, страшный и очень опасный спортивный вояж.

Хорошо ещё, что на время отъезда младшего Дурсля в Литтл Уингинг приехала сестра Вернона, мисс Марджори Дурсль. И приехала не одна, а со своим любимцем — английским бульдогом Злыднем.

Конечно, Петунье и в голову не пришло делиться с Мардж своими проблемами. Уж слишком они были разными — худощавая, даже в чём-то изящная, насквозь правильная Петунья и крепко сбитая, слегка мужеподобная, громогласная Марджори. Но одно их объединяло крепче родственных уз (весьма условных) и возможных общих интересов (чего не было и в помине). Они обе очень любили Вернона Дурсля и его маленькую копию — Дадли.

Мардж одобрила спортивную карьеру племянника, даже пообещала вложиться деньгами в его недешёвое обучение и самую лучшую боксёрскую форму — она неплохо зарабатывала разведением элитных бульдогов и их дрессировкой. А насчёт того, что Дадли вот уехал слишком далеко от дома, и Петунья себе места не находит от волнения за него, Мардж высказалась весьма ёмко, хоть и грубовато (чему способствовали два бокала бренди в качестве аперитива).

— Тебе дай волю, Петунья, так ты пришьёшь мальчишку к своему подолу и будешь над ним кудахтать до смерти — и, клянусь, он помрёт от такой заботы раньше, чем ты! Мужчины должны уходить из дома, должны драться и всем на свете доказывать, что они самые сильные. Посмотри, вон, на Злыдня — он бросается в бой даже с сенбернарами и догами! Хотя дышит им в лучшем случае в подмышку, хе-хе! Но, знаешь, Петунья — он ведь побеждает, мой маленький герой. А если он поранится или заболеет — у него есть я. И это то, что я точно могу для него сделать. Могу его вылечить, приласкать, накормить. И отпустить снова. Понимаешь, о чём я тебе толкую?

— Значит, ты полагаешь, моё дело их кормить, жалеть и лечить? — Петунья проговорила это с приличествующим случаю возмущением, но… как-то не очень искренне. В глубине души она чувствовала, что сестра Вернона, возможно, права…

— И отпускать, — Мардж отсалютовала Петунье бокалом и опустошила его одним долгим глотком. — Они всегда будут возвращаться к тебе, Петунья. Уж поверь. За такую готовку даже я готова приезжать к вам хоть на каждый уикенд!

Петунью эта сомнительная похвала не очень вдохновила, но она пока решила оставить всё так, как есть. Вот вернётся Дадли, и они поговорят обо всём серьёзно. А пока… Ладно. Значит, вкусно готовить, заботиться и лечить? Она и раньше неплохо справлялась, а теперь вообще постарается достигнуть совершенства!

Из-за такого рвения Петуньи Вернон и Мардж (и даже Злыдень) целую неделю не находили в себе сил отказаться до добавки за обедом (и за ужином тоже). Что, конечно, не пошло на пользу их и так лишнему весу, зато в разы прибавило благодушия. А Петунья освоила десятка два новых рецептов, разбор которых всё откладывала на потом.

И вот, наконец-то, Дадли вернулся. Вернулся! Петунье показалось, что все лампочки в их доме засияли не хуже солнца — настолько сильной была её радость при виде её любимого малыша.

— Мама! — сын вывернулся из её объятий, рывком подтащил к себе сумку, открыл боковой карман и вытащил оттуда блестящий кругляш на синей ленте. — Мама, это тебе!

Петунья смотрела во все глаза, пока сын, захлёбываясь словами, рассказывал ей, выглянувшей из гостиной Мардж, заинтересованно принюхивающемуся Злыдню и, видно уже по второму кругу, зашедшему в дом следом за ним Вернону — как он рассказывал о том, как было круто на соревнованиях. Как они добирались и сколько интересного увидели по дороге. Потом, без всякого перехода, как он выходил на тренировочные спарринги с ребятами старше себя, с ровесниками, и снова со старшими. И снова — как было круто в кампусе, какие вкусные в университетской столовой котлеты («Но у тебя, мам, всё равно лучше!») Как ему сначала было страшно и хотелось домой, а потом — не хотелось уезжать. Как он три раза подряд выходил на ринг с настоящими мастерами и один раз даже почти победил — но потом понял, что ему просто поддались, зато объяснили, где он ошибся. И как им всем вручали медали — победителям и участникам, старшим — самые настоящие, золотые и серебряные, и Мэл Аткинс взял золото, и теперь он самый крутой в своём весе и возрасте по всему графству, вот! А ему дали медаль участника, и тренер Оуэн сказал, что это самая крутая заявка на будущее, потому что теперь никто не скажет, что Дадли Дурсль просто с улицы пришёл! И тренеру Оуэну тоже дали специальный диплом, где написано, что он воспитал чемпиона, а тренер Оуэн сказал — прямо в микрофон! — что он надеется воспитать ещё чемпионов, и не только по всей Великобритании, а мировых, и даже олимпийских! Вот! «А ещё там был торт, и фейерверки ночью, и даже давали шампанское, но тренер нам запретил, потому что режим, а вообще не дорос ещё, он так сказал», — тараторил Дадли, а Петунья всё смотрела, смотрела… Он так изменился за эту неделю, её маленький милый сын. Он стал уже совсем взрослым. Бился на ринге с мастерами, подумать только! И привёз медаль. И сказал: «Мама, это тебе».

Конечно же, был праздничный ужин в доме номер четыре по Тисовой улице, и Петунья превзошла саму себя, приготовив вкуснейшее мясо, гарниры, подливу, салаты и два великолепных торта. И не зря она так старалась, потому что позвонила миссис Полкисс, узнала про победу Дадли и тут же напросилась в гости вместе с сыном Пирсом. Пришли и другие приятели Дадли — видимо, Пирс им растрезвонил — но, отпробовав угощения и полюбовавшись на медаль, быстренько распрощались — завтра всем рано вставать и идти в школу. Петунья вертелась на кухне, обихаживала семью и гостей, улыбалась, снова и снова обнимала Дадли, а в голове крутилось, как заезженная пластинка: «Ты уже совсем вырос, мой сыночек. Ты уже совсем взрослый». Она ни за что никому не призналась бы в том, как болело её сердце — но себе врать не имело смысла. А сердце Петуньи болело и сжималось от горькой мысли: «Ты вырос, Дадли. А я? А как же теперь я?..»

Серьёзно поговорить в тот вечер не удалось — все слишком устали и разошлись спать. Петунья засыпала в слезах, которых Вернон, к счастью, не заметил. Но плакать долго она не смогла — устала так, что даже мысли в голове отказывались ворочаться, улёгшись тяжёлыми глыбами до утра.

Гарри перед сном ненадолго задержался у зеркальной дверцы шкафа в своей комнате. Снял с шеи медаль на синей ленте, которую с гордостью протаскал весь вечер. И внимательно посмотрел в глаза своему отражению.

— Я это сделал, — он говорил тихо-тихо, почти шептал, но в сонной тишине дома каждое слово звучало отчётливо, будто стальными гвоздиками вбиваясь в мягкую тёмную древесину последней летней ночи. — Я это сделал и сделаю ещё… много. Это сделал я, Дадли Вернон Дурсль!

Ложась спать, Дадли поклялся себе самой страшной — пиратской! — клятвой, что больше никогда, никогда-никогда, ни вслух, ни про себя, никак вообще он не назовёт себя «Гарри Поттер».

* * *

Ну какому школьнику, скажите на милость, доставит радость начало учёбы? Даже заправские «умники» в школе Святого Брутуса выглядели несчастными и плелись на уроки, еле переставляя ноги. Что уж говорить о намного более свободолюбивых и совершенно отвыкших за лето от жёсткой дисциплины малолетних бандитах, которых в Святом Брутусе было большинство? Команда Кеннарда, само собой, не являлась исключением, и готова была на всё, чтобы только увильнуть от сидения в душных аудиториях и ещё хоть чуть-чуть побездельничать.

Правда, когда после скучнейших математики и истории вой сирены позвал учеников в физкультурный зал, настроение у школьников заметно поднялось. И на урок они явились без опозданий — благо, хоть и учились они теперь в разных классах, Джею повезло (или не очень, это как сказать) оказаться за одной партой с Уилсоном, а вот Кеннарда, Пайкса, Джонсона и Саммерса перевели в группу на год старше — занятия спортом у их возрастной группы, ученики от десяти до тринадцати, остались общими. Что характерно, «умников» с ними не было — Энни, Мик, Пол и Дик по результатам тестов умудрились обогнать всех остальных членов команды Кеннарда и перескочили сразу через две ступени! Они учились теперь с ребятами от четырнадцати и старше, и общими для всей команды остались только встречи в столовой и еженедельные общешкольные «уроки нравственности и морали» (скука смертная, по мнению Джея, но Кеннард запретил пропускать эти нуднейшие два часа по пятницам).

Ученики пришли вовремя и даже пока что не пытались разбрестись по залу, примеряясь к тренажёрам и полосе препятствий, но вот учителя и его помощников всё ещё было не видать. Кеннард болтал с Джонсоном, Пайкс дразнил вечно голодного Саммерса шоколадкой, откусывая от плитки по кусочку и закатывая глаза якобы от неописуемого наслаждения (из-за спины Брэдли, само собой). Уилсон вытащил из-за пазухи растрёпанную книжку — Джей сунул было туда нос, но тут же отшатнулся, разглядев на картинке в книге детально прорисованный череп. Вот кому надо было волшебником уродиться! Из Уилсона вышел бы отменный колдун, настоящий чернокнижник, это точно. Или экзорцист.

Джей вспомнил, как принял за экзорциста мистера Айсберга. И то, как он пытался посмотреть в глаза от… дяде Вернону, чтобы тот понял правду. И то, как дядя сказал, что тётя больна. И как она плакала, тётя Петунья… мама… Она же поправилась? С ней же всё хорошо? А с… дядей? И как там этот… который теперь Большой Дэ?

Джей вдруг осознал, что он вот уже два месяца почти не думал об оставленной семье и друзьях. Даже перед сном, когда в наступившей сонной тишине его душа оказывалась беззащитной перед спрятанными поглубже страхами и тоской по родным — он задумывался обо всём этом лишь на мгновение и почти сразу засыпал. Просто новая реальность каждый день подбрасывала ему целый ворох ярких впечатлений, Кеннард загружал всю команду по полной идеями, затеями и на ходу придуманными тренировками — и ни у кого не оставалось сил на то, чтобы переживать и скучать.

Это же… хорошо? Ну, он же не предал никого, ни Дурслей, ни бывшую банду Большого Дэ, ведь он же… он же никуда не делся от них? Он там, в Литтл Уингинге, всё по-прежнему. То есть, не по-настоящему он, конечно, а, как любит говорить Саммерс «технически» он, а на самом деле совсем даже дурацкий очкарик — хотя теперь как раз Джей очкарик, точнее, бывший очкарик, а тот, который там… интересно, Большой Дэ нормально видит? Или теперь носит очки? Потому что Джей их больше не носит.

Это произошло в самом-самом конце лета. Вообще-то, всё произошло из-за краски. Точнее, не совсем из-за краски, а потому что чёртов Уилсон ворвался в их с Кеннардом комнату как раз в тот момент, когда Джей обмакивал кисть в ведро с краской. А то ведро… Стоп, лучше с самого начала!

В самом конце лета команда Кеннарда вернулась в Святой Брутус и прямо на пороге дружно взвыла — в школе невыносимо воняло краской. Понятно, что ремонт в школе нужен и важен, но зачем использовать такую вонючую краску-то?! А ещё хуже стало, когда они поднялись на жилой этаж. Там краска не просто воняла — она ещё даже толком не высохла! Пайкс моментально прилип к подоконнику, а когда отлип — оставив чёткие отпечатки ладоней на серой краске — этими же руками заляпал дверь комнаты Кеннарда. На вопли и грохот примчался злой, как голодный аллигатор, мистер Айсберг — и тут же плохо стало всем. Пайкса отправили в медицинский кабинет — отмывать краску растворителем и «чтоб морду свою дурную чем-нибудь замотал, а то сейчас нанюхашься всякой химии и пойдёшь чертей зелёных ловить!» Саммерсу и Джонсону влетело за то, что пихали и пинали Пайкса вместо того, «чтоб изначально не подпускать к свежеокрашенным поверхностям!» Кеннарду поставили на вид, что «совершенно распустил своих лоботрясов за лето, хреновый ты командир, Брэдли!» Уилсон лишился очередной не вовремя вынутой книжки, а Джею влетело просто за компанию. Итогом разборок стали вооружённые швабрами и загнанные в общую учебную комнату Джонсон, Саммерс и Уилсон, деморализованный Кеннард, притихший Джей и ведро синей краски, «и чтоб ни пятнышка на двери в течение сорока минут!»

Красить кистью для Джея было дело новым, непривычным — немудрено, что он, пока Кеннард ожесточённо швырял свои вещи на полки в шкафу, успел два раза утопить кисть в ведре, заляпаться сам и заляпать пол и стены в коридоре. Словом, когда Кеннард запинал в шкаф последний ботинок, Джей и окружающее его пространство радовало глаз синими горошинами самых разнообразных очертаний.

Как же Уилсон тогда ржал! Он выбрался из учебной комнаты, выждав, когда мистер Айсберг уйдёт с этажа — в комнате Майкл и Йен как раз устроили рыцарский поединок на швабрах, а Уилсон же не дурак, под копья подставляться. К тому же, отнятую у него книгу мистер Айсберг отдал Кеннарду — Уилсон успел это заметить. А тут… Спешите видеть! Великий волшебник в синий горох! Уах-ха-ха!

Джей предсказуемо обиделся, Кеннард, тоже предсказуемо, присоединился к веселящемуся Уилсону — и в итоге в синий горох стало всё и вся. А потом Уилсон нечаянно толкнул Джея под руку — и старые очки в круглой оправе, перемотанной скотчем, булькнули в ведро с краской.

Мистер Айсберг на них даже не орал. Он их реально сначала приморозил взглядом к полу, а потом за уши — одновременно держал троих, настоящий профи! — отволок в медицинский кабинет. Потому что краска у них была везде — на лицах, на руках, в волосах, даже под одежду попало. И, как поведал им школьный медик, мистер Грегори Скайлз, эта дешёвая вонючая краска, если её вовремя не смыть, могла разъесть кожу не хуже кислоты.

От холодной воды и усиленного растирания глаза у Джея болели просто адски. А многострадальные очки так и утонули в ведре — мистер Айсберг отправил наёмных маляров устранять гороховое безобразие на жилом этаже, а те, естественно, и не подумали пошуровать в ведре на предмет упавших туда посторонних предметов.

Джея, с его беспрестанно слезящимися глазами-щёлочками, оставили переночевать в больничном кабинете — тут имелся просторный изолятор с довольно-таки удобными кроватями. Уилсон, к которому мистер Скайлз благоволил, как к потенциальному будущему коллеге, напросился составить Джею компанию. А Кеннард отправился спать в комнату Пайкса, которую тот делил с Уилсоном — ибо в собственной комнате Брэдли и Джея спать можно было только в скафандре. Ну, или хотя бы в противогазе.

Боль не давала Джею не то что уснуть — даже просто закрывать-открывать глаза было тягостно. Устроившийся на соседней кровати Пит (с новой толстой книжкой, выпрошенной из запасов школьного медика) понаблюдал некоторое время за мучениями Джея, наморщил лоб и выдал:

— Джей, а чего ты себе глаза не вылечишь — ты же волшебник?

Джей так удивился, что даже перестал пытаться моргать — вытаращился на Пита, открыв рот. А правда — чего это он? То есть, сначала, чего это прошлый Поттер — таскался в этих дебильных очках, слепой как крот, и даже не пытался избавиться от плохого зрения. Он что, не знал?

Не знал… что он волшебник?

НЕ ЗНАЛ?!

— И как мне это сделать, Пит? Я же ни разу не того… не доктор же!

— Ну-у-у… — Уилсон отбросил книжку, уселся на кровати по-турецки и принялся, по своему обыкновению, фонтанировать идеями. — Я, конечно, не знаю, как там у вас, у волшебников, принято, но вот всякие святые, например, лечили больных наложением рук! И молились при этом, конечно! Давай тоже, руки на глаза положи и скажи что-нибудь такое… заклинание какое-нибудь! Типа: «Прозрей!» Или там: «Орлиный взор!» Или ещё чего придумай! Огонёк же ты можешь делать!

— Сравнил, огонёк! А если я себе чего-нибудь ну… сломаю там в глазах?! Выжгу ко всем чертям и всё?!

— О, так я тебе помогу! Я тебе сейчас расскажу, как там в глазу всё устроено и ты ничего не поломаешь! — Всё, Уилсон оседлал любимого конька, теперь не заткнётся. — В общем, человеческий глаз устроен довольно сложно, но очень логично! Вот смотри: собственно глаз состоит из…

Джей накрыл глаза ладонями. Темнота под веками была тёплой и спокойной. Если бы ещё так не болело… Почему-то вдруг вспомнился Литтл Уингинг, школа Святого Грогория, задняя парта, которую обычно выбирал себе Джей — тогда ещё Дадли Дурсль. Была поздняя осень. Тучи обложили небо полностью, не оставив даже крошечного просвета — и от их свинцовой серости мир за школьными окнами был таким же беспросветно серым. Неимоверно хотелось спать, но голос училки ввинчивался в уши не хуже алмазного сверла — ни за что не заснёшь.

И вдруг в зазор между тучами пробился солнечный луч. Это было похоже на настоящее чудо: серые и чёрные деревья вдруг ожили, бурые листья превратились в сложенные грудами золотые монеты. Заискрились мелкие лужи на школьном дворе, блеснул серебром конфетный фантик. Джей в тот миг даже проснулся, помнится. Жаль, что солнечный луч быстро пропал, спрятавшись за очередной серой тучей.

— …А самое главное в глазу — это специальные клетки, понял, да, Джей? Они называются палочки и колбочки, они чувствуют свет! И вот они-то…

Палочки… Колбочки… Палочки… У того коротышки, мистера Дингла, была палочка. Он ею колдовал — заставил ребят сначала окаменеть, а потом всё забыть. Если бы он наставил свою палочку Джею на глаза и сказал «Орлиный взор!» — волшебство бы получилось? Джей представил, как бы это могло быть, даже умудрился припомнить в точности, как выглядел мистер Дингл и его палочка. А потом прижал ладони к глазам поплотнее и мысленно произнёс: «Орлиный взор!»

— Да чёрту ж в душу Питера-угодника и коленом ему в рыло! — заорал Уилсон, и, судя по звукам, свалился с кровати. — Это осточертеть как круто, Джей!

Джей осторожно отнял ладони от лица. Он по-прежнему держал глаза закрытыми, но под веками больше не щипало и не пекло. У него получилось?

— Охренеть! — Уилсон холодными пальцами прижал Джею веки, быстро ощупал лоб, нос, подёргал за ухо. — А если откроешь глаза, Джей? Вообще будут как фары у кадиллака?

Джей открыл глаза. По потолку больничной палаты скользнули два световых луча. И правда как фары. У кадиллака. Или у грузовой фуры.

— А стенку сможешь взглядом прожечь?! Или вот на, попробуй подожги! — Пит сунул Джею под нос какую-то скомканную бумажку. — Давай, Поттер, покажи класс!

Бумажка не подожглась, хотя Джей на неё старательно таращился целую минуту. А потом свет, выходивший лучами из его глаз, постепенно стал меркнуть, пока не погас окончательно.

— Охренеть… — Пит привалился к Джею плечом и подсунул себе под спину его подушку. — Ну ты чего, как? Ты нормально теперь видишь? Видишь, да? Сколько пальцев показываю?

— Ты мне какую-то хрень показываешь, а не пальцы, — Джей изловчился и выдернул свою подушку из-под тощей спины Уилсона. — Вали на свою кровать, я спать хочу.

Уилсон не обиделся и оперативно свалил — видать, тоже хотел уже лечь и заснуть после суматошного дня. Но всё равно не удержался и, что-то нацарапав на листе бумаги, вытянул руки по направлению к Джею. Света от ночника из коридора хватало еле-еле на то чтобы различать в комнате очертания предметов, но…

— Джей, видишь? Ты видишь это?

— Сам такой, — огрызнулся Джей и не смог удержаться от того, чтобы громко фыркнуть — всё-таки рисовал Пит здорово, как настоящий художник прямо. Но в этом тощем человечке с глазами-фарами Джей не уловил сходства с собой, вот ни капельки!

— Ты крутой волшебник, Джей, правду Энн сказала. Охренеть…

Наутро выяснилось, что очки Джею действительно больше не нужны. И ещё: его глаза перестали быть такими зелёными, как были у Поттера. Они потемнели, став чуточку похожими на серо-зелёные глаза его ма… его тёти, миссис Петуньи Дурсль.

Джей вспоминал всё это мельком, пока пристраивался на спортивных матах рядом с Уилсоном — ведь скоро придёт мистер Грейвз, и поторчать у стеночки не получится. Да и неохота бездельничать на уроках физкультуры в Святом Брутусе, если честно. Джею начало нравиться, каким ловким и гибким становилось его тело, как классно высоко прыгать и быстро бегать, а уж если мистер Грейвз разрешит ему в этом году заниматься со старшими — ух, будет круто! Они там такое выделывают, так скачут и вертятся в воздухе, что циркачи отдыхают! Вот бы ему разрешили так же…

Интересно, а можно наволшебничать чего-нибудь, чтобы реально летать? Как птица! Или хотя бы как подброшенный кверху мяч. Или как огонёк, во! Он же летает и крутится в воздухе! А если…

Додумать Джей не успел. Уилсон толкнул его в бок, скатываясь с матов и пряча книжку. Джей тоже торопливо поднялся. В зал вошли двое ассистентов мистера Грейвза, Джей ещё не запомнил толком, как их зовут. А следом…

Человека, вошедшего в спортивный зал школы Святого Брутуса, точно никто раньше не видел. О чём и свидетельствовал негромкий гул голосов — школьники недоумевали, спрашивали друг друга, теребили соседей. Мало-помалу все выстроились в не слишком ровную шеренгу и замолчали, разглядывая незнакомца.

— Здравствуйте, — негромко произнёс тот, внимательно всех разглядывая. — Мистер Грейвз немного приболел и меня пригласили провести у вас пару занятий, пока он не поправится. Меня зовут Римус Люпин.