Джокер. Начало игры (джен)

Розы — очень красивые цветы. Очень мало найдётся на свете людей, которые скажут, что розы безобразные или просто обычные, ничем не выделяющиеся из множества других цветов. И запах роз тоже нравится людям. Особенно если вдохнуть этот нежный аромат один раз, а потом сунуть цветок в вазу и отставить подальше.

Но если дышать этой приторной сладостью несколько часов кряду, а ещё постоянно колоться о шипы на длинных стеблях, розы можно возненавидеть. Конечно, потом это пройдёт, и ты снова когда-нибудь сможешь восхититься богатыми переливами цвета на лепестках и дивным благоуханием. Когда-нибудь. Лет через сто. Если проведёшь эти сто лет в пустыне, где нет этих чёртовых роз!

Примерно так — правда, не такими сложными словами и с гораздо бо́льшим количеством восклицательных знаков — думал девятилетний мальчик, сидевший в самой сердцевине большой клумбы с розовыми кустами. Сторонний наблюдатель — если бы такой обнаружился неподалёку — мог бы подумать, что мальчик играет в прятки. И наверняка бы даже восхитился тем, как искусно мальчик спрятался среди роз — нужно было наклониться к самой земле, чтобы разглядеть его скрюченную фигурку. Но сторонним наблюдателям был строжайше запрещён вход в маленький сад, а заглядывать поверх заборов в чужие дворы на Тисовой улице считалось верхом неприличия. Правда, только на словах, а так-то соседи с удовольствием шпионили друг за другом, называя это «охраной общественного порядка». Однако данный факт мало относится к делу, и упомянут лишь постольку-поскольку. Пока что картина выглядела следующим образом: на клумбе среди колючих цветочных кустов, возле очень прилично выглядевшего двухэтажного коттеджа, стоявшего в ряду таких же в высшей степени приличных домов, сидел девятилетний мальчик и жестоко страдал от надоевшего ему за несколько часов запаха роз. И не только от этого.

«Позвольте! — мог бы воскликнуть гипотетический сторонний наблюдатель, если бы, каким-то невероятным образом, ему всё же удалось попасть в маленький сад. — Но раз этот ребёнок не играет в прятки, почему же он не вылезет из розовых кустов? Ведь уже невооружённым глазом видно, что сидение там не доставляет ему никакого удовольствия! Он морщится от запаха, который кому-либо другому наверняка показался бы восхитительным! Он ёрзает, пытаясь хоть немного размять затёкшие ноги! Что же это за глупость — сидеть в колючих зарослях и страдать?!»

О, мальчик мог бы очень подробно объяснить любопытному наблюдателю, почему он так поступает. И почему при всех неудобствах клумба кажется ему гораздо более приятным местом, чем расположенный совсем рядом и выглядящий очень уютным дом. И даже то, что мальчик знает не так уж много сложных слов, не помешало бы его рассказу прозвучать весьма эмоционально и с большим количеством восклицательных знаков! Но вся беда в том, что выслушать мальчика было некому — как уже упоминалось, никто не мог разглядеть его посреди клумбы, и уж тем более никому и в голову не могло прийти о чём-либо его расспрашивать.

Таков был порядок вещей, сложившийся уже давно и свято поддерживаемый всеми обитателями как Тисовой улицы, так и других улиц Литтл Уингинга — пригорода Гилфорда, считавшего себя, тем не менее, самым настоящим городом, пусть и небольшим. А как же! Ведь здесь имелась своя мэрия, издававшая важные указы, и типография, в которой печаталась самая настоящая газета с городскими новостями, некрологами, объявлениями и кроссвордами! А такое, согласитесь, может происходить только в настоящем городе.

В сегодняшнем выпуске «Литтл Уингинг Таймс» на третьей странице красовалась семейная фотография и набранный с витиеватыми завитушками поздравительный текст. С фотографии на постоянных читателей сурово взирал крупный мужчина с пышными усами, слегка смахивающий на моржа, кокетливо улыбалась высокая сухощавая женщина со слишком длинной, по мнению Женского Клуба Садоводов, шеей и смешно таращил глаза очень похожий на мужчину-моржа мальчик — крепко сбитый, с аккуратно причёсанными светлыми волосами. А текст под фотографией гласил: «От имени городской администрации поздравляем уважаемых жителей нашего города, мистера и миссис Дурсль, с днём рождения их сына Дадли!» И ещё несколько строчек про то, какие это замечательные люди, и как Литтл Уингингу повезло, что они — его жители.

Если бы мальчик, сидевший посреди цветочной клумбы, увидел сегодняшнюю газету с фотографией и прочитал текст поздравления, он бы расстроился ещё больше, а возможно, даже расплакался бы. Ведь к его страданиям из-за неудобной позы и надоевшего запаха роз присоединились бы изрядные дополнительные порции зависти и обиды на несправедливую судьбу. Каковые — речь идёт о зависти и обиде — уже и так с самого утра разъедали его душу.

Что ж, раз уж надежда на появление стороннего наблюдателя и рассказ от лица самого сидельца в кустах тает с каждой секундой этого рассказа, придётся просто поведать о нём то, что, наконец-то, позволит мальчику обрести имя и некий облик в глазах возможных будущих сторонних наблюдателей… О, чёрт, витиеватый слог сегодняшнего поздравительного объявления в «Литтл Уингинг Таймс» заразнее ветряной оспы! Попробуем начать сначала.

Девятилетнего мальчика, без всякого удовольствия коротавшего время посреди клумбы, звали Гарри. Согласитесь, прекрасное имя! Достаточно вспомнить, что это самое имя гордо носили знаменитые люди, жившие в разные эпохи и прославившиеся великими делами. Например… э-э-э… м-м-м… ну, это не столь важно! Об этом можно прочитать в учебнике истории, если уж так охота!

Однако сам Гарри ни в какую не соглашался считать своё имя прекрасным или хотя бы просто хорошим. И уж тем более он не любил свою фамилию — Поттер. Ведь она показывала, что к благополучной и уважаемой семьей Дурслей Гарри не имел никакого отношения. Гарри пока что плохо понимал родственные связи между людьми, но кое-что он усвоил накрепко, ещё будучи совсем крошечным: он Дурслям не совсем родной, тётю Петунью можно называть только тётей, но ни в коем случае не мамой, дядя Вернон — не его папа, а Дадли… Это Дадли. Хорошее и какое-то тёплое слово «кузен» совершенно не подходило к Дадли Дурслю, и Гарри даже в мыслях не мог его так назвать. Только по имени — Дадли.

Вот уж кому с именем повезло. Звучит куда лучше чем «Гарри»! Особенно когда тётя Петунья зовёт его ласково, например, к ужину: «Да-а-адли!» А в школе Дадли называют «Большой Дэ», и это чистая правда — он самый высокий в классе. Даже выше некоторых старших ребят. И уж точно кулаки у него больше. Гарри сморщился и потёр бок — сегодня утром на кухне Дадли больно ткнул его своим большим кулаком под рёбра. Наверное, будет синяк.

С клумбы, на которой прятался Гарри, хорошо просматривались окна первого этажа коттеджа. Одно из окон было приоткрыто, и белоснежная лёгкая занавеска временами выглядывала наружу — надуваясь, словно маленький белый парус. Ветерок, качавший длинные колючие стебли роз и тем причинявший Гарри дополнительные страдания, разносил по заднему дворику запахи. Надо сказать, пахло просто упоительно — тушёным мясом с овощами, яблочным муссом и сладкой ванилью. Эти ароматы временами перебивали назойливый цветочный запах, и у голодного Гарри от них начинала кружиться голова, а живот тихонько бурчал. Вместе с запахами ветерок доносил до ушей Гарри обрывки разговоров — в гостиной на первом этаже, поедая праздничный деньрожденный обед, весело болтали и смеялись Дадли и его друзья. Кажется, кто-то упомянул его имя? Гарри вытянул шею, стараясь уловить, о чём там болтают в гостиной. И от услышанного его глаза наполнились слезами.

— Я подслушал, когда родители разговаривали в своей спальне. Точно вам говорю — они были из мафии! Мать говорила отцу, что пыталась отговорить свою сестру связываться с этими людьми, — Дадли выделил голосом слово «этими», и оно прозвучало как-то особенно зловеще. — Но её уже не отпустили! Так мать сказала, сам слышал! А потом материна сестра умерла вместе с мужем. Смекаете?

— Зачем мафии сестра твоей матери, Большой Дэ? Она что, какая-то особенная? — этот противный резкий голос Гарри узнал сразу и напрягся. Пирс Полкисс, закадычный дружок Дадли. Именно Пирс, юркий и шустрый, частенько успевал догнать и схватить Гарри — пока медлительный Дадли и такой же неповоротливый Малькольм пыхтели далеко за его спиной. Полкисс не колотил Гарри сам, но с удовольствием держал его, пока это делал Большой Дэ. А ещё Полкисс исподтишка рвал и пачкал тетради Гарри с домашним заданием, а потом злорадно хихикал, когда Гарри ругали учителя. Подлый тип, что и говорить!

— Мать не говорила про это. Но, — Дадли сделал многозначительную паузу, — я услышал ещё кое-что! Мать сказала, что муж её сестры и его дружки были ненормальными! Теперь понимаете, да? Поттер чокнутый, потому его отец был сумасшедшим! И мать тоже, наверное.

— А при чём тут мафия? — новый голос вступил в беседу. Гарри подумал, что это, наверное, Малькольм. Или тот новенький, который пришёл в их класс зимой и сразу прилепился к шайке Большого Дэ.

Наступила тишина. Вероятно, компания за праздничным столом раздумывала, как связать между собой мафию и ненормальность родителей Гарри. Или они просто тупо поедали тушёное мясо с овощами. Как же вкусно пахнет…

— Всё хорошо, мальчики? — фигура тёти Петуньи промелькнула в окне, и Гарри забился поглубже в опостылевшие колючки — если его заметят, трёпки не миновать! — Ах, какие молодцы, всё доели! Сейчас будет торт. Дадли, солнышко, передай мне свою тарелку. О, Пирс, ты решил мне помочь! Какой же ты душка! Непременно позвоню твоей маме и поблагодарю за твоё прекрасное воспитание!

В гостиной дома номер четыре на Тисовой улице звенели тарелками и вилками, болтали и смеялись. Вокруг бордовых и бледно-кремовых роз порхали голубые мотыльки. Голубым же, чистым-чистым, без единого облачка, было высокое июньское небо. Казалось, весь мир наслаждался тёплым летом, лёгкой свежестью ветерка и золотым сиянием ласкового солнца.

На клумбе, в гуще розовых кустов, сжавшись в комок, глотал очень солёные слёзы девятилетний мальчик. Он был ещё слишком мал, чтобы думать сложными словами, и потому не восклицал мысленно: «О, как жестока судьба! Как бесчеловечен фатум! Как печальна участь сироты, и этот дивный красивый мир — не для такого, как он, ему уготована лишь юдоль несчастий!» Так смог бы воскликнуть сторонний наблюдатель — если бы он, конечно, каким-то волшебством вдруг очутился рядом с Гарри.

Наверное, если бы кто-то вздумал его сейчас пожалеть, Гарри бы просто убежал. Или накричал бы на жалельщика. Обида, зависть, гнев — опасный коктейль бурлил в его душе, не находя выхода и заставляя всё сильнее сжиматься в комок. Это… это неправда! Его папа и мама не такие! Так не может быть, потому что… потому что… Это неправда, неправда! Он не чокнутый! Это они все чокнутые!

Если бы у него были папа и мама!.. Они бы никому не позволили его обижать! Они бы защищали его! Дядя Вернон отогнал от Дадли большущую собаку в парке — правда, при этом дядя толкнул Гарри и даже не обратил внимания на то, что мальчик чуть не упал. Но всё равно… Большущая собака удирала от дяди Вернона, поджав хвост! А тётя Петунья накричала на учительницу, когда та пришла к ним домой и сказала, что у Дадли плохие результаты по тестам. Тётя Петунья так разозлилась, что даже позвонила директору школы! И та молодая красивая учительница больше не вела уроки в их классе… Но зато про Дадли больше никто не говорил, что он глупый!

Если бы дядя Вернон и тётя Петунья были его родителями… Они бы защищали и его тоже. Ведь правда? И никто никогда бы не посмел сказать, что они ненормальные! Потому что они нормальные! И Гарри бы тоже был для всех нормальным! А не чокнутым…

Ну почему это не так?!

Гарри никому про это не говорил, но с ним иногда происходили странные вещи. Его желания… сбывались. Однажды, когда тётя Петунья очень коротко обрезала ему волосы, Гарри сильно-сильно захотел, чтобы волосы снова выросли — и они выросли за одну ночь! А ещё раз он захотел, чтобы старый уродливый джемпер, который стал мал Дадли, и потому тётя Петунья решила его надеть на Гарри — чтобы этот джемпер исчез. И джемпер стал таким маленьким, что его нельзя было надеть даже на куклу! Тётя каждый раз так сильно ругала Гарри и оставляла без ужина. После тех случаев Гарри старался больше не «хотеть» так сильно, а то всё становилось хуже некуда.

Но сейчас, обиженный, голодный, злой, переполненный завистью и тоской по несбыточному, Гарри не думал про то, что всё может стать совсем плохо. Куда уж хуже-то? И он, как тогда, изо всех сил, сжав кулаки и зажмурив глаза — захотел.

«Хочу быть Дадли! Чтобы тётя Петунья была моя мама, а дядя Вернон — папа! Чтобы я был сильным и сам всех колотил! Чтобы это был мой день рождения, и мой торт, и мои друзья! Хочу! Я этого хочу!»

Когда Гарри осторожно открыл глаза, ничего не изменилось. Всё так же сладко пахли бордовые розы и шелестел ветерок. С ясного голубого неба не ударила молния и не прозвучал раскат грома. В гостиной резали торт и пели: «С днём рожденья, Дадли!»

Из кустов Гарри выбрался после обеда и получил от тёти Петуньи на кухне тарелку с кашей и кусок хлеба с сыром. Само собой, никакого торта и яблочного мусса ему никто не предложил.

А потом его отправили спать, хотя ещё было совсем рано. Если бы сторонний наблюдатель узнал, что маленький мальчик вместо спальни устраивается на ночлег в чулане под лестницей — он бы, наверное, изумился и даже возмутился. Но, как уже было сказано, сторонним наблюдателям на территорию семьи Дурслей доступ был строжайше запрещён.

Дадли Дурсль, отметивший накануне своё десятилетие, проснулся рано — намного раньше того часа, в который привык подниматься. И, что особенно странно, проснулся сам, а не от ласкового воркования матери: «Просыпайся, солнышко!» или басовитого отцовского: «Подъём, сэр! Бизнес не терпит лежебок!» Дадли открыл глаза, моргнул, протёр глаза руками и завопил во весь голос.

Ему показалось, что он ослеп. Вокруг царила темнота, ничуть не разбавляемая пробивавшимся откуда-то снизу тонким лучиком света.

Такого не могло быть — если он не ослеп, как опасался. Даже в зимние утра, когда ленивое бледное солнце просыпалось намного позже самого Дадли, в его комнате было светло. Мерцал экраном невыключенный телевизор, отбрасывал световые блики громоздкий компьютерный монитор. А ещё непременно горел ночник. Дадли никому не признавался, и этот его постыдный секрет знала лишь мать — но он с раннего детства боялся темноты и не мог заснуть без хотя бы крошечного огонька поблизости.

А в это странное утро Дадли пробудился в полной темноте — немудрено, что от страха он совсем потерял голову и принялся кричать.

Грохот, в котором Дадли не сразу смог распознать чьи-то шаги, заставил его замереть. Что-то звонко клацнуло — с таким металлическим лязгом смыкаются зубья капкана — и на испуганного Дадли хлынул поток света. От неожиданности он зажмурился, но тут же распахнул глаза так широко, как только мог. Потому что странности этого утра и не думали заканчиваться, а только усиливались. Стоя в светлом прямоугольнике, оказавшемся дверным проёмом, на него недовольно взирала мать. Она никогда в жизни не смотрела на Дадли такими злыми глазами! Что происходит?! И… где это он?! Это же не его спальня…

— Что ты орёшь, несносный мальчишка? — произнесла Петунья Дурсль, недовольно разглядывая растрёпанные тёмные волосы и заспанное лицо мальчика, на котором отчётливо проступали недоумение и страх. — Тебе опять приснился кошмар? Это не повод так громко кричать! Когда ты уже научишься хоть немного сдерживаться?

Дадли открыл было рот, чтобы снова завопить — на этот раз словами, доказывая, что никакой кошмар ему не снился, а вот настоящий кошмар идёт наяву, и творит его она, его родная мать. Почему она так смотрит на своего любименького сына и разговаривает с ним подобным неприятным тоном? Это уже выходит за всякие рамки! И… почему он видит её так нечётко? Словно в глазах у него плавает какая-то мутная плёнка и мешает отчётливо разглядеть предметы. Это из-за того, что он ещё не совсем проснулся?

Но Дадли не успел ничего сказать, потому что в этот момент что-то лёгкое, почти невесомое, щекочуще коснулось его щеки, а потом заползло под ворот футболки. Дадли дёрнул плечом, избавляясь от необычного ощущения, глянул на свою руку — из-под рукава футболки выбрался большущий паук на длинных тонких ножках и деловито помчался по руке Дадли вниз, явно намереваясь соскользнуть на пол. Паук бежал по торчащему из растянутого рукава футболки тонкому, похожему на веточку предплечью по направлению к сжатым в маленький кулачок таким же тонким пальцам.

Что?!

Дадли брезгливо стряхнул паука на пол и поднёс к глазам свою сжатую в кулак руку. Какого чёрта?! Это не его рука! Это не может быть его рука! Где его большой и крепкий кулак, его гордость?! Что происходит?

— Что с тобой, Гарри? — спросила Петунья Дурсль, окончательно превращая странное утро в кошмар наяву. Она протянула руку, вцепилась Дадли в плечо и потянула за собой, заставляя выйти из полумрака какой-то комнатушки наружу, где было заметно светлее. Дадли завертел головой, послушно делая шаги. Это… лестница. Маленький коридорчик. Дверь… дверь в чулан под лестницей! Он… как он попал сюда? Почему?! Почему он спал здесь, в чулане под лестницей, а не в своей спальне?!

— Да что с тобой, Гарри? — нетерпеливо повторила Петунья. — Ты оглох от собственного ора? Или проглотил язык? Да приди же в себя, Гарри Поттер!

И вот теперь-то Дадли закричал.

* * *

В тот же самый миг, когда Дадли Дурсль открыл глаза, в доме номер четыре на Тисовой улице проснулся другой проживавший там мальчик. Гарри Поттер поморгал, осознавая, что видит всё-всё вокруг ярким и выпуклым — и это при том, что он лежит безо всяких очков! О, эти ненавистные очки! Сколько раз они уже ломались? И как же часто Гарри до дрожи пугался, что в них разобьются стёкла и острые осколки вопьются ему прямо в глаза!

Стоп. Что происходит? Неужели…

Гарри подскочил на кровати и чуть не свалился с неё на пол. На ковёр! Там, на полу — ковёр. А он вот прямо сейчас сидит на кровати! На настоящей, очень мягкой кровати. А ещё тут такое же мягкое одеяло и подушка в белоснежной наволочке. Какая же она белая, прямо как снег… Что?!

Тёмный экран большого телевизора отразил толстощёкую физиономию и прилипшие ко лбу светлые волосы. Светлые! Гарри поднёс к лицу руки, сжал кулаки. Какие толстые пальцы! И кулаки такие огромные — как декоративные тыквы, которые мечтает вырастить у себя тётя Петунья.

— У меня получилось… — прошептал Гарри и подпрыгнул на месте — покрытый ковром пол заметно дрогнул, а с заваленного всякой всячиной стола слетело чайное блюдце. Дзыньк — хрупкий фарфор разлетелся на кусочки, по ковру рассыпались разноцветные крошки подсохшей глазури. Почему-то именно это разбитое блюдце стало последним доказательством для Гарри — ему, останься он самим собой, ни за что бы не разрешили таскать еду к себе в комнату и бросать на письменном столе грязную посуду. Его бы заставили есть на кухне и потом оттереть посуду до блеска. Да у него и не было никакой комнаты! Никакого письменного стола! Лежанка в чулане и приколоченные к стене деревянные полки — вот что у него было! А теперь… а теперь…

— У меня получилось! — ликующе завопил Гарри Поттер и подбежал к шкафу с одеждой — из зеркальной дверцы на него смотрел одетый в полосатую пижаму светловолосый крепыш с кулаками-тыковками. — Я Дадли Дурсль!

* * *

Петунья Дурсль, в девичестве Эванс, больше всего на свете ненавидела беспорядок и странности, и неважно, где те царили — будь то неприбранный дом, неряшливая странная одежда, нелогичное поведение или отсутствие у кого-то чётких жизненных принципов. Девиз: «Выглядеть не хуже других и вести себя благопристойно» стал её кредо с детства — и тому имелись весьма веские причины. Пожалуй, нам стоит ненадолго прогуляться в прошлое, чтобы рассказать, почему мисс Петунья Эванс выросла именно в такую миссис Петунью Дурсль. И у нас даже есть для этого время — те несколько долгих мгновений, пока Петунья стоит и со всё нарастающей паникой смотрит на захлёбывающегося криком и слезами Гарри Поттера.

Городок Коукворт, в котором прошло детство Петуньи, был из разряда тех поселений, которые принято называть «индустриальными». Близость крупного промышленного предприятия накладывала на Коукворт свой неизгладимый отпечаток и делила его на два чётко разграниченных квартала: «чистый», где в красивых домах с ухоженными садиками жили служащие высшего ранга, инженеры, руководители предприятия среднего звена, и «рабочий» — как уже понятно из названия, служивший территорией обитания представителей рабочего класса. Пока маленькая Петунья не выходила за пределы забора, окружавшего её родной дом, ей представлялось, что все вокруг живут так же — спят и играют среди красивой мебели, гуляют вокруг аккуратных цветочных клумб в садике, пьют чай непременно за столом, накрытом вышитой скатертью. Каково же было её изумление и ужас, когда она обнаружила, что это вовсе не так! Достаточно было один раз увидеть старые дома с облупившейся краской и стайку чумазых детей в поношенной одежде — привычная картина для рабочего квартала и совершенно дикое зрелище для маленькой девочки из благополучной семьи. А как эти дети громко кричали! А ещё они произносили всякие слова, которых Петунья совсем не поняла. Она рискнула спросить у матери значение этих слов, и впервые в жизни её оставили без сладкого после обеда, да ещё велели целый час стоять в углу! Глядя на обои в мелкий цветочек и глотая слёзы, Петунья дала себе твёрдое обещание, что больше никогда не пойдёт в то ужасное место с теми странными и страшными детьми. И говорить эти слова она не станет! И никогда не наденет такую некрасивую юбку и кофточку с заплатками, как та девочка… Никогда!

До поры до времени Петунье удавалось сдерживать своё обещание. Она не ходила гулять в сторону рабочего квартала — они вместе с её младшей сестрой Лили проводили время в саду возле дома или выбирались на живописный берег реки, где на заросшей травой лужайке росло громадное дерево. Родители баловали их, покупали красивые платья и кукол, в начальной школе у Петуньи был самый красивый портфельчик и чудесный пенал со стрекозками.

Привычный мир Петуньи рухнул в тот злосчастный день, когда Лили напугала её до полусмерти. Они гуляли на лужайке с деревом после занятий в школе. Сестрёнка сорвала цветок, задумчиво посмотрела на жёлтые лепестки и сжала цветок в кулаке. Когда Лили разжала кулачок, на её ладони сидела и медленно взмахивала крыльями жёлтая бабочка. «Смотри, как я могу!» — торжествующе прошептала Лили и улыбнулась. Но Петунья не ответила сестрёнке улыбкой, как обычно реагировала на все её милые выходки. Петунье стало так страшно, что она вскрикнула и убежала домой, заходясь в плаче.

Родители, вопреки чаяниям Петуньи, не наказали Лили. Отец принялся рассказывать про своего двоюродного деда, мастера показывать карточные фокусы, а мать просто обнимала младшую дочку и приговаривала: «Я всегда знала, что ты у нас особенная!» Петунья пыталась доказать родителям, что это был не фокус, цветок действительно превратился в живую бабочку, но её никто не слушал. К тому же, повторить это Лили так и не сумела, хотя оборвала все маргаритки с клумбы во дворе.

С того дня между Петуньей и её младшей сестрой появилась невидимая трещина, которая всё росла и не думала уменьшаться. Они больше не гуляли вместе, не делились секретами, даже из школы возвращались порознь. А однажды Петунья с ужасом и возмущением застала на лужайке под большим деревом беспечно болтающих Лили и странно одетого мальчишку. О боже, этот мальчик был похож на тех неухоженных детей, живших в рабочем квартале! Впоследствии Петунья узнала, что новый друг Лили именно там и жил. Его имя было таким же странным и неприятным, как и внешний вид — Северус Снейп. Петунья немедленно нажаловалась матери, но Лили всё равно продолжала дружить с ненавистным Северусом и сбегала на лужайку при любой возможности. Петунья стала даже хуже учиться, потому что приходилось шпионить за сестрой и силком возвращать её домой.

Ни к чему хорошему это не привело. Сёстры рассорились окончательно, а потом в их дом пришла странно одетая женщина — Петунья не рискнула назвать её леди, потому что леди точно не носят такие шляпы, похожие на колпаки средневековых ведьм. Подслушать разговор родителей и этой женщины не удалось, но за ужином выяснилось, что посетительница приходила из-за Лили. Её младшая сестра оказалась ведьмой! Самой настоящей, а не с картинки в книжке! И теперь она будет учиться в специальной школе для таких, как она!

Ужаснее всего было то, что в эту же школу отправлялся друг Лили из рабочего квартала. Петунья интуитивно чувствовала, что этот мальчишка непрост — и не ошиблась! Он тоже колдун. Какой кошмар!

Петунья не была бы собой, если бы, несмотря на всю неприязнь к сестрёнке и её «ведьминской» сути, не попыталась бы спасти Лили. Каких трудов Петунье стоило узнать, как называется эта дурацкая волшебная школа и выяснить, что туда можно написать письмо! И Петунья написала. Да-да, прямо директору с такой странной фамилией «Дамблдор». Петунья была очень вежливой в своём письме — она хотела, чтобы её тоже взяли учиться в эту школу и позволили приглядывать за младшей сестрой. Какая разница, где продолжать образование? Там же не только всяким ведьминским штукам учат, в той школе? Ответное письмо было безукоризненно вежливым, полным и категорическим отказом. Петунье нельзя было учиться в школе Хогвартс вместе с Лили. Потому что она не волшебница. Она магла. То есть, обычный человек, не способный видеть и творить магию.

Слово, похожее по звучанию на лязг захлопнувшейся двери, превратило трещину между Петуньей и Лили в непроходимую пропасть.

Когда Лили уехала учиться в свой Хогвартс, выяснилось, что всей их прежней жизни пришёл конец. Вроде как обучение Лили было бесплатным, но на деле сестрёнке потребовалось столько всего, что отцу пришлось работать сверхурочно. И всё равно денег не хватало. Уже мать начала поговаривать о том, чтобы вернуться к работе — когда-то она училась на секретаря-машинистку. Петунье пришлось выучиться кроить и шить — чтобы надставлять ставшие короткими юбки и платья. Скатерть на их столе по-прежнему была безупречно-белой, а вышитые розы не поблёкли, но в фарфоровых чашках стыдливо плескался самый дешёвый чай.

А когда Лили встретила своего будущего мужа, этого кошмарного Поттера…

На этом нам придётся прервать экскурс в прошлое Петуньи — потому что те невыносимо долгие мгновения, пока она растерянно смотрела на горько плачущего мальчика, (как она полагала, Гарри Поттера) — те мгновенья истекли. И события принялись раскручиваться с неотвратимостью вылетающей из рулеточного чехла стальной ленты с делениями.

— Что здесь происходит?! — Вернон Дурсль, в наспех натянутом бордовом халате с торчащими из-под него пижамными штанами, как никогда напоминал моржа. Массивного, неповоротливого, с воинственно вздыбленными усами и грозно сверкающими маленькими глазками. Ступени лестницы со второго этажа жалобно повизгивали и скрипели под его громоподобными шагами. Петунья округлила глаза, а Дадли перестал рыдать — глава семейства был в бешенстве, что случалось нередко и всегда плохо заканчивалось.

Правда, в последние годы громоотводом для гнева мистера Дурсля служил Гарри Поттер, а Петунья и Дадли больше пугались, чем страдали на самом деле. Вернон не колотил племянника жены, как мог бы предположить сторонний наблюдатель: максимум, что происходило — оплеуха или хватание за ухо, прежде чем забросить мальчишку в чулан под лестницей и закрыть дверь на защёлку. Но недовольство Вернона Дурсля обычно было таким всеобъемлющим, что и без физических колотушек жертвы его гнева испытывали ужас и желание провалиться сквозь землю, лишь бы исчезнуть с его глаз долой.

— Я мог бы спать ещё сорок три минуты! — Вернон Дурсль заполнил своим большим телом закуток перед чуланом под лестницей — Дадли почудилось, что даже воздуха вокруг стало меньше. — Что это за крики? Как ты посмел орать, щенок?! Петунья, что он опять натворил?

Дадли молча открывал и закрывал рот, чувствуя, как от нового потрясения слабеют его ноги. Отец, его отец! Это неправда, неправда! Он не может смотреть на своего сына с такой ненавистью! Он никогда так на него не смотрел! Это же его отец!

— Мама? Папа? — новый голос разрушил повисшее было молчание. — Что случилось?

Дадли посмотрел наверх и у него потемнело в глазах. Перевесившись через перила, с лестницы на него, на застывших отца с матерью смотрел… он. Тоже в халате, как Вернон, с растрёпанными волосами, недовольно нахмуренный — Дадли Дурсль, стоявший на лестничной ступеньке, смотрел сверху вниз на Дадли Дурсля, привалившегося спиной к двери чулана под лестницей. Смотрел прямо в глаза. И, несмотря на то, что Дадли видел всё нечётко из-за внезапно ухудшившегося зрения, ему удалось разглядеть нечто странное в своём собственном взгляде.

Торжество. Во взгляде стоявшего на лестнице Дадли Дурсля отчётливо проглядывало торжество — правда, наряду с немалой толикой тревоги. И страха.

Каким-то наитием Дадли моментально понял, что случилось. Это не он там, на лестнице! Это… это чокнутый Гарри Поттер, противный очкарик и бесячий задохлик! Он что-то сделал, что-то… ненормальное! И теперь… теперь… он забрал его тело! Его волосы! Его лицо! А ему подсунул вот это! Эти дурацкие худые руки! Это он всё сделал! Он! Он!

Дадли кинулся в бой не задумываясь. Он всегда так делал. Первое правило победоносной драки — бей первым. И второе беспроигрышное правило: когда твой противник от неожиданности отшатнётся или упадёт — не останавливайся. Добивай. В драке не побеждает добренький и благородный. Так его всегда учил отец. Его отец! Это его отец! Его мать! Его тело! Его!

Прошмыгнув между ошеломлёнными Петуньей и Верноном, Дадли взлетел вверх по лестнице и вмазал кулаком прямо… в собственное лицо. Маленький кулак не причинил особого вреда, скользнув по гладкой толстой щеке и слегка зацепив скулу. Да что за… Дадли размахнулся для второго удара, целясь в глаз, но тут растерявшийся поначалу… он сам — нет, это не он, это придурок Гарри Поттер! — словом, его противник неуверенно поднял руки и толкнул Дадли в грудь.

Дадли показалось, что его в грудь лягнула лошадь. На самом деле его никогда не лягала лошадь, но однажды он смотрел фильм, где ковбоя лягнул разъярённый мустанг. Наверное, тому ковбою было так же больно. Дадли покачнулся и чудом успел схватиться за перила, чтобы не слететь с лестницы спиной вперёд. Но ему не дали продолжить справедливый бой. Дадли схватили сзади и поволокли вниз — это пришли в себя Вернон с Петуньей и кинулись на защиту сына.

Того, кого они считали сыном! Но это же не так, не так!

— Что ты себе позволяешь, щенок?! — Вернон возвышался над Дадли подобно горе — огнедышащей горе, настоящему вулкану. — Как ты посмел поднять руку на моего сына?!

— Мальчишка сошёл с ума! — верещала за спиной Вернона Петунья. — О боже, Вернон, ты только посмотри, что он сделал с Дадли! Сыночек, родной мой, тебе больно? Потерпи, моё солнышко, сейчас я принесу лёд!

Дадли притащили на кухню и швырнули на маленький диван — он рухнул на него словно куль с мукой, внезапно потеряв все силы. Петунья усадила на мягкий стул… Поттера… нет, Дадли… ну нет же, это же Поттер! — и захлопотала вокруг него, гладя по голове и прижимая к крохотной ссадине на скуле полотенце с завёрнутыми кусочками льда. Дадли с трудом приподнялся — и увидел своё отражение в немного волнистом стекле кухонного посудного шкафа.

Тёмные волосы… тонкая шея в вороте растянутой футболки… тонкие руки… Зазеркальный двойник сжал кулаки — Дадли посмотрел на «свои» руки и понял, что это на самом деле.

Это его волосы. Его руки. Это он… Это он!

Он стал чёртовым Гарри Поттером! Наконец-то Дадли понял это окончательно.

Волна жара накрыла Дадли — сначала запекло затылок, потом жар переместился на лоб и залил щёки. По плечам и рукам, стекая в пальцы, потекли горячие ручейки. Словно он залез под душ и включил кипяток. Это было так больно, что Дадли громко застонал. Вернон захлебнулся своей возмущённой тирадой. Замолкли за спиной главы семейства Петунья и… Гарри, Гарри, это не Дадли, это Гарри.

Дадли было так больно и страшно, что он даже смог подняться на ноги — хотя коленки по-прежнему подгибались от слабости. Жар всё усиливался, невидимые ручьи кипятка текли уже по всему телу. Дадли задрожал и принялся стряхивать с себя огонь пылающими ладонями.

По всей кухне зазвенело, задребезжало. Сам собой распахнулся холодильник, а над плитой заплясали синие язычки горящего газа. Застучали дверцы шкафов и шкафчиков, из выдвижного ящика стола вылетели ножи и вилки. Оконное стекло подёрнулось сетью мелких трещин, словно изморозью, и вдруг лопнуло с оглушительным звоном, разлетаясь стеклянными осколками во все стороны.

— Прекрати это! — завизжала Петунья, прикрывая своим телом сидевшего на стуле чёртова Гарри Поттера в теле Дадли. — Немедленно прекрати! Вернон! Сделай что-нибудь!

— Сейчас я тебя точно убью! — зарычал Вернон и попытался схватить Дадли за шею. Но тут же с воплем отдёрнул руки и принялся дуть на ладони — кажется, этот жар мог обжигать и других.

Гарри Поттер, чёртов ненормальный, отобравший у Дадли его тело, вскочил со стула и подбежал к мойке. Набрал воды из-под крана в большую кастрюлю и, покачиваясь под её тяжестью, побежал к Дадли.

Дадли хотел снова крикнуть… этому… чтобы всё вернул как было… чтобы не трогал его… но вместо слов из его рта вырвался лишь долгий протяжный стон. Гарри Поттер подошёл к Дадли вплотную и опрокинул полную кастрюлю холодной воды ему на голову.

Дадли почудилось, что от него повалил пар. Он мог бы поклясться, что пар повалил даже из ушей! Пугающий жар исчез. Замерли, скрипнув напоследок, хлопавшие дверцы шкафов, погасли голубые язычки газа над плитой. С громким лязгом обрушились на пол летавшие по воздуху вилки и ножи. Дадли глянул на оконную раму с выбитыми стёклами и успел ещё удивиться, почему так стремительно темнеет небо — ведь сейчас утро, а не вечер. Это была последняя связная мысль в его голове. Ноги окончательно перестали его держать, глаза обморочно закатились, и Дадли упал на пол, потеряв сознание.

* * *

— Я позвонил на фирму, сказал, что у меня летний грипп. Кажется, мне поверили, — Вернон остановился в дверях кухни, наблюдая за тем, как Петунья собирает осколки оконного стекла в совок щёткой. — Возьму потом сверхурочные. Дьявол, от этого мальчишки одни проблемы!

— Я бы тоже поверила, дорогой, — Петунья высыпала осколки в ведро и прислонила щётку к стене. — Ты совершенно сорвал голос. Хрипишь, как фисгармония. Заварить тебе чай с календулой? Это поможет от воспаления.

— Лучше налей мне бренди, — Вернон тяжело протопал к кухонному столу и опустился на специально для него купленный стул — самый крепкий и массивный. — Придётся вызывать стекольщика. Опять траты!

Чета Дурслей, устроившись за столом, некоторое время сохраняла молчание. То, что произошло нынешним утром, было совершенно недопустимым и, естественно, нуждалось в крайне жёстких мерах пресечения. Гарри Поттер, нелюбимый племянник Петуньи и абсолютно чужой ребёнок для Вернона, должен быть наказан. И никогда, слышите, никогда не должен больше так себя вести! Ни при каких обстоятельствах!

— Он напал на Дадли, — дрогнувшим голосом наконец произнесла Петунья.

— Хорошо, что наш сын вовремя сообразил, как остановить этого… буйнопомешанного, — в голосе Вернона одновременно прозвучали одобрение и опаска. Само собой, одобрение относилось к Дадли, маленькому, но храброму герою. Опаска же выдавала, что Вернон, при всей своей уверенности в том, что сумеет хотя бы и кулаками, но сдержать ненавистного Поттера, всё-таки побаивался неведомой силы, таившейся в его тщедушном теле.

— Что будем делать, Вернон? — голос Петуньи всё так же дрожал, но взгляд стал уверенным и требовательным — взгляд матери, драгоценному ребёнку которой угрожает опасность, взгляд львицы. — Мы больше не можем держать у себя… этого. Сегодня он напал на Дадли. Ты видел, как летали ножи? Завтра он набросится на тебя или на меня. Он сумасшедший, как его отец и… моя бедная сестра. Мы должны что-то сделать, дорогой. Ты меня слышишь?

— Но что мы можем? — Вернон нервно схватил бокал с бренди, сделал хороший глоток и поморщился. Петунья тут же пододвинула ему хлебную корзинку. Конечно, закусывать бренди сухим печеньем — моветон, но сегодняшним утром Дурслям было не до соблюдения приличий.

— Помнишь, ты ездил на встречу выпускников? — медленно проговорила Петунья. — Ты потом рассказывал, что один из ваших стал учителем. В какой-то особой школе… для особых детей. Малолетних преступников…

— В школе Святого Брутуса, — так же медленно проговорил Вернон и внезапно вскочил на ноги — со всем проворством, на какое было способно его грузное тело. — Великолепная идея, Петунья! Какая же ты умница! Роб, Роберт Айзенберг! Он сказал, что работает в этой школе! Где-то у меня был записан его номер… я сейчас!

Гарри, подслушивавший под дверью, отпрянул и затаился возле одёжной стойки в прихожей. Но он мог бы и не делать этого — поглощённый своими мыслями Вернон пробежал по коридору и скрылся в гостиной. Наверное, отправился искать визитку с номером телефона этого Роберта. Гарри отлично знал, где в этом доме хранились визитки — в особой шкатулке на маленьком столике в гостиной. Школа Святого Брутуса… Гарри понятия не имел, что это за школа, никогда про неё не слышал, но название звучало очень зловеще. К тому же, тётя Петунья… то есть, мама… сказала, что это школа для малолетних преступников.

Гарри заглянул в щель, оставленную между косяком и чуланной дверью. Там, на лежанке, укрытый сереньким покрывалом с заплатками, лежал он. То есть, уже не он, а Дадли. Тёмные волосы оттеняли мертвенную бледность худого лица и делали её ещё контрастнее. На крошечную секундочку Гарри стало жалко этого заморыша. А вдруг он умрёт? Вот больше никогда не откроет глаза и просто умрёт?

«Ну и пусть, — прозвучал в голове Гарри бесплотный, но очень злой голос. — Пусть умирает. Так будет даже лучше. Потому что тогда он ничего мне не сделает! Больше никогда! И у меня будет всё. Всё! Это всё навсегда будет моё!»

— Дадли? — Петунья выглянула из кухни и заметила Гарри, застывшего перед дверью в чулан. — Почему ты встал, солнышко? Ты должен лежать и отдыхать! Ты же так пострадал! Идём, мой хороший, я уложу тебя в постель, а потом принесу горячего молока. У тебя не болит голова? Ну-ка, покажи мне свою рану… ох, мой родной!

Гарри ластился к тёплой руке Петуньи, как котёнок, и безропотно поднимался с ней на второй этаж — чтобы эти тёплые руки помогли ему устроиться поудобнее в упоительно мягкой и пахнущей цветами постели, подоткнули одеяло и непременно погладили ещё. У него теперь есть всё! У него есть настоящая мама… и папа… и по-настоящему его дом! А этот, в чулане под лестницей — плевать, что с ним будет. Пусть он исчезнет! Пусть умрёт! Плевать на него!

Видимо, Гарри не так уж сильно хотел, чтобы это его злое желание сбылось. Потому что Дадли не умер в ту же секунду, как Гарри этого пожелал. Правда, и не очнулся.

Просто его глубокий обморок постепенно перешёл в такой же глубокий, похожий на бездонный колодец сон без сновидений.

На этот раз, проснувшись, Дадли не закричал от ужаса. Потому что вокруг него не колыхалась, как бездонный омут, беспросветная темень, как при прошлом пробуждении. Мягкий рассеянный свет, похожий на свет привычного ночника в его комнате, лился откуда-то сверху. Дадли поднял глаза: прямо под невысоким потолком парил в воздухе огонёк. Вот просто огонёк и всё — ни лампочки, ни подставки с колпачком, никаких шнуров и кнопок. Просто огонёк.

По всем законам жанра Дадли должен был испугаться и завопить. Или хотя бы зажмуриться изо всех сил и натянуть на голову одеяло. Ведь творилось что-то несусветное и, скорее всего, опасное! Однако он не сделал ничего из вышеперечисленного. Он смотрел на огонёк, не отводя глаз, краем сознания отмечая, как тот постепенно теряет яркость. Через несколько минут после пробуждения Дадли огонёк замерцал и погас окончательно. Дадли показалось, что огонёк будто бы подмигнул ему на прощание — стал на крошечную секунду совсем ярким, прежде чем исчезнуть.

Даже после исчезновения загадочного огонька темнота, окружавшая Дадли, не стала полной и всеобъемлющей. Он увидел словно нарисованный размытыми тонкими светлыми линиями прямоугольник и понял, что это дверь. Там, за дверью, светло — понял Дадли и поднялся на ноги. На пол свалился мягкий перекрученный комок — это было серенькое покрывало, которым Дадли был накрыт. Осознание пришло разом и заставило Дадли сжаться от внезапно пробежавшего по спине холодка: ему не приснился кошмар, он снова в чулане под лестницей и снова плохо видит.

Он — это не он.

Плохо соображая, что делает, Дадли протянул руку к стене. Пальцы наткнулись на что-то твёрдое, уцепились за край этого твёрдого. Дадли медленно повернул голову: он держался за край деревянной полки, одной из нескольких, прибитых к стене прямо за изголовьем лежанки. На полке, за которую он бездумно ухватился, лежали очки — в пластмассовой оправе, перемотанной посерёдке скотчем. Точно… Поттер же ходит в очках, без них он слепой, как крот. Дадли тронул кончиком пальца оправу, не представляя, что делать дальше. Он никогда в жизни не носил очки, даже от солнца: мать панически боялась, что «её дорогой мальчик» может споткнуться и упасть, тогда очки разобьются и осколки стёкол повредят ему глаза. Откуда такие страхи у матери, Дадли не задумывался, но каждый раз, когда мать отказывалась ему покупать солнцезащитные очки, он показательно обижался и под шумок выбивал из неё какой-нибудь подарок. На Поттера, выходит, материн страх не распространялся. Она же сама их купила? Или это сделал отец? Нет, исключено. Отец никогда никуда не ходил с Поттером и уж точно ничего ему не покупал. Значит, это сделала мать.

Пока Дадли прокручивал в голове эти мысли, его руки будто жили собственной жизнью: пальцы обхватили очки, подняли с полки, раскрыли дужки и ловко устроили очки на положенном им месте, заправив дужки за уши. Дадли пригляделся: теперь он видел всё достаточно чётко. Почти так же, как привык видеть раньше. Да уж, Поттеру не позавидуешь — столько проблем из-за плохого зрения.

Но это вовсе не повод сочувствовать этому ненормальному!

Дадли толкнул дверь. Подспудно он ждал, что та окажется запертой, но дверь качнулась и открылась. Странно. Мать обычно всегда запирала чулан Поттера на защёлку. С чего вдруг такие послабления для дурика?

Для… для него. Теперь же он — Поттер. Ненормальный, которого мать держит под замком в чулане под лестницей. Он — Поттер…

Впасть в панику Дадли не дали две вещи. Он понял, что умрёт, если вот прямо сейчас не добежит до туалета — это во-первых. А во-вторых — он безумно, просто нечеловечески голоден. И непонятно, чего хочется больше — облегчиться или вцепиться зубами в какую-нибудь еду. Сейчас Дадли был готов слопать даже ненавистную мешанину из травы, которую мать называла салатом и всё норовила ему подсунуть вместо яичницы с беконом. У него, видите ли, лишний вес! А это опасно для сердца, и вызывает одышку, и бла-бла-бла… враки это всё! Нет у него никакой одышки, и тренер в спортивном зале ему наоборот говорил, что не надо снижать вес — он уже сейчас может выходить на ринг против более старших парней, потому что крупный не по возрасту. Матери просто школьная медсестра задурила голову, но что может понимать какая-то медсестра, если тренер говорит совсем другое!

Всё это Дадли думал на бегу — его тело само выбрало, что для него сейчас в приоритете. Оказавшись в туалете первого этажа, Дадли бросился к унитазу, сдёрнул штаны вместе с трусами и чуть не расплакался от облегчения: в нём скопилось столько ненужной жидкости, что ещё миг — и его бы разорвало на кусочки. Как же хорошо!..

Нахлынувшая было эйфория исчезла моментально, стоило только Дадли подойти к умывальнику и увидеть своё отражение в зеркале над раковиной. Теперь, нацепив дурацкие очки Поттера, Дадли видел себя не в пример яснее, чем тогда, после первого кошмарного пробуждения — отражённого в волнистом стекле кухонного шкафа.

Какое дурацкое лицо… Шрам-загогулина на лбу весь красный, кое-где даже выступили кровяные капли. Видом ран и крови Дадли было не испугать — он столько раз разбивал чужие носы, и ему самому нередко прилетало на тренировках. Мать вечно принималась кудахтать, будто его смертельно ранили, вот смешная. Зато отец одобрительно хлопал по плечу и говорил что-нибудь типа: «Сразу видно, что ты не неженка, сын!» Мать, отец… Где они, кстати? Дверь чулана была открытой, и Дадли топал босыми ногами как слон, пока бежал в туалет. Они не услышали? А этот… похититель… он-то где?

Дадли отвернулся от зеркала и вышел из уборной. Хотелось есть, просто в глазах темнело от голода. Дадли прислушался — в доме царила тишина. Не шумела вода на кухне, не бормотал в гостиной телевизор. Не скрипела под шагами лестница на второй этаж. Все ушли? И оставили Поттера… то есть, теперь его… одного дома? Да разве может такое быть? На памяти Дадли родители никогда не оставляли Поттера в одиночестве, ещё чего. Мать прямо говорила, что если это сделать, они обнаружат вместо их прекрасного коттеджа пепелище. И, если Дурслям надо было куда-нибудь отлучиться всей семьёй, сплавляла дурика к соседке, старухе Фигг — такой же ненормальной, как Поттер. Эта противная древняя кошатница вечно торчала рядом с их домом и совала любопытный нос в щели забора. А её драные коты шныряли по двору и портили материны клумбы. Дадли здорово отработал меткость и глазомер, швыряя в них камнями.

Так, ладно, не время вспоминать о каких-то паршивых котах. Еда! Ему срочно нужна еда. И побольше!

Дадли рванул на кухню, шлёпая по чистому полу босыми пятками. Он не привык ходить босиком и подошвы уже начинали гореть, но это были такие мелочи по сравнению с тем, как выкручивало от голода живот!

На кухне всё сияло чистотой — даже больше, чем обычно. Дадли так-то не особо обращал внимание на то, как старательно мать избавляется от малейшей пылинки или пятнышка на мебели, воспринимая такую щепетильность как должное, но сегодня она превзошла саму себя — даже страшно прикасаться к девственно-белой дверце холодильника, а начищенные металлические ручки на шкафчиках отбрасывают отблески, как фонарики! Дадли на мгновение притормозил, соображая, где какая еда лежит. И решительно протопал прямиком к холодильнику.

Через несколько минут от упомянутой стерильной чистоты на кухне не осталось и следа. Дадли выхватывал с полок холодильника всё подряд — аккуратно разложенные по бумажным свёрточкам сыр, сливочное масло, копчёное мясо, выгребал из овощного ящика яблоки, вытащил стеклянную бутылку с молоком и тут же ополовинил её, не обращая внимания на то, что молочные капли веером рассыпались по столу и полу. Вперемешку с каплями молока на полу уже валялись клочья бумаги и хлебные крошки — Дадли бросал обёртки куда душе вздумается и ломал хлеб руками, забив на хлебный нож. Сыр с хлебом, мясо с яблоками, яблоки со сливочным маслом, и всё это запиваемое холодным молоком — да останься Дадли собой, он бы просто не смог есть продукты в таком сочетании. Его бы точно стошнило! Но, видимо, тело придурка Поттера жило по каким-то своим, тоже ненормальным правилам, и Дадли не мог сопротивляться его жгучему желанию — съесть всё, до чего дотянутся руки и что увидят глаза, а потом поискать чего-нибудь ещё.

Опустевшую молочную бутылку Дадли отнёс в раковину — тоже начищенную до нестерпимого блеска. На что-то бо́льшее в плане уборки его уже не хватило. Наконец-то насытившийся живот прекратил бурчать, и Дадли начало клонить в сон. Но он ни за что не хотел возвращаться обратно в чулан. С какой стати? У него есть своя комната. И он сейчас отправится именно туда. Запрёт дверь на замок, ляжет на кровать и пусть попробуют его оттуда выгнать. Вот пусть только попробуют! Он немного поспит, а потом придумает, как доказать родителям, что он — это он, а в его тело переселился придурок Гарри Поттер. Наверное, надо рассказать отцу с матерью что-то такое, чего Поттер точно не знает. В каком-то фильме Дадли видел такой эпизод — у главного героя из-за шрамов изменилось лицо, и его никто не узнавал, но он рассказал своему другу про клад, который они закопали вместе ещё детьми. И друг ему поверил! Ух и наваляли они тогда вдвоём всем врагам! Дадли тоже может так сделать. Только бы вспомнить что-нибудь этакое… Из-за сытости голова у Дадли соображала плохо, и поэтому он, забыв про оставленный беспорядок на кухне, побрёл в свою спальню. Он придумает, он обязательно придумает, что сказать родителям! Только вот приляжет ненадолго, совсем на чуть-чуть.

Оказавшись в своей спальне, Дадли позабыл про наваливающуюся дремоту и распахнул глаза шире некуда — до того его изумил вид собственной комнаты. Такая же сияющая чистота, как и на кухне! Здесь никогда не было такого порядка. Это что, мать добралась досюда и всё разложила по своему разумению? Дадли никогда не разрешал матери копаться в своих вещах, она же всё перепутает, и он потом ничего не найдёт! Пускай себе пылесосит и пыль вытирает с пустых мест, если уж ей приспичило, но личные вещи Дадли должны лежать на тех местах, которые он для них определил! Это закон! Гадкий Поттер всё тут испортил! Где его любимые комиксы, почему их нет на столе? Они всегда валялись на столе! И видеокассеты, куда делись его крутяцкие фильмы?! Неужели этот кретин их выбросил?! А, нет, вон они. Расставлены на книжной полке, подумать только! Как какие-нибудь дурацкие книжки! Дадли подскочил к одёжному шкафу и распахнул дверцы. Тут тоже всё поменялось. Носки больше не торчали из выдвижного ящика пёстрыми языками, рубашки чинно висели на плечиках, даже футболки оказались на плечиках! И штаны! А где его спортивная форма? Где модная спортивная сумка, которую ему купил отец?! Где его боксёрские перчатки?! Где?!

Дадли пнул ни в чём не повинный шкаф босой ногой, ожидаемо отшиб пальцы и взвыл, запрокинув голову как самый взаправдашний оборотень — видел такое в одном фильме. Гадина! Гад Поттер! Куда он дел его форму и боксёрские перчатки?! Где его самые дорогие сердцу вещи?!

Словно в ответ на злобный вой Дадли внизу скрипнула входная дверь. Послышались голоса. Дадли признал бас отца, немного визгливую скороговорку матери. Ещё один голос был незнакомым — звучный, раскатистый. Похож на голос священника в церкви, куда Дадли иногда силком вытаскивала мать — сам бы он ни за что не попёрся в воскресенье в такое унылое, полное старух и стариков место. Там священник как раз таким голосом разговаривал — нёс всякую галиматью про грехи, про рай, про душу. Дадли не вслушивался в нудные проповеди, нетерпеливо ёрзая на жёсткой скамье и считая минуты до окончания этой тягомотины. Но раскатистое и властное звучание голоса застряло в памяти.

Родители что, священника домой пригласили? Зачем?

От внезапно пришедшей в голову догадки Дадли даже подпрыгнул. Это не просто священник. Это экзорцист! Точно-точно! Полкисс недавно рассказывал про такой фильм — он для взрослых, но друг сумел подглядеть в дверную щёлку, когда фильм смотрели родители. Там в одну девчонку вселился дьявол, и она стала безжалостной убийцей! Пирс в красках расписывал, как одержимая девчонка потрошила своих подружек, прям натурально потрошила, ножиком. И все кишки наружу. Помнится, Дадли после того разговора спать боялся. Так вот! Дьявола из девчонки выгнал как раз священник! Правда, девчонка всё равно умерла. Но и дьявол сдох! А экзорцист велел тело той девчонки сжечь, чтобы дьявол больше никогда не возродился. Хороший фильм, в общем.

Получается, родители тоже смотрели этот фильм? Или ещё откуда-нибудь узнали про экзорцистов? Неужели… Неужели они поверили, что Дадли, на которого они смотрят сейчас — это не Дадли? А вовсе даже Поттер! А в Поттере, то есть, в его теле — настоящий Дадли, их сын! И поэтому они не закрыли дверь в чулане, точно! Ведь Дадли не такой придурок, как Поттер, и ни за что не стал бы поджигать свой собственный дом.

Дадли надулся от гордости за родителей. Какие они у него умные! Это, наверное, отец придумал — умнее человека вообще на свете нет. Теперь этот священник выгонит Поттера из тела Дадли, и всё станет как надо! А если Поттер помрёт, как та девчонка из фильма — то вообще красота! Пусть помирает! Он только им всем жить мешает, и денег на него уходит просто прорва — Дадли своими ушами слышал, как отец однажды жаловался матери. Ну, он тогда подслушивал… Но это неважно, факт остаётся фактом. Поттер их семью разоряет и нервирует. Вот пусть его священник-экзорцист скорее выгонит и прибьёт, и вернёт Дадли его тело — Дадли ему первый спасибо скажет.

Тем временем гудение голосов на первом этаже усилилось. Дадли прислушался и вполне отчётливо уловил испуганный вскрик матери: «Вернон! Он сбежал! И посмотри, какой бардак он устроил на моей кухне!»

Кто сбежал? Поттер сбежал? Да как он посмел!.. Дадли ринулся к двери, чтобы помочь родителям отловить несносного Поттера и споткнулся на ровном месте, увидев своё отражение в зеркальной дверце шкафа.

Это он сейчас — Поттер. Это он, по мнению матери, сбежал. И он устроил бардак на кухне. Это он…

— Я посмотрю наверху! — смутно знакомый голос донёсся из коридора. Простучали торопливые шаги, дверь спальни распахнулась. Дадли мысленно застонал — он же хотел запереться на замок, вот почему сразу этого не сделал, дубина!

На Дадли испуганно округлившимися глазами смотрел он сам — такой, каким Дадли привык видеть себя в зеркале. Но у него, когда он был собой, никогда не было такого дурацкого вида — будто увидел привидение и сейчас наложит в штаны от страха. И он никогда не носил жилетку! Если только не надо было идти куда-то в важное место — тогда мать заставляла его надеть костюм-тройку, жутко неудобный и натиравший шею жёстким воротником. Но какой идиот будет надевать костюмную жилетку и белую рубашку вместе с джинсами? Поттер на всю голову больной?! А, ну да, чего он спрашивает…

— Ты… — прошептал Гарри Поттер и ещё больше округлил глаза.

— Я тебя убью, свинья, — почти ласково пообещал Дадли, делая крошечный шажок к придурку и внимательно следя, чтобы тот не успел выскочить обратно в коридор. — Стой где стоишь, а то…

— Мама! Папа! Он здесь! Он в моей комнате! — оглушая Дадли почти ультразвуком, заверещал Поттер. Дадли опешил от такой подлости — Поттер даже драться не захотел, сразу принялся звать родителей, трус несчастный! Тренер Дадли по боксу разбил бы себе лоб об стену от огорчения, если бы увидел такого Дадли — трясущегося, как желе, и зовущего на помощь маму. Позор, какой позор!

— Заткнись! — закричал Дадли и побежал к Поттеру, чтобы успеть ему вмазать как следует, пока не прибежали родители. Если этот ненормальный будет так орать, отец с матерью просто не расслышат, что им скажет Дадли. Эх, а он так и не успел придумать, что же им сказать! Ну же, какой-нибудь их семейный секрет, который Поттер не знает. Почему не удаётся вспомнить ничего такого?

Дадли не успел. Будь он самим собой, он бы просто врезался в противника подобно пушечному ядру и уронил бы его на пол за счёт большей массивности. А в этом худом слабосильном теле, да ещё после обжираловки, замедлившей реакции, Дадли двигался неловко, словно вдруг разом превратился в малыша, едва научившегося ходить. Что странно, в общем-то — помнится, в школе Поттер довольно шустро удирал от их компании, и поймать его удавалось далеко не всегда. Это всё потому, что Дадли никак не примет это тело своим? А Поттеру, похоже, очень даже уютно в чужом теле! Прыгает что твой резиновый мяч или кенгуру, Дадли не замечал за собой такой грациозной резвости.

На верещание Поттера не замедлила явиться тяжёлая кавалерия: первой, естественно, прилетела мать — она даже не запыхалась, бегом преодолев всю лестницу. И тут же кинулась обнимать и ощупывать Поттера… то есть Дадли… да черти бы побрали эту путаницу! Короче, Петунья Дурсль вцепилась в того, кого она считала своим любимым сыночком Дадли, а настоящему Дадли достался полный злобы взгляд. Как несправедливо! За Петуньей в комнату вошёл Вернон Дурсль. Дадли аж качнулся навстречу отцу, изо всех сил пытаясь встретиться с ним взглядом — отец частенько говорил, что не стоит слепо доверять тому, что человек говорит, потому что слова как раз и придуманы, чтобы лгать. «Если хочешь узнать точно, что человек задумал, смотри ему прямо в глаза, — поучал Дадли Вернон Дурсль, пока вёз его домой с тренировки в спортивном зале. — Глазами тоже можно лгать, но это всегда случается с запозданием. Если будешь внимательным, успеешь понять, что тебя решили развести как тупого фермера». «Но, пап, — попытался однажды возразить Вернону Дадли, — наш тренер говорит совсем другое! Он учит нас смотреть партнёру по спаррингу не в глаза, а на тело. За руками там следить, за ногами. А то прозеваешь обманку, а противник окажется близко, и бац! Апперкот!» «Ваш тренер правильно вас учит, — усмехнулся Вернон. — Потому что английский бокс — честный спорт. Когда ты на ринге, Дадли, помни уроки тренера. Но в реальной жизни всё по-другому, сын. Честностью тут и не пахнет. Так что старайся посмотреть человеку в глаза, прежде чем он задурит тебе голову сладкими речами».

Вот почему Дадли сейчас вытянул шею, стремясь заглянуть в глаза отцу. Ну пусть же он посмотрит повнимательнее и убедится, что Дадли не врёт! Что это он — тут, а там — чёртов Поттер! Неужели ничего не выйдет?

Вернон Дурсль, словно услышав мысленный призыв Дадли, мельком оглядел напуганного отпрыска и причитающую супругу, и вперил тяжёлый взгляд в Гарри Поттера. «Это я, я! — силился закричать Дадли, но почему-то не мог выдавить из схваченного горла даже сипения. — Это я, папа! Узнай меня! Я тут, это я!» В лице Вернона Дурсля что-то дрогнуло, брови принялись подниматься вверх в изумлении. Но тут зрительный контакт отца и сына был прерван появлением нового персонажа.

Поднявшийся по лестнице и вежливо остановившийся в некотором отдалении мужчина на первый взгляд не производил особого впечатления. На второй — тоже. Так, совершенно обычный человек в совершенно обычной одежде. Дадли не сразу сообразил, что это, наверное, тот самый обладатель глубокого звучного голоса, который навёл его на мысли о священнике-экзорцисте. Так вот, на священника незнакомец не походил абсолютно. Хотя, кто их знает, этих экзорцистов. Может, им и надо выглядеть обычными людьми, чтобы обманывать дьявола?

— Всё в порядке? — спросил гость семейства Дурслей. О, да, это тот самый голос! Дадли вперился взглядом в мужчину и вздрогнул, когда тот посмотрел на него в ответ. Какой-то странный взгляд… как будто оценивающий. Чего это он?

— Это тот самый мальчик, про которого я тебе говорил, Роб, — ответил Вернон. — Позволь тебе представить — племянник моей жены Гарри Поттер.

— Так-так, — тот, кого Вернон назвал Робом, неторопливо подошёл вплотную к Дадли. — Ну что ж… Вернон, ему на самом деле десять лет?

— Исполнится в конце июля, — отозвался Вернон Дурсль.

«Мне уже исполнилось десять лет!» — хотел возмутиться Дадли, но снова не смог выдавить из себя ни слова. Перехваченное горло начало болеть, а свет постепенно мерк в его глазах: что-то неладное творилось то ли с солнцем за окном, то ли с ним самим. Дадли не понимал, откуда в нём появилось и принялось разрастаться подобно снежному кому чувство смертельной опасности, и списывал своё состояние на выкрутасы хилого тела Поттера. Ну что за слабак!

— Здравствуй, Гарри, — проговорил этот странный и пугающий Роб. — Меня зовут Роберт Айзенберг, я старший преподаватель школы Святого Брутуса. Ты можешь обращаться ко мне «мистер Айзенберг» или «сэр». Но мои ученики между собой называют меня «мистер Айсберг». Я совсем не против, мне это даже импонирует. Думаю, ты скоро поймёшь, почему мне дали такое прозвище.

— П-п… п-почему пойму… скоро? — сумел наконец-то выдавить из себя Дадли. Школа Святого Брутуса? Старший преподаватель? И что он тут делает? Мистер Айсберг… Что вообще происходит?!

В отличие от Гарри, Дадли не смог подслушать разговор родителей, в котором был упомянут Роберт Айзенберг — как мы помним, он тогда находился без сознания. А глубокий сон, от которого Дадли очнулся недавно, продлился несколько суток — вот почему Дадли был таким голодным. За прошедшие дни Вернон успел созвониться со своим школьным приятелем, обрисовать проблему, с которой столкнулось семейство Дурслей, и пригласить Роберта в гости. Тот жил очень далеко от Литтл Уингинга, и там же, соответственно, находилась эта самая школа Святого Брутуса. Как раз нынешним утром Роберт Айзенберг прибыл поездом из своего захолустья на лондонский Кингс-Кросс. Дурсли ездили его встречать в полном составе, сочтя, что лежавший без движения в чулане мнимый Гарри Поттер не успеет натворить дел за время их отсутствия. Как мы уже успели увидеть, Дурсли ошиблись, и Гарри… то есть Дадли… о, поскорее бы разобраться с этой путаницей! Словом, Дадли в теле Гарри проснулся во время их краткого отсутствия и устроил бардак. Повезло ещё, что только на кухне! Хотя, если встать на сторону Дадли — то трудно назвать происходящее везением.

Между тем мистер Айзенберг укоризненно покачал головой в ответ на заданный Дадли вопрос.

— Ты плохо слушаешь, Гарри. Я только что сказал тебе, как нужно ко мне обращаться. Давай попробуем ещё раз.

— Почему скоро пойму… сэр? — цепенея от накатывающего холода и мрака, прошептал Дадли. Он никак не мог взять в толк, почему его охватывает ужас, когда этот мистер Айзенберг находится так близко.

— Потому что ты теперь будешь учиться в моей школе, Гарри. И я лично буду следить за твоей успеваемостью и поведением. Мой дорогой друг Вернон, твой дядя, настоятельно меня об этом попросил… эй, что с тобой? Гарри?!

Дадли рухнул тем, где стоял, даже не успел протянуть руку, чтобы уцепиться за мистера Айзенберга. Опять накатила темнота — как тогда, после дикого танца ножей и вилок в воздухе на кухне и охватившего его с головой невидимого пламени. «Ненавижу тебя, Поттер…» — успел подумать Дадли и отключился.

— И часто с ним такое? — поинтересовался Айзенберг. Он не сделал ни малейшей попытки поднять обеспамятевшего мальчика с пола, наоборот, отступил на несколько шагов, разглядывая его примерно так, как учёный-зоолог разглядывает представителя нового вида мелких зверьков. Какого-нибудь суслика или суриката.

— Случается, — неопределённо пробурчал Вернон Дурсль. Он внезапно перепугался, что приятель откажется забирать Поттера, эту надоедливую занозу в седалище, из их дома. Скажет, что не хочет иметь дела с припадочным, и откланяется. А им снова голову ломать, куда сплавить Поттера. Это ж ясное дело, что после последних выходок Гарри его крайне опасно оставлять в их мирном доме!

— Не беда. Свежий деревенский воздух, физический труд, закаливание, строжайшая дисциплина — и все его… м-м-м… странности прекратятся как по мановению волшебной палочки, — бодро проговорил Роберт Айзенберг, не заметив, как при словах «волшебная палочка» Вернон и Петунья дружно вздрогнули и с тревогой переглянулись. — Поскольку ты ничего не говорил о слабом здоровье мальчика, Вернон, я думаю, будет уместным, если мы немного… пересмотрим условия.

— Давайте пройдём в гостиную, — предложила Петунья. — Я принесу бренди и лёгкие закуски, и вы сможете всё обсудить, пока мы с Дадли подготовим всё к обеду. Роберт, как вы относитесь к традиционной английской кухне? У нас сегодня ростбиф и йоркширский пудинг… Если хотите, я приготовлю что-нибудь другое по вашему вкусу.

— Я горячий поклонник всего традиционного, дорогая Петунья, — галантно поклонился Роберт Айзенберг. — С нетерпением жду момента, чтобы насладиться кулинарными изысками авторства такой прекрасной леди.

Гарри, всё это время простоявший в объятиях матери, счастливо улыбнулся. Всё очень вкусное и еда обязательно понравится гостю! Он помогал тёте Петунье, — то есть маме, как же нелегко к этому привыкнуть, — и немножко пробовал в процессе. Мама была так удивлена, а потом счастлива, когда её драгоценный сыночек вызвался — сам! — помочь ей с готовкой. И да, мистер Айзенберг абсолютно прав: его мама Петунья Дурсль — прекрасная леди. Прекраснее не бывает!

— Тогда идёмте, — оживился Вернон. Выпить капельку бренди сейчас точно не повредит.

— А… он? — Гарри нерешительно ткнул пальцем в лежащего на полу Дадли. — Оставим его… тут?

— Чёртов мальчишка, сколько с ним возни, — Вернон, пыхтя, склонился над Дадли и, не особо церемонясь, вздёрнул его вверх. Тонкие руки безвольно повисли, голова с закрытыми глазами моталась туда-сюда, как у неживого. Гарри снова стало жалко себя-прежнего. Какой же он худой и мелкий! Мистер Айзенберг сказал про свежий деревенский воздух… может, в этой школе Святого Брутуса всё не так уж плохо, и Дадли там действительно станет здоровым и сильным? Хотя бы таким, каким был раньше. Гарри не был злым, и раз уж так получилось, и Дадли выжил, то Гарри был готов великодушно позволить ему жить и дальше. За несколько прошедших дней ничего не изменилось, Вернон и Петунья не заметили подмены, наоборот, стали ещё больше хвалить своего сыночка — потому что Гарри изо всех сил старался им угодить. Правда, иногда он перебарщивал в своём старании, и родители смотрели на него с некоторым недоумением — например, так получилось, когда Петунье позвонила учительница из школы, и, спросив, почему Гарри Поттер пропускает занятия, попутно похвалила Дадли Дурсля за прекрасно выполненный тест по естественным наукам. Учителя почти никогда до этого не хвалили Дадли, разве что учитель физкультуры был им неизменно доволен.

— Отнеси его в чулан, Вернон, — распорядилась Петунья. — Роберт, проходите в гостиную, Дадли вас проводит. Хорошо, сынок?

— Конечно, мама, — отозвался Гарри, млея от звучания самого этого слова — «мама».

Вернон взвалил Дадли на плечо, и вся честная компания зашагала в сторону лестницы.

* * *

— У меня в Лондоне кое-какие дела… так что буду ждать вас с мальчиком, Вернон, завтра утром прямо на вокзале, — прощаясь с гостеприимными хозяевами в прихожей, напомнил Роберт Айзенберг. — Надеюсь, вам не придётся проговаривать для Гарри те аргументы, которые я привёл, и он отправится в мою школу без лишнего упрямства. Но сомневаюсь, что обойдётся без эксцессов, всё-таки времени вы упустили уже немало, надо было раньше ко мне обратиться… Вот что: не стесняйтесь в выражениях, скажите ему всё прямым текстом. Что, ж, я пойду. Петунья, моё почтение. Всего хорошего, Дадли. До встречи, Вернон.

— Счастливого пути, — улыбнулась гостю на прощание Петунья. Ей очень понравились комплименты Айзенберга её кулинарным талантам и фарфоровому сервизу, специально извлечённому для торжественного обеда.

Гарри вышел вместе с дядей Верноном… с отцом на улицу. Вызванное для мистера Айзенберга такси терпеливо дожидалось его за воротами.

— Твой должник, — многозначительно сказал Вернон Дурсль, в последний раз пожимая Роберту Айзенбергу руку.

— Сочтёмся, — тонко усмехнулся «мистер Айсберг», и Гарри невольно поёжился, хотя эта какая-то неживая и зловещая усмешка предназначалась не ему.

Петунья Дурсль, проходя мимо приоткрытой чуланной двери со стопкой тарелок, невольно замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась, глядя на мальчика, лежавшего с закрытыми глазами под серым заплатанным покрывалом. Непонятное беспокойство грызло Петунью изнутри, мешая полноценно радоваться тому факту, что нелюбимый племянник уже завтра покинет их дом, и больше не будет представлять угрозы ни ей, ни сыну и мужу, ни так лелеемому ей порядку. Словно почувствовав её близкое присутствие, Гарри Поттер повернулся на бок и тоненьким голосом позвал, как будто заскулил брошенный щенок: «Мама…» Петунья побыстрее отошла от двери чулана. Нет, нет и нет. Она не должна поддаваться жалости. Это не ребёнок, это чудовище в обличье маленького мальчика. И если сейчас она даст слабину, однажды вся её семья, и она сама, и, возможно, даже их соседи — все могут погибнуть. Это правда! Так что никакой жалости. Нет и нет.

Гарри, вернувшись в дом, кинулся помогать Петунье мыть посуду. За что получил очень нежный поцелуй в щёчку и предложение съесть ещё кусочек сладкого пирога с чашкой молока. От поцелуя Гарри расплылся в счастливой улыбке, а от пирога с молоком вежливо отказался. И попросил разрешения пораньше уйти спать. Конечно же, ему разрешили. Ведь он наверняка так устал от волнений сегодняшнего дня!

На самом деле Гарри не хотел ложиться спать. Ему просто надо было остаться одному и кое-что сделать.

Гарри было не по себе. Когда сегодня за обедом, после обмена мнениями о мировых новостях и погоде за окном, взрослые перешли к главному вопросу — переводе Гарри Поттера, то есть Дадли, который теперь Гарри, то есть… ну хорошо, хорошо, Гарри!.. Когда они заговорили про это, мама очень ласково попросила любимого сыночка пойти проверить, не вскипел ли чайник. А если вскипел — выключить газ. И приготовить чайный сервиз. И разложить джем по розеткам! Гарри понял, что его просто отсылают, чтобы поговорить без помех.

Тут придётся признать тот не очень приятный факт, что Гарри все эти дни, пока Дадли спал странным глубочайшим сном, не чурался подслушивать разговоры своих новообретённых родителей. Он и раньше всегда держал ушки на макушке, но теперь он довёл до совершенства своё умение затаиться возле крохотной щели и подолгу не двигаться. Гарри очень боялся разоблачения и жаждал узнать все мельчайшие подробности, которые стали бы неоспоримым доказательством того, что Дадли Дурсль — это он, и больше никто. Так уж получилось, что Петунья и Вернон Дурсли то и дело заводили долгие разговоры как раз про Гарри Поттера, вспоминая все странные и ужасающие события, произошедшие с ними за годы совместного проживания с племянником.

Гарри такого наслушался про себя-бывшего… И до сегодняшнего дня просто не представлял, как ему поступить с этими мыслями. Поделиться было не с кем, да и нельзя таким делиться. Но просто вертеть в мыслях воспоминания о разговорах родителей сил больше не осталось. Гарри вспомнил одну научно-популярную передачу по телевизору, украдкой подсмотренную в щель гостиной. Важный бородатый старик поучал телезрителей, как надо справляться с плохой — старик говорил «негативной», Гарри потом посмотрел это слово в словаре — информацией. Старик сказал, что её, эту информацию надо записать на бумаге. «Разложить по полочкам», — сказал он. А потом, когда всё будет записано, надо эту бумагу уничтожить. Сжечь или разорвать на кусочки и выбросить. Если не поможет, надо сделать это снова. И повторять до тех пор, пока «негативная» информация не превратится из тяжёлых мыслей просто в слова на бумажке.

За сегодняшним торжественным столом, думая, что сын находится на кухне, чета Дурслей повторила все эти пугающие рассказы для Роберта Айзенберга. Гарри подслушивал, стоя за дверью гостиной и не обращая внимания на шипение давно закипевшего чайника. Всё это он уже знал, но теперь, рассказанные постороннему человеку, почти фантастические истории стали пугающе настоящими.

Гарри не хотел про это думать! Он засунул бы голову в стиральную машинку, чтобы воспоминания вынесло вместе с мыльной водой. Но это же невозможно.

Поэтому Гарри решил воспользоваться советом учёного старика из телепередачи. Он поднялся в свою — да-да, теперь свою! — спальню, вытащил из ящика стола тетрадь и ручку. Уже начинало темнеть, и Гарри включил ночник — он знал про боязнь темноты Дадли Дурсля, и хотя сам темноты не боялся ни капельки, мягкий рассеянный свет ночника ему нравился. Писать при таком освещении было сложновато, наверняка буквы выйдут кривые и слова сползут со строчек, но это в данный момент волновало Гарри меньше всего. Он должен всё записать, а потом порвать бумагу на самые мелкие клочки, которые только получатся! Он больше не может про это думать… не может!

Гарри открыл тетрадь и начал писать.

Гарри проснулся раньше всех — он понял это по тишине в доме, не нарушаемой ни единым звуком.

Сторонний наблюдатель, волею судьбы втянутый в эту историю, сейчас вправе даже зевнуть со скуки и ворчливо спросить: «Ну почему же всё так однотипно? Герои только и занимаются тем, что засыпают и просыпаются, а в промежутках болтают что-то непонятное и суетятся почём зря. И при этом сами ничегошеньки не понимают, и меня уже совсем запутали!» И наш гипотетический сторонний наблюдатель был бы прав в своём негодовании, потому что и в самом деле творится сумятица. Однако…

Однако нынешнее пробуждение Гарри, по прихоти неведомых сил исполнивших его ЖЕЛАНИЕ, отличалось от его пробуждений в теле Дадли Дурсля в предыдущие дни. Сегодня он проснулся без уже обычной радостной улыбки от того, что чётко видит окружающий мир, и не улыбнулся ещё шире от предвкушения сытного завтрака, подслащённого нежной заботой мамы.

Дело в том, что вчера вечером Гарри последовал совету того старика из телевизора и записал всё, что ему удалось вызнать из подслушанных разговоров родителей. Он честно старался вспомнить всё-всё, до мельчайших подробностей. И чем больше он вспоминал, тем страшнее ему становилось. Гарри ещё никогда не приходилось так много писать, у него заболели пальцы, сжимавшие ручку, и заслезились глаза, но он не лёг спать, пока тетрадка не заполнилась почти наполовину. Перечитывать он не стал. Сунул тетрадь под подушку и закутался в одеяло с головой.

Вопреки опасениям Гарри, кошмарные сны ему не приснились — хотя к этому всё и шло. Но он прекрасно помнил всё записанное, даже не требовалось заглядывать в свои записи. Вот поэтому он проснулся без улыбки и не вскочил с кровати сразу — перед его мысленным взором одна за другой принялись мелькать тетрадные страницы с невероятными фактами на них. И одновременно в голове Гарри звучали голоса: в основном это был голос тёти Петуньи, непривычно тихий и скорбный, и очень часто — исполненный страха. Дядя Вернон в секретных родительских беседах по большей части молчал, лишь изредка роняя тяжёлые короткие фразы.

Гарри узнал, как он появился у тёти с дядей. Его, оказывается, подбросили на порог дома на Тисовой улице — как подбрасывают бездомных щенков или котят. Одно отличие, что маленьких зверят обычно кладут в картонные коробки, а он лежал просто в одеялке. Он-то думал, что тётя забрала его откуда-нибудь из полиции, как это обычно делается — так показывали в сериалах по телевизору, и Гарри не видел оснований этому не верить. Ведь по словам той же Петуньи — Гарри это хорошо помнил — его настоящие родители погибли в автомобильной аварии. Значит, там точно должны были быть полицейские! Тогда почему же тётя сказала, что его подбросили? Гарри, пока записывал это, вспомнил ещё одну вещь: он же никогда не видел своих родителей на фотографиях. У тёти Петуньи были фотоальбомы, и на декоративной каминной полке в гостиной стояли фотопортреты в рамках, но везде красовалась только семья Дурслей, особенно много было изображений Дадли, начиная с рождения. А фотографий его родителей не было ни одной, хотя его мама — его-прежнего — она же родная сестра тёти Петуньи… как же так получилось?

Ещё Гарри узнал, что с его появлением в доме тёти и дяди начали происходить необъяснимые вещи. Тётя Петунья вспоминала про летающие по воздуху игрушки и шишки на голове у Дадли, когда эти игрушки падали. Дядя Вернон хмуро добавил, что до сих пор помнит свою испорченную любимую рубашку — её Гарри каким-то непостижимым образом заляпал кашей. А ложкой, которой эту кашу в Гарри пытались запихнуть, дяде Вернону подшибло глаз. Пришлось даже ехать к врачу — дядя Вернон упомянул какое-то повреждение роговицы. Гарри пока не знал, что такое роговица, и просто записал это слово в тетради — потом посмотрит в словаре в школьной библиотеке.

Оказывается, это происходило несколько раз. Гарри ничего не помнил — да и кто из людей, скажите на милость, может вспомнить, что с ними происходило в три года? Разве что какие-нибудь вундеркинды. Гарри точно не был вундеркиндом, и обрывочные рассказы-воспоминания тёти с дядей прозвучали для него как шокирующее откровение. Это он всё делал? Но как?!

Это… это то самое, что он про себя называл ЖЕЛАНИЕМ? Которое сбывается? Оно уже тогда было? Но как может ЖЕЛАНИЕ заставить игрушки летать? И посуду… Гарри тут же вспомнил, как совсем недавно по кухне летали ножи и вилки — а Дадли в его теле стоял посередине этого безумного хоровода и дрожал. Значит, ЖЕЛАНИЕ связано именно с телом… в том теле что-то есть такое, из-за чего случаются такие вещи! Значит… это значит…

— Я был Супермен? — прошептал Гарри и тут же испуганно зажал себе рот. Обеими руками. Однажды он подслушал в школе, как про Супермена болтали одноклассники, и один из них, Грегори Перкинс, авторитетно заявил, что если бы Супермен на самом деле существовал, его бы немедленно арестовали и отвезли в тайную лабораторию. А там бы разрезали на кусочки, чтобы понять, как он делает свои подвиги. Перкинсу в классе доверяли безоговорочно, у него отец служил в полиции и знал всё про всех жителей Литтл Уингинга. Если уж Перкинс так сказал, то так бы оно и было по правде.

Гарри совершенно не хотел, чтобы его арестовали и разрезали на кусочки. Ни за что! Как же хорошо, что он — больше не он… Но ведь проблемы никуда не делась, если ЖЕЛАНИЕ зависит от тела. Тело-то никуда не делось! И теперь там Дадли… А если он поймёт про ЖЕЛАНИЕ и пожелает вернуть всё обратно?!

Как следовало из подслушанного, когда Гарри стал постарше, странности никуда не делись, и стали даже опаснее. Гарри смутно помнил, что пока ещё не ходил в школу, он несколько раз обжигался. Это было больно, но проходило достаточно быстро — тётя мазала ему чем-то ожоги и на этом всё заканчивалось. Из подслушанных разговоров Гарри узнал, что у Дадли тоже были ожоги! И у тёти Петуньи. Из-за него-прежнего… И у них заживало всё гораздо медленнее. Дядя Вернон ворчливо подтвердил, что в те времена только и делал, что возил их на перевязки.

Как же так… Гарри не помнил этого! То есть, про себя-прежнего он сумел вспомнить, но про ожоги Дадли и тёти не помнил совершенно!

А ещё окно. Дадли, когда вокруг него летали ножи и вилки на кухне, как-то сумел разбить окно — хотя не подходил к нему и даже не смотрел в ту сторону. Но Гарри был точно уверен, что это сделал Дадли. Оказывается, несчастное окно разбилось уже в четвёртый раз! И раньше это случалось из-за Гарри, того Гарри, которым он был.

Он какой-то разрушитель, а не Супермен. Как же страшно!

Были ещё странные случаи, про которые дядя с тётей тоже вспоминали, и на этот раз Гарри мог подтвердить, что это всё происходило на самом деле. Его волосы, ни в какую не желавшие укладываться в аккуратную причёску. Как же с ними мучилась тётя Петунья! И джемпер, тот противный джемпер, ставший маленьким. И ещё был случай, из-за которого тёте звонила с жалобами школьная учительница — Гарри непонятно как оказался на крыше столовой. Он и сам тогда не мог объяснить, как умудрился там очутиться, вот честное слово. Просто раз — и уже на крыше.

Тогда его пытались отловить Дадли и его дружки. И ЖЕЛАНИЕ помогло Гарри избежать колотушек. Наверное, как раз этот случай мог бы сойти за подвиг Супермена, если бы не одно «но»: слезать с крыши было жутко страшно, и Гарри чуть не упал со скользкой пожарной лестницы. Что это за подвиги такие, от которых сам же страдаешь?

Тётя и дядя боялись его, Гарри это очень чётко понял, подслушивая их вечерние разговоры. Он и сам теперь боялся себя-прежнего.

А ещё Гарри боялся тех людей, которых тётя Петунья называла «ненормальными». «Помнишь, Вернон, как тот ненормальный Блэк уронил наш красивый свадебный торт? Ещё и хохотал при этом, мерзавец!» «Твоя сестра тоже смеялась, Петти… хотя грех так говорить о мёртвых, но я был готов свернуть ей шею», — ворчал в ответ дядя Вернон. «Она тоже была ненормальной, — со слезами в голосе отвечала тётя. — Видит бог, Вернон, я бы всё на свете отдала, лишь бы в моей семье не рождалось… такое. Если бы родители послушали меня и запретили Лили ехать в ту школу! И дружить с тем мальчишкой! Если бы мы уехали куда-нибудь далеко, как я просила, как я умоляла…» «Но, Петти, — ворчание дяди Вернона сменило тон, став чуть ли не мурлыкающим. — ведь тогда бы ты не встретила меня…» При этих словах Гарри смущённо отступил от дверной щели и постарался как можно бесшумнее сбежать в свою комнату.

Очень безрадостная складывалась картина.

Гарри вытащил тетрадку из-под подушки и уселся на кровати по-турецки, положив тетрадь перед собой, а одеяло накинул на плечи — несмотря на то, что в комнате было тепло, даже душновато, его пробирал озноб. Он всё сделал правильно, именно так, как советовал учёный старичок в телепередаче: записал всю плохую информацию, которую узнал. Дело осталось за малым — нужно порвать тетрадку на кусочки и выбросить. И не думать про это больше.

— Я не смогу не думать, — прошептал Гарри, разглядывая зелёную обложку тетради. — И дядя с тётей… то есть, папа с мамой — они тоже не смогут. И он… он тоже будет думать… он тоже что-то знает.

Гарри в отчаянии накрылся одеялом с головой. Почему ЖЕЛАНИЕ, сделав его Дадли Дурслем, не убило настоящего Дадли?! Он должен был вообще исчезнуть, а не становиться Гарри Поттером! Теперь Дадли стал этим самым дурацким Суперменом, а если учесть, какие странные вещи творились, пока Гарри был в своём теле, теперь, значит, и Дадли так сможет? Ну конечно сможет! Ведь летали же тогда по воздуху ножи и вилки… и окно разбилось. Теперь Дадли может сотворить всё, что угодно. Обжечь его, например. Или маму. Или их всех…

Гарри немного успокоился, вспомнив, что сегодня Дадли уедет. На целый год, до следующего лета. Хотя это пока не точно, может, только до Хэллоуина. Родители об этом разговаривали перед сном.

— Хочу, чтобы он уехал и больше никогда не возвращался, — сжав кулаки и зажмурившись, торопливо зашептал Гарри. — Я хочу! Пускай сбудется! Я буду самым хорошим! Я буду слушаться маму и папу! Я всегда, всегда буду самым хорошим! Пусть всё будет так, как сейчас! Я — Дадли Дурсль! Это мой дом и моя семья! Это я! Пусть он исчезнет…

Кто может точно сказать, каким таинственным способом меняется облик окружающей нас реальности? Играет ли роль горячее желание человека или все мы — лишь марионетки, подвешенные за ниточки в руках неведомых высших сил? Как бы то ни было, Гарри шептал своё ЖЕЛАНИЕ в полной уверенности, что оно сработает. Пусть он даже теперь в теле Дадли, который уж точно ничего странного никогда не творил.

Последующие события стали началом больших изменений в жизни Гарри — хотя сам он об этом пока что и не подозревал. Но, видимо, не всё в наших реалиях зависит только от прихотей высших сил, ох, не всё…

Первым, незначительным на первый взгляд, эпохальным событием в новой жизни Гарри стало то, что он решил не уничтожать тетрадку с перечнем своих бывших странностей. В поисках места, куда бы её спрятать, Гарри отбросил одеяло и сполз с кровати. Кстати, кровать… Под ней было много места, и прежний владелец комнаты запихивал туда всякое барахло. Гарри, когда наводил порядок в своей — своей, да! — спальне, выгреб из-под кровати такую гору фантиков от конфет, упаковок от снеков и прочего мелкого сора, что пришлось принести специально для этой горы мусорный пакет. Избавившись от хлама и пыли под кроватью, Гарри, недолго думая, запихал в освободившееся пространство спортивную сумку Дадли — со спортивной формой, боксёрскими перчатками и прочими непонятными спортивными же штучками. Заниматься боксом Гарри совершенно не хотел, его в дрожь бросало от одной мысли, что его будут бить — пусть и кулаками в перчатках. Это всё равно больно! Повезло, что в эти дни у Дадли не было тренировок — Гарри это узнал из специального календарика на письменном столе. Дадли отмечал даты занятий красными кружочками — будто праздники какие-то! — и следующий кружочек приходился на первый понедельник июля. Ещё уйма времени! Гарри планировал что-нибудь придумать: упасть, например, и вывихнуть ногу — понарошку, конечно же, не совсем же он дурак. Тогда его пожалеют и не отправят в спортивный зал. А потом можно будет придумать что-то ещё, и окончательно отвязаться от ненавистного бокса.

Вот эту-то сумку Гарри вытащил из-под кровати и собирался уже сунуть в боковой карман тетрадку — чтобы потом запихать сумку обратно и поглубже. Но внезапно Гарри вспомнил, как Дадли кинулся на него тогда, в первый день, на лестнице. И как далеко отлетел от простого тычка в грудь. Наверняка бы укатился по ступенькам вниз и сломал себе шею, если бы его не подхватили папа с мамой. И всё это даже не от удара, а от простого тычка…

— Я теперь сильный, — медленно, словно пытаясь убедить кого-то (или же самого себя?), проговорил Гарри. — Я же теперь чертовски сильный… нет, дьявольски сильный! Значит, я смогу… я смогу…

Гарри не умел драться. Но Большой Дэ — умел. Если у Дадли в его теле получается творить… странности, то, получается, Гарри с телом Большого Дэ — тоже сможет? Сможет ударить кого-нибудь, если нужно? Сможет заниматься боксом? Сможет… Да! Надо, наверное, попробовать…

Гарри торопливо извлёк из сумки боксёрские перчатки и натянул на руки. Встал перед зеркалом — немного забавный от сочетания полосатой пижамы и чёрных боксёрских перчаток, лохматый со сна, но всё равно очень крепкий и высокий. Таким Гарри себе очень нравился. И нечего тут ухмыляться — он сможет!

Гарри дёрнул левой рукой, изображая хук — Дадли часто употреблял всякие спортивные словечки, когда болтал с дружками, и не упускал возможности продемонстрировать, какой удар как наносится. К немалому удивлению Гарри, у него получилось! Почти так же резко и круто, как у Большого Дэ. Оно работает! То, про что подумал Гарри, но не знал, как назвать — это всё работало! Его новое тело само знало, как что делать! Ура! Воодушевлённый Гарри запрыгал перед зеркальной дверцей шкафа, молотя воздух кулаками в боксёрских перчатках. Он умеет! У него получается! Йух-ху!

— Вот это я понимаю — тренировка с рассвета, — незаметно вошедший Вернон Дурсль похлопал Гарри по плечу. — Отлично получается, сын. Молодец.

— Доброе утро, пап, — немного задыхаясь, сказал Гарри. И тут же встревожился: — Я вас разбудил, да? Шумел?

— Нет, мы с мамой встали рано. Сам знаешь, какой сегодня день. Иди умойся и спускайся вниз. Нам надо всем вместе поговорить… с этим. С Поттером.

Гарри стянул перчатки и бережно повесил их на специальный крючок в шкаф — на прежнее место, откуда он их совсем недавно убрал с глаз долой. Больше не станет убирать. Наоборот, попросит отца прикрепить крючок на стене рядом со столом, и будет смотреть на перчатки постоянно. Он может драться! И даже если Дадли попробует на него сейчас напасть со всеми «странностями», Гарри больше не убежит. А как даст Дадли прямо в нос кулаком! Со всего размаху!

Тетрадку Гарри положил в сумку, на самое дно, и прикрыл сверху спортивной формой. Он потом придумает, куда её спрятать.

Рвать на кусочки и выбрасывать эту тетрадку Гарри передумал. Он больше не хотел забывать, каким странным и пугающим он был раньше. Наоборот, будет вспоминать каждый день. И радоваться, что теперь всё-всё-всё у него по-другому.

* * *

Дадли проснулся примерно в тот момент, когда Гарри наверху полез под кровать за спортивной сумкой. Было светло — дверь чулана стояла распахнутой настежь. Дадли оглядел себя, поднёс к лицу руки и обречённо застонал — ничего не изменилось. Он по-прежнему чёртов Поттер. Почему-то не висит перед глазами уже привычная пелена. Дадли потрогал пальцем переносицу. А, теперь всё понятно. Он же в очках. Странно, что очки не слетели с него, пока он спал.

Светлый дверной проём заслонил тёмный силуэт — Дадли всё-таки пришлось сощуриться, чтобы опознать мать. Да, со зрением у Поттера беда-а-а…

— Проснулся? Вставай, — строго произнесла Петунья Дурсль. — Ступай в душ. Я положила тебе там чистую одежду. Грязную можешь оставить в корзине.

Дадли беспрекословно поднялся и потопал, куда велели. До него только сейчас дошло, что он уже чёрт знает сколько времени расхаживает в одной и той же растянутой футболке и слишком широких штанах. От него, наверное, воняет… фу, точно воняет. Когда он был собой, такого бы просто не могло произойти ни под каким предлогом. Даже режим жёсткой экономии воды и электричества не помешал матери раз и навсегда установить железные правила насчёт поддержания телесной чистоты: всем мыться каждый день утром и вечером, а Дадли после тренировки — ещё и днём. Другой вопрос, что нужно было уложиться в десять минут работы бойлера и строго отмеренное количество галлонов воды. На дурика Поттера этот закон тоже распространялся, и Дадли припомнил, как однажды отец подсчитал, сколько бы они сэкономили на коммунальных расходах без этого приживалы. Личный счёт Дадли к Поттеру рос, как снежный ком. Неизвестно только, когда получится стребовать с него по полной программе.

То ли Дадли уже привык к чужой худобе и выпирающим отовсюду мослам, то ли просто сработала привычка мыться быстро — он сноровисто вымылся, не зависая взглядом на своём отражении в зеркале, мокрые растрёпанные волосы без всякой жалости разодрал щёткой и крепко обмотал голову полотенцем, чтобы хоть немного усмирить Поттеровские патлы. Мать приготовила для него вполне приличный набор одежды — бельё, футболка, носки и джинсы. Всё отстиранное и поглаженное. С размерами мать угадала в ноль, и Дадли с удовольствием натянул на себя нормальную одежду, впервые за эти кошмарные дни чувствуя себя хоть немного собой прежним.

Старая одежда полетела в корзину для грязного белья. Дадли размотал полотеничный тюрбан, с силой провёл по волосам щёткой ещё несколько раз, и вышел из ванной.

— Я… — начала было что-то говорить выглянувшая из кухни мать, но замолкла на полуслове, с неподдельным изумлением разглядывая преображённого племянника. Дадли усмехнулся: Поттер никогда не выглядел так аккуратно, зеркало в ванной тому свидетель. И волосы не торчат, как обычно. Правда, это пока они мокрые. Надо надеть ту кепку с эмблемой их спортивного зала, она плотно обхватывает голову… ему же позволят надеть ЕГО кепку?

Мать больше ничего не успела сказать: на лестнице послышались шаги и голоса. При виде отца, придерживавшего за плечи его отобранное тело с уродом Поттером внутри, Дадли напрягся, готовясь к броску, но тут же опомнился и упрямо сжал зубы. Нет уж. Он больше не будет бросаться на Поттера и родителей, как бешеный волк. А то снова начнёт что-нибудь летать по воздуху, или разбиваться, или он сам грохнется в обморок. Хватит. Как учил тренер: если не удалось победить противника сразу, отступай и обороняйся, а сам жди, наблюдай и анализируй. Отец то же самое говорил, только имея в виду принципы успешного бизнеса. А подвергать сомнению слова двоих самых уважаемых людей в своей жизни Дадли не собирался.

— Уже готов? — окинув Дадли примерно таким же недоверчивым взглядом, как мать, спросил отец. — Идём, у нас мало времени, а нам ещё надо с тобой поговорить.

Разговаривать, как выяснилось, они будут на кухне. Совмещая беседу с завтраком. Дадли был совсем не против: вся слопанная еда уже давно исчезла, и даже напоминаний о себе не оставила. Поттер, помогавший матери расставлять тарелки и наполнять их яичницей с беконом, выглядел бы просто замечательно, останься он собой прежним. Самое занятие для него — прислуживать за столом. Но дурик ловко хватал посуду и столовые приборы руками Дадли, улыбался матери губами Дадли и отвечал на вопросы отца голосом Дадли — и это было невыносимо. Дадли пришлось не просто сжать зубы, но ещё и прикусить ими нижнюю губу — чтобы не начать снова кричать и требовать вернуть себе своё тело.

Не сейчас. Надо дождаться момента, когда они с Поттером останутся наедине. Вот тогда-то…

— Гарри, — после того, как тарелки опустели, а невыносимый Поттер поставил перед каждым чашку с чаем, начал отец, — ты же помнишь, с кем ты вчера встречался? Ну, до того момента, как… как тебе стало плохо?

— Помню, сэр, — кивнул Дадли. — Вы представили меня мистеру Роберту Айзенбергу. Он сказал, что является учителем в школе… я забыл, как она называется… и что ученики зовут его «мистер Айсберг». А потом мне стало плохо, и я больше ничего не помню.

Отец с матерью переглянулись, и, Дадли мог бы поклясться, потихоньку синхронно выдохнули с облегчением. И что это значит?

— Мистер Роберт Айзенберг — мой давний друг, — продолжил отец. — Он согласился приглядеть за тобой, пока мы в отъезде.

— Вы уезжаете? — перебив отца, воскликнул Дадли. Нет-нет-нет, это невозможно, недопустимо! — Куда? Зачем? Когда?!

Он даже не заметил, что выпаливая вопросы со скоростью пулемётной очереди, вскочил со стула. Грозный рык отца: «Сядь немедленно!» ошеломил Дадли и заставил подавиться воздухом, прежде чем замолчать и сесть обратно на своё место.

— Твоей тёте… она серьёзно больна, и ей необходимо… курортное лечение. И мне тоже! И твоему кузену! Поэтому мы уезжаем в Брайтон. А ты отправляешься с мистером Айзенбергом в Сарн Аббакс, графство Дорсет.

— Но разве я не могу поехать с вами? — с отчаянием спросил Дадли. На него уставились сразу три пары округлившихся глаз: Поттер смотрел с ужасом, мать с удивлением, а отец — с негодованием. Это был первый раз, когда Гарри Поттер вот так в открытую выражал своё желание поехать куда-либо с семьёй тёти. Его же ещё в раннем детстве приучили к мысли, что большее, на что он может рассчитывать в плане путешествий — это городской парк Литтл Уингинга. А в остальных случаях его всегда оставляли у миссис Фигг.

Но Дадли про это забыл. Он и так держался из последних сил, чтобы не сорваться. Ему нужно всё вернуть! Своё тело, свою жизнь! А не уезжать в какой-то там Дорсет с каким-то там мистером Айзенбергом! Кстати, где этот Сарн Аббакс? Наверняка в самой глуши, какая-нибудь деревня.

— Не можешь! — припечатал Вернон Дурсль и поднялся из-за стола. — Петунья, помоги ему собрать вещи. Жду тебя в машине, Гарри. И поторопись!

Дадли еле удержался от того, чтобы не застучать по столу кулаком и не затопать ногами по полу. Раньше он частенько проворачивал такие финты, и родители обычно ему уступали. Но полгода занятий боксом и бесед с тренером сделали своё дело: Дадли постепенно отучился от такой манеры поведения и стал гораздо сдержанней. Хотя сейчас ему было уже всё равно, как на его истерику отреагирует горячо любимый тренер. Да тренер и не узнает! Он же теперь не Дадли, он чёртов Поттер! Дадли злобно прищурился и уже собрался со всей силы грохнуть кулаками по столешнице. Пусть его накажут и запрут! Он придумает, как выбраться из чулана и отловить Поттера. Загонит его в угол и пригрозит убить, если не вернёт всё на свои места! Только пусть никто никуда не едет. Не надо!

На плечо Дадли опустилась тёплая рука. Мать стояла рядом с ним и непонятным взглядом сканировала его лицо. Сжатые кулаки Дадли сами собой разжались. Что там сказал отец? Мать больна? Серьёзно больна? Это правда?!

— Идём, Гарри, — позвала Петунья Дурсль. — Я приготовила для тебя чемодан и всё необходимое.

* * *

— М… тётя Петунья… — запнувшись и чуть не оговорившись, проговорил Дадли, когда они с матерью поднялись на второй этаж — чемодан с вещами, приготовленными для поездки в неведомый Сарн Аббакс, находился в маленькой спальне рядом с комнатой Дадли. Его комнатой!.. — Тётя Петунья, вы и вправду… заболели?

Мать обернулась, перестав укладывать в потёртый клетчатый чемодан какие-то сложенные стопками тряпки. Дадли никак не мог определить, о чём же мать думает. Обычно-то он быстро улавливал её настрой, и всегда знал, когда можно продолжать капризничать, а в какой момент лучше остановиться и сказать ей что-нибудь милое. Он умел это делать с самого нежного возраста. Но сегодня утром Дадли не понимал материных взглядов. Она что… боится его?

То есть, конечно же, не его… Она боится Поттера. Немудрено — после того, что творилось на кухне. Дадли вспомнил летающие ножи и невидимое пламя. Это было и в самом деле страшно.

Но… Это ещё и классно было. Круто. Как Поттер это делает?..

— Да, — наконец перестав разглядывать Дадли, ответила мать, и отвернулась обратно к чемодану. — Я больна. Мне нужен морской воздух и покой. Много воздуха и много покоя.

Если Дадли и подумывал о том, чтобы всё-таки закатить скандал и заставить отца отказаться от поездки, то вот прямо сейчас он понял, что не будет этого делать. У матери был такой грустный голос. И глаза покрасневшие, как будто она долго-долго тёрла их руками. Кто угодно мог говорить и думать всякие гадости про Дадли Дурсля, Большого Дэ, грозу всей начальной школы Святого Грогория — но он любил свою маму. И отца тоже любил. И меньше всего хотел, чтобы они болели. Или вообще умерли, как родители Поттера. Даже представить это невозможно — чтобы они умерли!

— Тогда… желаю вам выздороветь на курорте, тётя Петунья.

Мать обернулась к Дадли так резко, что уже закрытый на замок чемодан чуть не упал с дивана. И снова этот непонятный взгляд… ой, она что, плачет?!

— Гарри, я…

— Папа уже сердится! — ворвался в маленькую спальню Поттер и резко затормозил, увидев одинокую слезинку на щеке матери. — Ты… ты что сделал?!

Дадли не ожидал, что трус и тюфяк Поттер — пусть и в его сильном теле — накинется на него. Закреплённые в мозгу на уровне рефлексов движения помогли ему поставить блок и уклониться от быстро мелькавших перед носом кулаков Поттера. И даже провести один ответный удар. Но тот будто не заметил отпора и продолжал скакать вокруг Дадли, воинственно сопя и хмуря светлые, почти незаметные, брови.

— Перестаньте! — окрик матери прозвучал как жалобный вскрик раненой птицы. Дадли отскочил в угол спальни, а Поттер побежал к матери и схватил её за руку. Оба тяжело дышали и бросали друг на друга ненавидящие взгляды, но Петунья выглядела такой огорчённой и измученной, что продолжать драку им уже не хотелось.

«Потом. Я всё равно тебя достану, урод», — мысленный посыл Дадли Поттер понял прекрасно и без всяких слов, произнесённых вслух. И нехорошо усмехнулся в ответ. Дадли это не смутило. Он был уверен, что рано или поздно они сойдутся в настоящем бою. И Дадли победит. Никаких сомнений. А пока…

Если мать на самом деле больна, что подтверждает её нездоровый вид и слёзы, нужно просто подчиниться. Выждать. Подумать как следует. И напасть, когда Поттер расслабится и потеряет бдительность.

Он же не на всю жизнь уезжает из дома. Недели на две — больше на курортах не отдыхают, и так житьё там влетает в копеечку, Дадли помнил, как отец про это рассказывал. Две недели Дадли может подождать. Главное, чтобы мать выздоровела.

— Выздоравливайте, тётя Петунья. До свидания. Пока… кузен, — Дадли ещё раз пристально посмотрел на Поттера, обещая ему все кары небесные при встрече. Поттер отвернулся и прижался боком к матери, изображая преданного сыночка. Вот урод! Дадли подхватил чемодан, оказавшийся неожиданно тяжёлым, и вышел из маленькой спальни.

* * *

— Пригрозил ему тем, что отправишь в психушку, как я советовал? — Роберт Айзенберг задержался на платформе, чтобы переговорить с Верноном Дурслем с глазу на глаз. Молчаливый и покорный Гарри Поттер уже обживался в купе — ехать предстояло долго, и Роберт раскошелился на дорогие билеты. Впрочем, платил всё равно не он — и как раз об этом Роберт хотел окончательно договориться с другом Верноном.

— Нет, Петунья была против, — поморщился Вернон. — Придумала соврать мальчишке, что, дескать, она больна и поэтому мы семьёй едем на курорт. А ты просто приглядишь за ним в это время. Вроде как угрозами мы его только озлобим, а так-то он жалостливый и точно не будет кочевряжиться.

— Добрая она у тебя, — задумчиво протянул Роберт. — Даже не знаю, хорошо ли это. С такими, как её племянник, нельзя расслабляться ни на секунду. Ну ничего. Теперь я им займусь. По струнке будет ходить. Вернон, всё в силе? Я собираюсь прикупить акции на бирже и уже известил своего брокера.

— Получишь всю сумму до конца этой недели, — пообещал Вернон Дурсль. — Надеюсь, что твоё обещание тоже в силе, не так ли?

— Вы не увидите мальчишку до следующего лета, — широко улыбнулся Роберт Айзенберг, но улыбка только раздвинула его тонкие губы, взгляд же остался холодным и пристальным, как у снайпера. — А когда увидите — не сразу узнаете. Я отработаю каждый заплаченный мне фунт, Вернон, слово чести.

— Уж надеюсь, — проворчал Вернон Дурсль и пожал Роберту руку. Пусть только попробует не отработать! На сумму, которую школьный приятель запросил в качестве оплаты за то, чтоб Гарри Поттера без судебного постановления и согласия от органов опеки определили в школу для неисправимых подростков с криминальными наклонностями, можно купить неплохой деревенский домик с садом в придачу, не то что пакет акций! Вернону пришлось опустошить тщательно собираемую кубышку и попрощаться на время с мечтой о расширении фирмы. Да и про новую машину лучше пока не думать, Чтоб не расстраиваться.

Но никакие деньги, вещи или автомобили не компенсируют их здоровье, что телесное, что душевное, а Петунья чуть не слегла на самом деле после всех выкрутасов Поттера. И Дадли ходит взвинченный. А сам Вернон за несколько дней уговорил уже две бутылки бренди, не считая того вина, что было выпито за обедом с Робертом. Это уже нехороший показатель! Обычно бутылки бренди Вернону Дурслю хватало на три недели, а то и на месяц. Так и алкоголиком стать можно! Так что, чёрт с ними, с деньгами. Заработает. Лишь бы больше не страдать от ненормального мальчишки с его пугающими непонятными способностями, и чтоб семья была в порядке.

Резкий одиночный свисток возвестил о том, что до отправления поезда осталась одна минута. Роберт Айзенберг легко взлетел по ступенькам в тамбур своего вагона и молча кивнул Вернону, прощаясь. Вернон тоже ответил кивком и зашагал прочь с платформы.

Он не увидел, как из вагонного окна ему вслед тоскливо смотрит Дадли — так и не признанный отцом и матерью, запертый в чужом теле, искренне переживающий за якобы больную мать и напряжённый от соседства с «мистером Айсбергом» — тот по-прежнему вызывал у Дадли безотчётный страх, хотя вёл себя вполне доброжелательно и корректно. Да и как Вернон Дурсль мог увидеть глядевшего ему вслед мнимого Гарри, если он уходил с платформы без оглядки и чуть ли не бегом?

Поезд залязгал, дёрнулся, мимо окон поплыли, оставаясь позади, провожающие, столбы с вокзальными табло, стены депо. Дадли, не отрываясь, смотрел в окно. Роберт Айзенберг, расположившийся напротив Дадли, открыл свою небольшую дорожную сумку, вытащил из неё толстую книгу с множеством закладок и погрузился в чтение, не обращая больше на своего юного спутника ни малейшего внимания.

Поезд прибыл по месту назначения глубокой ночью, и мистер Айзенберг довольно-таки бесцеремонно растолкал крепко спавшего Дадли. Не дав ему толком проснуться, мистер Айзенберг скомандовал: «На выход с вещами, живо!» и первым выскочил за дверь со своей сумкой. Поспешность была оправдана: поезд стоял на этой станции всего несколько минут и тронулся, стоило только Дадли выкинуть на платформу чемодан и неуклюже спрыгнуть самому.

Потом была долгая поездка на машине, в которой Дадли снова умудрился задремать — хотя автомобиль временами нещадно трясло на дрянной дороге и клетчатый чемодан больно стукал Дадли по ногам, подпрыгивая, словно живой. Предрассветную темноту разбавлял только свет фар, и Дадли, на мгновения открывая глаза, видел лишь какие-то пустоши и редкие кустарники по краям дороги. Кажется, он не ошибся в предположениях, и Сарн Аббакс, в котором Дадли предстояло жить под присмотром Роберта Айзенберга, пока родители в отъезде, и в самом деле — деревня в глуши. Вот он вляпался…

Предположения Дадли превратились в уверенность, когда дорога стала ровнее, а вдоль обочин потянулись заборы, за которыми угадывались очертания одноэтажных домов с покатыми крышами и кроны фруктовых деревьев. Дадли сел поудобнее и принялся гадать, в какую из этих лачуг его везут. Однако машина промчалась по деревенской улице, не останавливаясь, и покатила дальше, оставив спящие домики позади.

— Мистер Айзенберг, — недоумевающий Дадли решился нарушить молчание, царившее в салоне автомобиля, — а куда мы едем?

Роберт Айзенберг повернулся всем корпусом и растянул губы в улыбке, не торопясь отвечать на вопрос Дадли. Он вовсе не выглядел пугающим, этот «мистер Айсберг», и улыбался вроде вполне дружелюбно, но Дадли поёжился от невесть откуда взявшегося холодка, проникшего под одежду.

— Ты же знаешь, что я учитель, Дадли. Я живу при своей школе. И ты теперь будешь жить там же.

— Понятно, сэр, — вежливо кивнул Дадли и сам себе пообещал, что больше не будет ничего спрашивать у своего жутковатого надзирателя. Он так смотрит, просто бр-р-р. Как на лягушку, которую собрался препарировать. Дадли слышал про такое в школе: ребята в старших классах на уроках естествознания резали лягушек и мышей, чтобы посмотреть, как они устроены. Тогда Дадли было интересно, и они с Пирсом сразу договорились, что встанут в пару на таком уроке, как только поступят в Академию Смелтингс. Но, оказывается, чувствовать себя вот такой вот лягушкой для препарирования очень противно.

В какой же школе работает «мистер Айсберг», если до неё приходится добираться так долго? Он же что-то говорил… Школа Святого Бурбуса? Нет, Брукуса, кажется. И для кого эта школа? Для фермерских детишек? Дадли, как истинный житель Литтл Уингинга, мнившего себя сателлитом Большого Лондона, с презрением относился к детям тех, кто занимался всяким сельским трудом. Ну и, соответственно, к их родителям, не нашедшим занятия лучше, чем ковыряться в земле и выращивать свиней. Хотя, как говорил отец: «Кому-то же нужно это делать». Хорошо, что ему, Дадли Дурслю, не придётся заниматься подобным — он пойдёт по стопам своего отца, успешного бизнесмена… Тут машину встряхнуло, Дадли подкинуло на сиденье и он больно прикусил нижнюю губу. И тут же автомобиль резко свернул — Дадли, смаргивавшего невольные слёзы боли, прижало к дверце, и в оконном стекле он уловил своё нечёткое отражение: очки, тёмные лохмы, острый подбородок. Как он мог забыть… Он же всё ещё — чёртов Поттер.

— Прибыли, мистер Айзенберг, сэр, — почтительно произнёс водитель, с самой станции молчавший как рыба. — Ещё будут распоряжения?

— На сегодня свободен, Уильямс, — отозвался Айзенберг. — Завтра как обычно.

— Слушаюсь, сэр.

Дадли с немым изумлением выслушал этот короткий диалог. Водитель обращался к «мистеру Айсбергу» как к какому-то… армейскому командиру. А тот отвечал с чётко прозвучавшими металлическими нотками в голосе — по представлению Дадли, именно так и разговаривали военные. Куда он попал?! И кто такой, чёрт его возьми, этот мистер Айзенберг?!

Занятый нахлынувшими мыслями, Дадли замешкался, пока вылезал из машины, и не сразу сообразил, что тёмная громада, взметнувшаяся вверх не меньше, чем на пять этажей — это и есть школа. Вначале он подумал, что это какая-то гора! В уже просветлевшем рассветном воздухе угадывались очертания не только большого здания, но и высокого забора вокруг него. Забора, обтянутого по верху какими- то… проводами? Дадли не очень хорошо разглядел, всё-таки у Поттера отвратительное зрение. Айзенберг дождался, пока Дадли вытащит свой чемодан и встанет прямо, затем подошёл вплотную и неожиданно сильно сжал пальцами плечо Дадли.

— Добро пожаловать в школу Святого Брутуса, Гарри. Уверен, ты проведёшь время здесь с пользой для себя, — с этими словами Айзенберг дёрнул Дадли за плечо и потащил за собой к воротам в заборе — те как раз приоткрылись ровно настолько, чтобы через щель мог беспрепятственно пройти не слишком толстый человек. Послушно шагая рядом с Айзенбергом — попробуй-ка не подчинись, у этого типа реально железные пальцы, точно останутся синяки на плече! — Дадли поднял глаза кверху и прищурился, силясь разглядеть, что же это за провода тянулись по верху сплошного каменного забора. Понимание пришло не сразу, ведь до сегодняшнего утра Дадли видел такое только в фильмах, но ни разу в реальности.

По верху высокого каменного забора, окружавшего странную школу Святого Брутуса, в три ряда тянулась туго натянутая колючая проволока.

* * *

Широкий, вымощенный каменными плитами двор Дадли преодолел всё так же на буксире у «мистера Айсберга». Оглядеться он не сумел — были слишком занят тем, что смотрел себе под ноги: неровно подогнанные плиты изобиловали коварными щелями и вздыбленными краями, об которые так легко было споткнуться. А вот массивную входную дверь Дадли разглядел в подробностях — перед ней пришлось стоять несколько минут после того, как Айзенберг нажал на кнопку звонка и назвал своё имя. Такие двери, наверное, бывают только в каких-нибудь банковских хранилищах или потайных бункерах — тяжеленные, обшитые металлическими пластинами. Действительно, очень странная школа… А колючая проволока на заборе — это что, защита от лесных хищников? Дадли тут же отверг эту мысль: какие лесные хищники, они же ехали через какие-то пустыри, там и деревьев никаких не было, не то что леса! Тогда зачем «колючка»? Что-то с этой школой Святого Брутуса явно не так…

Дверь открылась так же, как ворота — ровно настолько, чтобы в щель протиснулся один человек. Дадли пришлось прижать чемодан к груди, иначе тот перегородил бы ему дорогу.

Гулкий пустой холл отозвался на шаги вошедших глуховатым эхом. В углах под потолком тускло светили лампы. Дадли озирался вокруг, всё больше впадая в ступор: на школу это место походило меньше всего. Серые стены, серый пол, редкие окна с какими-то неправильными стёклами. Плохое зрение в очередной раз подвело Дадли, и он никак не мог понять, что в оконных стёклах его так напрягает. Да и видно было так себе: ещё толком не рассвело.

В холл спускалось несколько лестниц с разных сторон. По крайней правой быстро сбежал какой-то человек и торопливым шагом приблизился к Айзенбергу и Дадли.

— Роберт! — в голосе незнакомца слышались одновременно тревога и облегчение. — Как хорошо, что ты так быстро вернулся! Это что, новенький? А, неважно! Кеннард опять учудил, тебе ещё не сообщили?

— Сколько на этот раз? — спрашивая, Айзенберг продолжал неторопливо шагать через холл, направляясь к центральной лестнице. Дадли, понятное дело, шёл следом, снова взяв чемодан за ручку, как полагается. Очень хотелось остановиться и потереть плечо — оно ныло от стальных пальцев «мистера Айсберга». Но Дадли не рисковал отставать от Айзенберга. Ему очень не понравилось, что этот встретивший их человек — довольно-таки молодой на вид мужчина, одетый в строгий серый костюм и белую рубашку — назвал его, Дадли, «новеньким». В каком это смысле — «новенький»?!

— Трое. Джеймисон в лазарете, Смитти и Варковиц легко отделались, синяки и порезы, но я попросил Грегори подержать их в изоляторе. А то получится как с Майклом…

— Кеннард отсидел в карцере?

— Да, конечно. Ты же разберёшься, Роберт? — Дадли мысленно усмехнулся, услышав заискивающие нотки в вопросе «серого костюма». Так к нему подлизывался Пирс, когда кто-нибудь из однокурсников толкал Полкисса или говорил ему что-нибудь обидное. «Ты же разберёшься, Большой Дэ? А то эти малявки забыли, кто хозяин в школе!» Интересно, Пирс поймёт, что Большой Дэ — больше не Большой Дэ, а придурок Поттер? Всё-таки лучший друг, должен же он хоть что-то заподозрить… Погрузившись в свои мысли, Дадли больше не смотрел по сторонам и не слушал, о чём говорят идущие впереди него взрослые. Очухался только тогда, когда его снова взяли за плечо и завели в какую-то комнату.

После тусклого освещения в холле и на лестнице лампы, вспыхнувшие под потолком комнаты, показались Дадли ослепительно яркими. Пришлось даже зажмуриться на мгновение, прежде чем открыть глаза и оглядеться.

Комната напоминала кабинет директора в школе Святого Грогория, куда Дадли захаживал не так уж редко — в основном, в сопровождении родителей, когда какой-нибудь из побитых хлюпиков жаловался на Большого Дэ и Ко своим родителям, и те поднимали крик, требуя «разобраться с хулиганами». Дадли никогда не боялся ходить к директору, прекрасно зная, что никто его там не накажет. Просто придётся выслушать долгие и нудные нотации, а потом изобразить искреннее раскаяние и пообещать, что «они больше не будут». Всерьёз Дадли опасался только отца, но Вернон Дурсль, выслушав объяснения сына, обычно одобрял его действия. А что, кто научит малышню уважать силу, если им вовремя не вправить мозги? Единственный раз, когда отец не просто разозлился на Дадли, но даже наподдал ему как следует — это когда они с Пирсом и Деннисом затолкали и довели до слёз ту девчонку, Амелию Фишер. «Бить женщину — последнее дело, после такого ты не можешь называть себя мужчиной, — гневно распушив усы, бушевал тогда отец. — Я разочарован в тебе, Дадли! Разве так я тебя воспитывал?!» Дадли на ту пору исполнилось семь лет, и он ещё не был таким высоким и сильным, как сейчас. А дылда Фишер возвышалась над ним как башня, что уж говорить о мелком тощем Полкиссе! И вообще, она первая начала обзываться! Но отец не слушал оправдания Дадли и так отсыпал горячих… Дадли неосознанно потянулся рукой потереть зад, занывший от воспоминаний, но тут же опомнился и опустил руку. Не время уходить в свои мысли. Зачем его сюда привели? Он так устал с дороги и мечтает только лечь куда-нибудь и поспать. Где он будет жить? В этом кабинете? Но ведь тут даже дивана нет, не говоря уже о кровати.

— Присаживайся, Гарри, — Айзенберг указал рукой на стул, стоявший напротив стола, заставленного аккуратными стопками каких-то папок. Сам он обошёл стол и устроился в кресле. Ну точь-в-точь как директор в Святом Грогории. Даже руки в замок сцепил и положил на столешницу перед собой похоже — кажется, сейчас Дадли придётся выслушать что-то нудное и скучное. Какие-нибудь правила поведения в этой странной школе. Дадли поставил чемодан рядом со стулом и уселся так, как учила мать — выпрямив спину и чинно сложив руки на коленях. Да-да, он воспитанный мальчик и очень, вот просто очень послушный. Весь внимание.

— Наверное, ты теряешься в догадках, куда я тебя привёз? — Роберт Айзенберг смотрел на Дадли насмешливо, всем своим видом показывая, что его ничуть не обманула показная благопристойность позы мальчика. — Это школа Святого Брутуса, Гарри. Специализированное образовательное учреждение для детей с неискоренимыми криминальными наклонностями. Здесь живут и обучаются те, кто в силу возраста не подлежит заключению в тюрьму, но и оставлять их на свободе общество не может. Потому что все дети здесь — преступники. Пока тебе всё понятно?

— Да, сэр, — Дадли наконец-то сообразил, что его так смущало в окнах в холле школы. Они показались ему будто бы расчерченными на квадратики, и теперь он понял, что это такое. Решётки. На тех окнах не дефекты стёкол и не разводы грязи — это решётки. Школа для детей-преступников… И он будет жить здесь?!

— Тебе сказали, что ты будешь под моим присмотром только то время, пока твои родственники отдыхают на курорте, — между тем продолжил Роберт Айзенберг. — И это правда. Но только частично. Прежде чем мы продолжим нашу беседу, — с этими словами Айзенберг вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенные бумаги и принялся их разворачивать, — я покажу тебе кое-что. Придвинься ближе.

Дадли придвинул свой стул вплотную к столу. Нехорошее предчувствие заворочалось внутри него, заставляя чаще биться сердце.

— Это выписка с отдельного банковского счёта Петуньи Дурсль, твоей тёти и законного опекуна, — демонстрируя Дадли лист бумаги официального вида, проговорил Айзенберг. На листе была таблица с цифрами. Дадли неплохо ладил с точными науками, — в отличие от лабудени вроде литературы, истории и всяких там географий и ботаник, — поэтому сообразил, что именно ему показывает Айзенберг. Вот графа «приход», вот «расход», всё ясно. У матери есть отдельный банковский счёт? Вроде бы отец объяснял ему, что у них с матерью счёт общий и есть ещё один, специально для Дадли — на его обучение. А это тогда что за деньги? Такие небольшие суммы…

Поняв по виду Дадли, что он вник в суть документа, Айзенберг продолжил:

— Это деньги, которые Петунья Дурсль получает от службы опеки на твоё содержание. Как полному сироте, тебе полагается социальная выплата вплоть до твоего совершеннолетия. Петунья предоставила данные с самого начала выплат по текущий момент. Пока всё понятно?

Дадли кивнул.

— Теперь смотри сюда, — Айзенберг развернул следующий лист. Там тоже была таблица из двух столбцов — в правом был текст, набранный мелким шрифтом, в левом — цифры. — Эту таблицу Вернон Дурсль составил лично, суммируя все средства, потраченные на тебя за то время, которое ты провёл в доме своего опекуна. Сюда вошло всё, вот, читай: первой графой идут затраты на оформление документов на тебя. Вернон мне сказал, что тебя подбросили на крыльцо их дома без метрики о рождении и вообще без всего. Затем вторая графа: ребёнком ты довольно часто болел, получал разные травмы. Тебя возили в больницы и покупали лекарства. У твоей тёти сохранены все больничные счета и аптечные чеки, если сейчас ты мне не поверишь — сможешь перепроверить, когда вернёшься домой. Прочитал? Смотрим дальше: затраты на твою одежду. По словам твоей тёти, одежда на тебе буквально сгорала. Ей приходилось без конца штопать и ставить заплатки. Когда твой кузен тебя перерос, Петунья нашла выход из положения — начала одевать тебя в те вещи, которые стали малы Дадли. Это немного уменьшило расходы, но всё равно оказалось каплей в море. Идём дальше: по твоей вине было сломано и выведено из строя много вещей. В частности, пять раз разбивалось кухонное окно. По одному разу — окна в гостиной и спальне твоего кузена. Из-за твоей неосторожности начиналось возгорание, портившее мебель, шторы и даже полы, их потом пришлось перестилать во всём коридоре второго этажа. О разбитой посуде, треснувших зеркалах и прочих хрупких вещах даже можно не упоминать — за восемь с половиной лет твоего пребывания в доме опекуна было столько заново куплено, и не по одному разу, что впору открывать посудную лавку. Ты хорошо видишь цифры во втором столбце? Это совокупная сумма всех затрат на ремонты после того, как ты что-то ломал.

— Я понял, сэр, — Дадли предполагал, конечно, что житьё Поттера в их доме влетает отцу и матери в копеечку — сам же недавно вспоминал, как отец сетовал на лишние фунты в счетах за воду и электричество, но совершенно не ожидал, что суммы затрат окажутся четырёхзначными. Чёртов Поттер! И это ещё не итоговая сумма…

— Кроме того, Вернон включил затраты на лечение членов семьи, пострадавших по твоей вине. У Петуньи есть все справки с описанием травм, счета за лечение, рецепты лекарств и чеки. Она очень аккуратна и дотошна в плане сохранения документации, — неожиданно сделал комплимент матери Айзенберг, и Дадли, несмотря на то, что пребывал в шоке от увиденного и услышанного, не смог не улыбнуться в ответ на одобрительную улыбку «мистера Айсберга». Да, его мать очень умна. Почти как отец. Недаром же отец её выбрал!

— Ты улыбаешься, как будто я сказал что-то приятное для тебя, — Роберт Айзенберг подозрительно уставился на Дадли, а тот внутренне запаниковал, потому что действительно повёл себя как идиот — ведь для того, кем он стал, Петунья Дурсль вовсе не любимая умная мамочка, а злобная тётка! Дадли поспешно стёр улыбку с лица и постарался скукситься посильнее, будто вот-вот заревёт. — Да, именно так ты и должен реагировать, Гарри. Ведь то, что твоя тётя сохранила все эти документы, означает только одно…

Роберт Айзенберг положил бумаги перед собой и что-то быстро нарисовал в них ручкой. Потом снова поднял так, чтобы Дадли увидел. Оказалось, Айзенберг обвёл кружочками две суммы — то, сколько денег поступило на банковский счёт Петуньи Дурсль из службы опеки, и то, сколько семья Дурслей израсходовала на Гарри Поттера. Да, за восемь с половиной лет.

Дадли сглотнул. Трёхзначное число против солидного пятизначного выглядело примерно так же, как замухрышка Поттер против здоровяка Вернона Дурсля.

— Ты в неоплатном долгу перед своими тётей и дядей, Гарри, — проникновенно проговорил Роберт Айзенберг. — И это я молчу про моральный долг. В материальном отношении тебе в будущем придётся работать как проклятому и отдавать им всё заработанное, чтобы компенсировать затраченные на тебя деньги. А знаешь ли ты, мальчик, что такое деньги, вложенные в ребёнка? Это рулетка. Ребёнок может погибнуть, сбежать из дома, рассориться с родителями и оборвать с ними все связи — и вложенные деньги просто пуф, — Айзерберг изобразил руками, как разлетаются во все стороны искры от этого самого «пуф», — и исчезают в никуда. Родители всегда рискуют, вкладываясь в своих детей. А в твоём случае рискуют даже не твои родители, а твоя тётя и её семья. Как думаешь, к чему я всё это тебе говорю?

— Я… я должен быть благодарным ма… тёте Петунье и дяде Вернону, сэр, — запинаясь, пробормотал Дадли. — Должен постараться беречь одежду, не ломать вещи и… и не вредить им. И вернуть долг, когда стану взрослым.

— Всё верно, — Роберт Айзенберг аккуратно сложил листы с цифрами и сунул их обратно во внутренний карман пиджака. Встал из-за стола, подошёл к двери. Дадли услышал, как щёлкнул замок. «Мистер Айсберг» запер дверь на ключ? Зачем?

— Оказывается, ты совсем неглуп, Гарри, — Айзенберг снова опустился в своё кресло и сцепил руки в замок. — Но то, что ты сказал… Этого недостаточно.

— А что я должен сделать ещё… сэр? — Дадли почувствовал, что ему снова становится зябко. Как тогда, в его спальне — когда «мистер Айсберг» подошёл совсем близко.

— Твои тётя и дядя… и кузен Дадли… они уже довольно пострадали от твоей… неосторожности. Скажи, пожалуйста, ты осознаёшь, что ты, мягко говоря, опасен для окружающих?

Дадли мигом припомнил летающие по воздуху ножи и вилки, рассыпающееся на осколки кухонное окно и невидимое пламя, лизавшее его тело. Отца тогда тоже обожгло…

— Да, сэр, — прошептал Дадли внезапно онемевшими губами. — Я… я опасен.

— А ты знаешь, что вещи, которые с тобой происходят — вовсе не такая уж редкость?

— Что? — вскинулся Дадли. Есть ещё такие ненормальные, как Поттер? Ещё кто-то умеет бить стёкла и заставлять предметы летать непонятно какой силой?!

— С разными людьми происходит много чего необъяснимого с точки зрения здравого смысла. Невежи называют это дьявольщиной или чудесами — смотря что кому повезёт увидеть. Или напротив, не повезёт, — Айзенберг не сводил с Дадли прищуренных глаз, и Дадли мёрз всё сильнее. — Но так думают именно что невежи, Гарри. Есть специальные научные учреждения, где изучают такие явления и людей, которые их совершают. Тебе ничего не говорит аббревиатура МИ-6?

Дадли вздрогнул. Ещё как говорит! Отец часто рассуждал на тему забастовщиков и террористов — особенно после просмотра вечерних новостей — и Дадли всегда с удовольствием слушал его тирады, хотя иногда мало что понимал. Про государственную антитеррористическую службу отец всегда говорил с уважением и даже некоей завистью — наверное, тоже когда-то мечтал там служить, носить мундир с погонами, а не заниматься мелким бизнесом. Защитники короны и победоносные рыцари из МИ-6 боролись с террористами всех мастей и неизменно побеждали — так говорили в новостях. Террористов ловили, отдавали под суд и сажали в тюрьмы. И правильно! Ведь террористы — это отморозки, которые устраивали уличные беспорядки, избивали мирных жителей и поджигали их дома. Поджигали дома…

Айзенберг только что показывал ему бумаги, где было написано чёрным по белому, что Поттер поджигал мебель у них дома. Шторы. И пол. Дадли не помнил, чтобы у них вёлся ремонт, наверное, был тогда совсем маленьким. Как и чёртов Поттер. Значит, он умел это делать уже тогда… А раз он умеет поджигать… и заставляет летать вилки с ножами… и бьёт окна… значит, он… значит, чёртов Поттер… который отнял у Дадли его тело, а своё, вместе с непонятной силой, отдал Дадли… он, значит… нет, не может быть!

Видимо, весь мыслительный процесс в последовательности своих стадий отчётливо отразился у Дадли на лице, поэтому Айзенберг даже не шелохнулся, когда Дадли вскочил со стула, уронив чемодан, и кинулся к двери. Без толку дёрнув несколько раз дверную ручку, Дадли обернулся и закричал:

— Выпустите меня отсюда! Я не террорист! Вы не имеете права!

— Никто и не говорит, что ты террорист, Гарри, — с некоторой даже ленцой отозвался Айзенберг и кивнул на покинутый Дадли стул. — Сядь обратно, пожалуйста. Ты неплохо держался до этого момента. Может, попробуешь выслушать до конца всё то, что я хочу тебе сказать?

Дадли пришлось вернуться и снова сесть на стул. Дверь заперта, а этими худыми Поттеровскими руками он точно не сломает замок, не говоря о том, чтобы проломить дверное полотно.

— Твои тётя и дядя не считают тебя террористом, Гарри, — вкрадчиво начал Айзеньерг, шаря глазами по расстроенному лицу Дадли. Казалось, «мистер Айсберг» чего-то ждал, но Дадли не мог взять в толк — чего именно. — И ты, видимо, плохо понял то, что я сказал. Да, МИ-6 занимается внутренней безопасностью нашей страны и поимкой террористов, но мы ведь говорили с тобой о необъяснимых явлениях и необычных людях… Есть целые специальные лаборатории, Гарри, в которых изучают таких людей. Секретные лаборатории, ты понимаешь, да? И тех людей, кто попал в такие лаборатории, больше никто никогда не видел…

— Но я же… — начал Дадли и поражённо замолчал. Он вспомнил, как совсем недавно ботаник Перкинс, сынок полисмена, болтал на перемене про такие секретные лаборатории. И про Супермена. Дескать, если бы Супермен был по-настоящему, его бы мигом отловили и разделали на фарш в такой лаборатории — чтобы разобраться, как у него получается летать и драться с целой толпой. Потому что это очень важные свойства для армии, и если удастся понять, как оно всё работает… Получается, его тоже могут забрать в такую лабораторию и разрезать на части, чтобы понять, как Поттер заставляет вещи летать?! Но это же тело Поттера! Это его должны забрать в лабораторию и резать! А он — Дадли! И мать с отцом никогда не позволят его забрать, никому!

— Мне надо домой, — Дадли снова вскочил. — Мне надо обратно! Мне надо к моим… к тёте и дяде! Я должен им сказать что-то важное! Они не могут! Меня нельзя в лабораторию! Я не… Выпустите меня! — Дадли в два прыжка доскочил до двери и бешено затряс дверную ручку. — Выпустите меня отсюда! Я буду кричать! Я… я…

— Здесь хорошая звукоизоляция, Гарри, можешь кричать сколько хочешь — тебя всё равно никто не услышит, — Роберт Айзенберг продолжал сидеть за столом, но теперь он весь напрягся и даже наклонился вперёд, внимательно наблюдая за Дадли. — И дверь ты открыть не сможешь, ключ в моём кармане. К тому же, мы ещё не окончили разговор.

— Не о чем нам больше разговаривать! — Дадли трясло уже не от непонятного холода, возникавшего от близкого соседства «мистера Айсберга», а от злости. — Мне нужно домой! Сейчас же!

— Так открой эту дверь, Гарри, — вкрадчиво предложил Айзенберг. — Открой без ключа… ты же умеешь?

Дадли почувствовал, как его начинает затапливать уже знакомый жар. Сначала потеплело в затылке, потом огненные ручейки побежали за ушами, по шее, опустились на плечи. Дверная ручка в ладони ощутимо нагрелась. Дадли обернулся на ненавистного Айзенберга и увидел, как тот в азартном ожидании приподнялся с кресла и смотрит на него во все глаза.

«Опытные бойцы заставляют своих противников терять голову от гнева, всячески их провоцируют, — вдруг прозвучал в голове Дадли голос тренера. — Могут говорить всякие гадости, выводя из равновесия. Молодые часто на это ведутся и теряют контроль. Показывают свои слабые места, раскрываются. И тут-то их вырубают. Не ведись на провокации, Дурсль. Голова всегда должна оставаться холодной, ум — трезвым. Даже если тебя начнут обзывать, или обзовут твою мать — сохраняй хладнокровие. Иначе с ринга ты уйдёшь не своими ногами, а тебя вынесут на носилках».

Роберт Айзенберг провоцировал его. Чего он добивался? Чтобы Дадли показал, на что способен — заставил вещи летать, поджёг шторы на окнах кабинета, разбил что-нибудь без рук? Для чего это нужно Роберту Айзенбергу? Для чего он сначала запер дверь на ключ, а потом запугал Дадли упоминаниями о секретных лабораториях и МИ-6? Мысли Дадли вертелись с бешеной скоростью. Может… может быть, если кто-то доставит такого человека со странными способностями в секретную службу, ему дадут деньги? Ну, как дают награду за поимку опасных преступников? Дадли видел такое по телевизору, и ещё фильм один был, они с Пирсом смотрели в кинотеатре, когда родители возили их в Лондон. Там одна пожилая леди стукнула воришку сковородкой и почти убила, а потом ей дали кучу денег за это, потому что этот воришка оказался бандитом и убийцей, и был в розыске. Может, «мистер Айсберг» тоже собирался так поступить с Дадли? Всем же хочется кучу денег.

Жар в затылке угас, огненные ручейки перестали жечь кожу за ушами. Дверная ручка в ладони Дадли снова была прохладной, будто и не раскалилась почти докрасна мгновение назад.

— Я не умею открывать двери без ключей, сэр, — хрипло проговорил Дадли и выпустил из руки дверную ручку. Повернулся к Айзенбергу лицом, выпрямился. — Мне правда нужно домой. Выпустите меня, пожалуйста. Я не буду кричать. Простите, что так некрасиво вёл себя.

— Но Вернон же мне очень красочно описал… — начал было и тут же оборвал сам себя Роберт Айзенберг. Лицо его поскучнело и выражало теперь только разочарование. — Вернись на своё место, Гарри. Разговор не окончен.

Дадли в третий раз уселся на уже опостылевший стул. Он должен выбраться отсюда во что бы то ни стало. И пока этого не произойдёт, он будет очень послушным и спокойным. И выслушает всё, что «мистер Айсберг» собирается ему сказать — до последнего словечка.

— Ты останешься в школе Святого Брутуса до следующего лета, — сухо объявил Роберт Айзенберг. — Твои опекуны перевели тебя сюда, чтобы ты здесь окончил начальное обучение. С сегодняшнего дня ты ученик класса под моим личным кураторством, Гарри Поттер. Вот договор об обучении, подписанный от твоего имени твоим законным опекуном миссис Петуньей Дурсль. Вот чек об оплате твоего полного пансиона сроком на год. С Уставом школы, правилами поведения и распорядком дня тебя ознакомит староста класса. Сегодня тебе даётся время на обустройство, к занятиям приступишь с завтрашнего утра. Вопросы?

У Дадли был только один вопрос, точнее, просьба — пусть уже закончится этот кошмарный сон! Пусть уже он откроет глаза и окажется в своей комнате! И чтобы рядом были отец с матерью! И его друзья! И никакого чёртова Поттера, нигде, никогда!

Если он сейчас снова начнёт скандалить, кричать, требовать, чтобы его отпустили домой — тот странный жар в голове может вернуться. А если из-за этого что-нибудь полетит или загорится — этот чёртов «мистер Айсберг» продаст его в секретную лабораторию за большие деньги. Недаром же он так жадно зыркал на Дадли и так расстроился, когда ничего не загорелось и не сломалось! Дадли нутром чуял, что он правильно всё понял про «мистера Айсберга». Вот же гад!

Отступить и всё проанализировать. Так учил тренер, так учил отец. Если не получилось победить сразу — отступиться и ждать подходящего момента.

— Я же не преступник, — рискнул всё-таки возразить Дадли. — Почему дядя и тётя перевели меня именно в эту школу?

— Ты преступник, просто это пока не доказано судом, — охотно пояснил Роберт Айзенберг, глаза которого, по причине, не понятной Дадли, снова сверкали азартом. — Ты устраивал пожары и наносил раны своим родственникам. Жаль, что они тогда не догадались вызвать полицию и зафиксировать всё документально. Тогда ты был бы здесь не по просьбе моего друга Вернона, а по решению судьи. Так что не обольщайся, Гарри. Тебе не место среди порядочных людей. Но здесь тебя научат уважать законы и не портить чужое имущество. Ещё вопросы есть?

— Нет, сэр, — Дадли больше не мог слушать весь этот кошмарный бред, он устал паниковать и бояться, просто физически устал от сидения на неудобном стуле. Кажется, сегодня его не погонят учиться? Пусть тогда покажут, где уже можно просто лечь и поспать!

Роберт Айзенберг отодвинул в сторону одну стопку папок и Дадли увидел, что за ней скрывался телефон. Немного странный — без привычных кнопок с цифрами для набора номера. Айзенберг поднял трубку, немного подождал и коротко приказал: «Маккарти ко мне».

Через минуту в дверь кабинета деликатно постучали. «Мистер Айсберг» поднялся и пошёл открывать, на ходу доставая ключ от двери из кармана брюк.

За дверью обнаружился подросток, на вид немного старше Дадли — в тёмно-синем форменном пиджаке, таких же брюках, сером джемпере под горло и тщательно отполированных ботинках. Эти сверкающие ботинки почему-то позабавили Дадли, и он не смог удержаться от тихого смешка.

Айзенберг резко обернулся на этот звук, а ученик при полном параде — видимо, тот самый Маккарти, которого Айзенберг вызвал по телефону — качнулся через порог, разглядывая Дадли через плечо учителя.

У них были очень похожие взгляды, у Роберта Айзенберга и пока не знакомого Дадли Маккарти. Они оба разглядывали Дадли как лягушку, уже привязанную к лабораторному столу. И примеривались — какую лапу сначала ей отрезать? Или сразу голову?

Стороннему наблюдателю, волею судеб оказавшемуся втянутым в эту невероятную историю, придётся на время покинуть Дадли — хоть бы и нестерпимо интересно было узнать, как же дальше развивались события в школе Святого Брутуса — и вернуться назад во времени. А именно — в утро того дня, когда Вернон Дурсль увёз своего так и не узнанного сына на вокзал Кингс-Кросс.

Гарри Поттер остался дома с Петуньей Дурсль. С мамой, как он уже почти привык её называть. Они вместе прибрались на кухне — Гарри мыл посуду, а Петунья вытирала чашки и тарелки кухонным полотенцем, чтобы потом красиво расставить их на полке в шкафу. Несмотря на то, что сегодня им всем пришлось встать очень рано, спать они больше не отправились. Петунья решила немного поработать в своём садике, пока не возвратится Вернон, а Гарри, естественно, напросился ей помогать. Он вообще старался использовать каждую возможность побыть рядом с Петуньей — словно компенсируя нелёгкие времена тоскливого одиночества и зависти к Дадли, у которого всегда были мама и папа, а глупый кузен этого не ценил.

Розы, набравшие силу от хорошего ухода и распустившиеся во всей своей красе, пахли просто упоительно. Гарри вспомнил, как всего лишь несколько дней назад он вдыхал этот аромат и от всей души его ненавидел. Кто бы мог подумать, что наступит момент, и он снова полюбит этот запах? Гарри казалось, что прошли не дни, а годы. И все эти годы он был тем, кем являлся сейчас — Дадли Дурслем, сильным и крепким мальчиком, любимым сыном мамочки Петуньи и папы Вернона. А вовсе не очкастым коротышкой Гарри Поттером! Как же это здорово!

Радостные мысли не мешали Гарри заниматься привычной работой — он без указаний матери принёс из пристройки к дому маленький совок и такой же маленький рыхлитель, и принялся разрыхлять землю вокруг розовых кустов, попутно выдёргивая тонкие стебли сорной травы.

Петунья, обходившая с осмотром другие клумбы, увидела, чем занимается её сын, и застыла в полнейшем изумлении. Гарри как раз в это мгновение обернулся, взглянул на неё и мысленно застонал. Какой же он дурак! Дадли никогда не занимался цветами! Презрительно называл возню в садике занятием для девчонок и очкариков, которые не умеют драться. Как же Гарри мог про это забыть…

— Дадли, — Петунья наконец-то отмерла. — Солнышко… что ты делаешь?

— Ну… этот же уехал, — Гарри судорожно придумывал, как выпутаться из неловкой ситуации и не спалиться окончательно, и потому говорил всё, что приходило в голову. — Он же помогал тебе, мама. Я подумал… раз этот уехал… тебе же будет трудно одной… тут так много этих роз! Я… я правильно всё делаю, мама? Это так делается?

— О, Дадли… — прошептала Петунья, и лицо её внезапно сморщилось, сделав миловидную ухоженную женщину похожей на древнюю старуху. По щекам неудержимо потекли слёзы. — Сыночек, какой же ты… О, Дадли, что же я наделала! Что же мы наделали!

Гарри перепугался так, что бросил рыхлитель прямо на розовый куст, сломав один стебель с нераскрывшимися бутонами и даже не заметив этого. Он вскочил на ноги, подбежал к Петунье и обхватил её испачканными землёй руками, обнимая так крепко, как только мог.

— Мама, почему ты плачешь? Я что-то не так делаю, да? Я больше не буду! Не плачь, пожалуйста! Мама!

Петунья тоже обняла Гарри, судорожно прижимая его к себе, но ответить на его взволнованные вопросы у неё никак не получалось. Как не получалось остановить слёзы и взять себя в руки, чтобы не пугать своего дорогого мальчика. Прошедшие несколько дней, наполненные напряжением и страхом, подчистую лишили Петунью Дурсль самообладания, а сейчас, увидев, как её солнышко Дадли возится с розами, Петунья чётко осознала, что именно они с Верноном сделали, и насколько неотвратимым оказалось их решение.

С неба, уже с раннего утра омрачённого неопрятными серыми тучками, начал накрапывать мелкий дождь. Природа словно разделяла тоску и растерянность Петуньи Дурсль, и тоже не могла удержаться от слёз. Гарри потянул Петунью за руку:

— Пойдём домой, мама… Дождь начинается.

Петунья покорно пошла следом за сыном, не отпускавшим её руку. Позволила завести себя на кухню и сквозь слёзы наблюдала, как её заботливый мальчик суетится вокруг неё, пытаясь успокоить. Гарри сбегал в родительскую спальню и принёс оттуда тёплую шаль, поменял Петунье уличные туфли на уютные домашние тапочки, согрел чайник и ловко соорудил несколько маленьких бутербродов со сливочным маслом и джемом. Пока он хлопотал, за окном окончательно разыгралась непогода, и к тревоге за так волшебно обретённую маму у Гарри прибавилось беспокойство за отца — Вернон всё ещё не вернулся из Лондона. Как бы с ним чего не случилось на мокрой и от того скользкой дороге!

Петунья понемногу успокоилась и перестала плакать, но всё равно сидела за столом печальная, с отсутствующим видом, — похоже, о чём-то усиленно размышляла, и мысли её были отнюдь не весёлыми. Гарри, по возможности стараясь не шуметь, прибрался на кухне и тоже присел за стол. Шумел дождь за окном, мерно тикали часы на стене. Минуты тянулись медленно и вязко, как патока, а беспокойство, витавшее в воздухе, неумолимо нарастало.

Напряжённое ожидание завершилось дружным вздохом облегчения Петуньи и Гарри, когда за окном послышалось шуршание шин притормаживающего автомобиля. Вернон приехал! Мать и сын, не сговариваясь, вскочили со стульев и торопливо пошли к входной двери — встречать главу семьи.

Вернон Дурсль скупо улыбнулся, увидев встревоженные лица домочадцев. Гарри тут же расслабился и радостно улыбнулся ему в ответ. Но Петунья по-прежнему выглядела очень грустной, даже какой-то больной. Ну что с ней такое? Всё же хорошо! Поттера больше нет в их доме, отец цел и невредим, не попал в аварию. Почему же мама такая мрачная?

— Мне надо на работу, — Вернон вышел из ванной, куда заглянул, чтобы освежить лицо и вымыть руки с дороги. — Петти, есть одно неотложное дело. Идём, обсудим. Заодно сделаешь мне кофе? Зверски не выспался. Дадли, ступай к себе в комнату, займись чем-нибудь. Ты идёшь сегодня в школу? Или у вас уже начались каникулы? С этим чёртовым Поттером я совершенно потерялся во времени!

Гарри в ответ на вопросы отца сначала замотал головой, потом закивал — типа, нет, в школу не надо, и да, каникулы начались. Надо сказать, Гарри просто невероятно повезло: сразу после выполнения его ЖЕЛАНИЯ и обмена телами с Дадли, в школе Святого Грогория началась последняя учебная неделя весенне-летнего триместра. Поскольку учителя вовсе не желали тратить драгоценное время каникул на дополнительные занятия с нерадивыми школярами, итоговые тесты тянулись с раннего утра до позднего вечера, пока даже самый тупой ученик не наскребал достаточное количество правильных ответов, чтобы получить вожделенное «аттестован». Друзья Дадли, — которые теперь стали друзьями Гарри, — никогда не блистали знаниями, и им приходилось туго. Так что Гарри практически не пересекался с Пирсом Полкиссом, Деннисом, Малькольмом и Гордоном — если они и виделись, то ограничивались коротким приветствием и тут же расходились каждый по своим делам. Гарри старался выглядеть так же мрачно и сурово, как его друзья — хотя на душе у него всё пело. Ведь в отличие от настоящего Дадли Дурсля, у Гарри Поттера не было никаких проблем с тем, чтобы правильно ответить на вопросы в итоговых тестах. Будучи собой, Гарри старался не выделяться на уроках — никогда не поднимал руку, даже если знал ответы на вопросы учителей, допускал глупейшие ошибки в заданиях. Дадли не терпел, когда Гарри оказывался в чём-то лучше него, будь это даже презренная учёба в школе. Пары внушений при помощи кулаков Большого Дэ Гарри хватило, чтобы усвоить раз и навсегда: если он не хочет неприятностей, то должен быть таким же отстающим учеником, как кузен Дадли и его компания. Гарри не без оснований считал себя сообразительным малым, и притворяться невежественнее, чем он есть, у него выходило без труда.

А теперь надобность в этом отпала! Конечно, Гарри постарался, чтобы его ответы на тесты выглядели не так, как образцово-аккуратно заполненные листочки отличника Грегори Перкинса — он намеренно допускал ошибки в словах и вычислениях, перечёркивал написанное, мял уголки распечаток с вопросами и специально развозил по бумаге грязь. Его тщательно продуманные половинчатые ответы набирали минимальный проходной балл — и этого вполне хватило, чтобы никто не заподозрил, что у Дадли Дурсля внезапно появились умные мозги в его маленькой голове. Только один раз Гарри оплошал: когда увлёкся тестом по естествознанию и написал куда больше, чем планировал. К счастью, учительница была слишком занята с отстающими учениками и ограничилась лишь тем, что скупо похвалила мнимого Дадли и позвонила миссис Дурсль с поздравлениями — но больше для того, чтобы выяснить, почему итоговые тесты не сдаёт Гарри Поттер.

В общем, тесты Гарри с грехом пополам сдал, с друзьями договорился встретиться позднее, уже на каникулах, а сам теперь с нетерпением ждал занятия в спортивном зале — в первый понедельник июля, как было указано в календарике с красными кружками. Гарри очень хотелось опробовать умения, доставшиеся ему вместе с телом Дадли, в настоящем бою. Того, что он подолгу скакал перед зеркалом в своей комнате, надев форму и боксёрские перчатки, ему уже не хватало. Скорее бы настал день тренировки!

— Хорошо, Дадли, — правильно понял его верчения головой Вернон. — Поздравляю, да. Надеюсь, ты хорошо окончил учебный год? Учти, когда ты отправишься в Смелтингс, я буду требовать с тебя только отличные результаты! Так, Петунья… о чём я говорил? Ах, да, кофе. И разговор. Идём, дорогая, у меня совершенно нет времени!

Гарри начал подниматься по лестнице на второй этаж, демонстрируя полное послушание. Но делал он это так медленно, подолгу притормаживая на каждой ступеньке, что родители успели уйти на кухню и притворить за собой дверь, больше не обращая на него внимания. И тогда Гарри на цыпочках сбежал вниз, опустился на колени перед кухонной дверью и прижался ухом к замочной скважине. Он должен услышать, о чём отец будет разговаривать с мамой! Вдруг что-то пошло не так, и мнимый Гарри Поттер никуда не уехал?! Или вдруг Дадли проговорился в машине о чём-то таком, что заставило отца сомневаться в них обоих?! Пусть подслушивать некрасиво, Гарри когда-нибудь потом попросит за это прощения… у кого-нибудь. Но сейчас он обязан узнать, что случилось такого, что отец не стал обсуждать при сыне, и вовсе услал его в свою комнату.

Гарри пришлось очень сильно напрячь слух, чтобы расслышать тихие родительские голоса. Хорошо, что у его нового тела всё было просто замечательным — и острое зрение, и не менее острый слух.

— Роберт пообещал, что мы не увидим мальчишку до лета, — шумно прихлёбывая (наверное, кофе) сказал Вернон. — А когда увидим, то не узнаем. Я был так рад, что мальчишку увезли, что бежал всю дорогу от поезда до машины, Петти. И даже пару раз подпрыгнул, представляешь? Как какой-то ненормальный, — Вернон странно прихрюкнул, и Гарри не сразу сообразил, что это был задавленный смешок, а не то, что он подумал — Гарри уж было испугался, что отец подавился кофе!

— Он дал тебе какие-то гарантии, что с ним… с Гарри… не случится ничего плохого? — явно нервничая, спросила Петунья.

— Что плохого может случиться с мальчишкой? — пренебрежительно буркнул Вернон. — Это школа, а не тюрьма. Там не держат детей-убийц, если ты об этом, Петти. Только название громкое, а так это вроде интерната для трудных подростков. Хулиганов, словом. К тому же Роб обещал периодически нам звонить и рассказывать, как там Поттер. Не переживай, ладно? Всё-таки, как Роб правильно сказал, ты у меня слишком добрая…

Какое-то время Гарри ничего не слышал, кроме неясного шуршания и всхлипов Петуньи. Мама опять плачет из-за него… Нет, это не из-за него! Это из-за Гарри Поттера, которым стал Дадли. А он хороший. Он ничем не огорчил маму за то время, пока он её сын! А этот…

Словно отвечая на тревожные и гневные мысли Гарри, Петунья, в последний раз судорожно всхлипнув, перевела дыхание и заговорила — уже другим, более спокойным тоном:

— Ладно, обсудим это вечером, дорогой. Что такого важного ты хотел мне сказать? Налить тебе ещё кофе?

— Нет, пожалуй, хватит. Я уже проснулся, спасибо, Петти. Ты чудесно варишь кофе. Так, насчёт важного дела… Нас будут спрашивать, куда делся мальчишка. Тебе ведь уже звонили из школы?

— Да, звонили два раза.

— Роб сказал, что у них, в Святом Брутусе, летние каникулы длятся не восемь недель, как в обычных школах, а четыре, в августе. Так что Поттер будет учиться ещё месяц, а потом Роб пришлёт нам результаты его тестов. Тебе придётся сходить в школу, всё там утрясти, и ещё нужно поговорить с той твоей подругой из опеки, Фарли. Она же сможет оформить заявление о переводе Поттера в Дорсет задним числом?

— Я всё сделаю, Вернон, — Петунья окончательно взяла себя в руки, голос её звучал деловито и ровно. Гарри восхитился мамой — всё-таки она такая сильная! На минуточку уступила слабости, но это простительно, она же хрупкая леди, а не боец, как они с отцом. Гарри и сам не замечал, как ему становилось всё легче называть тётю и дядю родителями. Даже в мыслях больше не запинался, а уж вслух драгоценные слова «мама» и «отец» вылетали сами собой.

— Что скажем, когда будут спрашивать, почему отправили его так внезапно? Вроде как даже учебный год не дали доучиться. Вопросы будут, к гадалке не ходи. Сама знаешь, какой у нас тут народ любопытный.

— У Гарри слабое здоровье, об этом все знают, — задумчиво протянула Петунья. — А Роберт же сказал, что его школа расположена в деревне. Свежий воздух, смена климата на более мягкий, чем у нас в Суррее. Думаю, этого объяснения будет достаточно. Я не буду много болтать, дорогой. Можешь на меня положиться — скажу ровно столько, сколько нужно, ни слова лишнего.

— Я всегда говорил и буду говорить, что ты у меня умница, дорогая.

Гарри от переизбытка чувств прикрыл глаза. Его папа и мама так нежно относятся друг к другу! Так и должно быть в настоящей крепкой семье. Когда он вырастет и захочет жениться, то будет искать кого-то, похожего на его маму. Хотя, наверное, будет очень трудно найти жену, похожую на умную и заботливую Петунью Дурсль.

Всё-таки настоящий Дадли был непроходимым глупцом. Он же постоянно грубил маме, капризничал и закатывал истерики. Как он мог не замечать, насколько она хорошая? Гарри презрительно фыркнул и снова прижался ухом к кухонной двери. Но больше ничего интересного не услышал. Родители коротко переговорили на тему того, во сколько сегодня вечером Вернон приедет домой и стоит ли приглашать на ужин мисс Фарли, пока не знакомую Гарри мамину подругу из опеки, или же лучше сходить к ней в офис. Послышалось звяканье посуды, скрежет отодвигаемых от стола стульев. Гарри подхватился с пола и всё так же, на цыпочках, взбежал вверх по лестнице. Он решил, что напросится пойти вместе с мамой во все места — в школу Святого Грогория, и к мисс Фарли. Он должен своими ушами услышать, как мама будет объяснять внезапный отъезд Поттера, а то потом запутается и ляпнет что-нибудь не то. А его ни в коем случае не должны заподозрить. Он не отдаст своих чудесных маму и папу обратно Дадли. Ни за что и никогда.

Гнетущие воспоминания о том, как тётя ругала его, а дядя больно хватал за ухо и зашвыривал в чулан под лестницей, блёкли в памяти Гарри, как будто летний дождь за окном, смывая пыль с листьев и травы, заодно вымывал и их. То непонятное, что исполняло ЖЕЛАНИЯ Гарри, осталось в теле, теперь принадлежащем Дадли, и маленькая иззябшая душа мальчика-сироты больше не металась трепещущим огоньком между двумя не похожими мирами — миром обычных людей и миром, где царствовали сверхъестественные силы. Гарри больше не спотыкался большими ногами и не терял равновесия, ловко управляясь с крепким мясистым телом. Не вздрагивал, видя в зеркале аккуратные светлые прядки вместо тёмных вихров. Ему было хорошо и уютно в доме, прежде казавшемся тюрьмой, а люди, исполнявшие роль суровых надзирателей, стали самыми дорогими и близкими. Слишком всё быстро произошло, всего за несколько жалких дней, — мог бы скептически прищуриться сторонний наблюдатель. Разве так бывает, чтобы махом стёрлись целые годы жизни?

Чего только не бывает, уж поверьте, — могло бы подмигнуть досужему наблюдателю мироздание, если бы ему было чем подмигивать. Однако, не обладая органами чувств, чтоб замечать ужимки мироздания, остаётся только поверить в практически невозможное, и философски вздохнуть — да-да, чего только не бывает в нашем подлунном мире…

* * *

Ещё один человек в Литтл Уингинге в это дождливое летнее утро проснулся так же рано, как семья Дурслей и их нелюбимый маленький родственник. И что самое интересное, этот человек, а если точнее, пожилая дама — некоторые злопыхатели имели наглость даже прямо в глаза называть её старой каргой, а не только шипеть в спину, но она была выше этого! — так вот, упомянутая дама преклонных лет не просто проснулась затемно. Она ещё и с самого момента пробуждения думала — как вы полагаете, о ком? О, да, как бы странно это ни звучало, но миссис Арабелла Фигг, проживавшая в доме, расположенном через два квартала от дома номер четыре по Тисовой улице, едва успев открыть глаза, принялась размышлять о Гарри Поттере.

Да-да, это была та самая «древняя кошатница Фигг», про которую не в самом приятном ключе вспоминал Дадли Дурсль. Именно в её доме Гарри Поттер проводил наиболее тоскливые часы своей и без того невесёлой жизни — когда Дурсли всей семьёй отправлялись куда-нибудь развлекаться, а его с собой не брали. Понятное дело, что одинокая пожилая леди, не имевшая собственных детей, была ужасной компаньонкой для маленького любопытного мальчика. А питомцы миссис Фигг, крупные коты с толстыми хвостами, смахивающими на львиные, так и вовсе не подпускали ребёнка к себе близко, угрожающе шипя и выпуская из подушечек лап острейшие когти. Словом, гостить у миссис Фигг было наказанием для Гарри Поттера, и, кстати, сама она тоже тяготилась этой навязанной ей ролью няньки, просто деликатно не высказывала недовольства вслух. Впрочем, было ли её смирение следствием тактичности, или же?.. Но не будем забегать вперёд, оставаясь, как и прежде, весьма неосведомлёнными в подоплёке происходящего невидимыми зрителями.

Сторонний наблюдатель, если бы сумел заглянуть в щель между плотными шторами, закрывавшими окно спальни миссис Фигг, был бы немало удивлён тем, что, проснувшись, весьма почтенная леди не отправилась умываться, а затем заваривать и чинно пить свой утренний чай. Арабелла Фигг, наскоро скрутив из седых волос шишечку на затылке, накинула халат и уселась за туалетный столик. Вместо пудрениц, пуховок, флакончиков духов и прочих милых дамскому сердцу мелочей, туалетный столик миссис Фигг был завален весьма странными предметами, как то: слегка желтоватыми листами бумаги, очень старой на вид, гусиными перьями, какими-то потускневшими монетками, камешками на шнурках, а посреди всего этого хаоса гордо возвышалась бронзовая чернильница, похожая на пузатый бочонок. Миссис Фигг выхватила из бумажного завала один листок, обмакнула первое попавшееся гусиное перо в чернильницу и принялась быстро писать, сердито сдувая седую прядку, не пожелавшую скручиваться в пучок и всё время падавшую ей на глаза.

В спальню достопочтенной леди, легонько толкнув приоткрытую дверь пушистым полосатым боком, проник Мистер Лапка — один из питомцев миссис Фигг, её главный любимчик. Этот кот вряд ли смог бы победить на какой-либо из выставок, организованных «Национальным клубом любителей кошек» в Лондонском Хрустальном дворце. Уши Мистера Лапки были намного больше, чем полагалось иметь обычному коту, да и сам он превосходил по размерам привычного людям мурлыку раза в полтора. Необычайно проницательный взгляд Мистера Лапки наводил на мысль о том, что этот кот очень даже себе на уме и обо всём происходящем в мире имеет собственное твёрдое мнение, которое, скорее всего, не совпадает с мнением подавляющего большинства. Странный кот, словом. Такой же странный, как набор предметов на туалетном столике миссис Фигг и её действия, не похожие на утренние занятия обычных людей.

— Мистер Лапка, — обратилась к коту миссис Фигг, на минутку оторвавшись от письма, — то, что мы с тобой обсуждали вчера вечером… Думаю, пора сообщить обо всём директору Дамблдору. Не нравится мне всё это. Тебе удалось заглянуть в окна к Дурслям? Видел Гарри?

Кот важно кивнул. Уже не оставалось никаких сомнений, что он прекрасно понимает человеческую речь.

— Вот как, видел? И как он? Действительно заболел? Я поразнюхала у школьников, он не приходил туда уже почти неделю.

Миссис Фигг уставилась на кота, как будто ожидая, что Мистер Лапка сейчас обстоятельно доложит, что он там увидел в окнах дома Дурслей. И кот действительно разинул пасть, демонстрируя острые клычки и розовый язык — но лишь для того, чтобы сипло мяукнуть. Если Мистер Лапка и умел разговаривать, то обнародовать свои выдающие способности он точно не торопился.

Миссис Фигг ещё немного погипнотизировала взглядом Мистера Лапку, а потом вернулась к своему посланию. Некоторое время тишину спальни нарушали только скрип гусиного пера по старой бумаге, тихое звяканье бронзовой чернильницы да некий басовитый звук, исходивший от Мистера Лапки — своеобразного вида кот и мурлыкал не похоже на обычных котов и кошек.

— Нет, так не пойдёт! — вдруг воскликнула миссис Фигг и швырнула перо на стол, попутно смахнув на пол крышечку от бронзовой чернильницы. Мистер Лапка тут же хищно напружинился, внимательно наблюдая за траекторией укатывания блестящего кругляша с пимпочкой. Крышечка закатилась под древний шифоньер, разукрашенный потёртой резьбой, кот немедленно очутился рядом и распластался по полу, шаря под шифоньером лапой с растопыренным когтями. А миссис Фигг, бормоча себе под нос нечто нечленораздельное, побрела из спальни — сначала в полутёмную ванную, где старый кран выдал ей порцию холодной воды, сопроводив процесс недовольным шипением, а затем на кухню, которую из-за плотно сдвинутых занавесок еле освещал мутный серый рассвет. На кухне хозяйку встретили ленивыми взглядами с оккупированных под собственные нужды табуреток и кресел Мистер Тибблс, Снежок и Хохолок — ещё трое любимых питомцев Арабеллы Фигг. Коты были схожи окрасом и экзотической своеобразностью экстерьера с Мистером Лапкой, но несколько уступали тому в размерах. Сразу становилось понятно, кто верховодит в этой хвостатой компании.

— Доброе утро, малыши, — ласково произнесла миссис Фигг. — Хорошо спали? Сейчас мы с вами позавтракаем…

На перезвон кошачьих мисок и блюдец не замедлил явиться Мистер Лапка — с его покатых боков свисали клочья паутины, а в зубах кот нёс крышечку от чернильницы, удобно ухватив её за пимпочку. Остальные коты с интересом и долей зависти оглядели своего лидера, завладевшего такой завлекательной вещичкой. Миссис Фигг, погружённая в размышления, не заметила новой игрушки Мистера Лапки и вообще вела себя крайне рассеянно: насыпала себе в чай соли вместо сахара, размазала поверх бутерброда с маслом и джемом ложку горчицы. Хорошо хоть котам выложила в миски их привычные консервы, а не что-то неподобающее.

После завтрака жильцы старенького дома, набитого ветхой мебелью и насквозь пропахшего крепким кошачьим духом, разбрелись кто куда: Мистер Лапка потащил нагло присвоенную крышечку на чердак — там у него имелся тайник для особо ценных приобретений. Снежок снова задремал в кресле. Хохолок выскочил на веранду — какая-то нахальная птица, несмотря на дождь, что-то уж больно звонко расчирикалась в заросшем садике. Непорядок! Мистер Тибблс решил поохотиться на поясок халата миссис Фигг, волочившийся за ней подобно узкому длинному хвосту, и потому бегал следом за хозяйкой по комнатам, ныряя под диваны и столы и резко выскакивая из засады прямо ей под ноги. Миссис Фигг пару раз лишь чудом удержалась на ногах, споткнувшись о мистера Тибблса, но даже это не смогло вывести её из глубочайшей задумчивости.

Дождь за окном, выдохшись, принялся стихать. Через прорези в тучах прорвались первые озорные лучики и тут же заплясали мириадами солнечных зайчиков по мокрой траве и асфальту. Миссис Фигг уловила яркий отблеск, отогнула занавеску на одном из окон, и увидела, что на улице уже распогодилось. Это послужило ей своего рода сигналом для того, чтобы вынырнуть из собственных, порядком запутанных мыслей, и наконец-то принять какое-то решение.

— Да, так я и сделаю! — громко возвестила миссис Фигг. Мистер Тибблс, завладевший пояском от её халата, шмыгнул под стол и обхватил добычу всеми четырьмя лапками. Но миссис Фигг не умилилась, как обычно, забавам питомца. Она скинула халат на пороге спальни и целеустремлённо двинулась к шифоньеру — подбирать подходящий наряд для выхода в большой мир.

* * *

Проводив Вернона на работу, Петунья Дурсль устроилась рядом с телефоном и открыла лежавший рядом с аппаратом блокнот в синей обложке. Кроме обычного телефонного справочника, Петунья давно обзавелась специальным толстым блокнотом с разделителями, на которых имелись все буквы алфавита, и прилежно записывала туда номера и адреса всех, с кем так или иначе соприкасалась в жизни. Даже Вернон, поначалу подсмеивавшийся над педантичностью супруги, быстро оценил пользу подобного. Ведь некоторые люди вовсе не горели желанием выносить какие-то личные данные на всеобщее обозрение. К примеру, та же родная сестра Вернона, Марджори Дурсль. Когда Мардж переехала в новый дом, при котором располагался большой участок земли, необходимый для выгула её обожаемых бульдогов, только старательность Петуньи, сразу же записавшей новый адрес и номер телефона золовки, не позволили Вернону оплошать и опоздать с поздравлением Мардж в день рождения. А так бы он на самом деле нарвался на обиду старшей сестры — ведь в телефонном справочнике графства Суррей её номера не оказалось! И всё из-за того, что справочник был выпущен пять лет назад, а к нынешнему времени новых телефонных линий прибавилось предостаточно. Ну, это так, к слову: Марджори Дурсль ещё нескоро появится воочию в этой истории.

Петунья быстро отыскала в своём заветном блокноте номер домашнего телефона мисс Джейн Фарли. Было ещё довольно-таки рано и вроде как считалось неприличным беспокоить людей звонками в такое время, но Петунья точно знала, что Джейн уже давно проснулась. Подруга не раз жаловалась ей на абсолютно несносный внутренний будильник, поднимавший её ни свет ни заря круглый год. Из-за этого во второй половине дня Джейн Фарли частенько напоминала миловидного, не вовремя поднятого зомби с приклеенной к лицу вымученной улыбкой. Петунья, во время оформления документов на маленького Гарри, прониклась сочувствием к такой проблеме, и на каждый подходящий случай дарила Джейн баночки собственноручного намолотого кофе. Как и утверждал нынче поутру Вернон, Петунья варила чудесный кофе, но дело тут было не только в мастерстве Петуньи. Правильно обжаренные и перемолотые кофейные зёрна — вот основной компонент превосходного кофе! Джейн Фарли ценила такую заботу и всегда помогала Петунье, если возникали вопросы по разного рода официальным документам на детей. Ведь бюрократия в муниципальных учреждениях, особенно в органах опеки, всегда цвела махровым цветом, и без нужных знакомств оформление даже незначительной бумажки отнимало массу времени и сил.

Джейн, как и предполагала Петунья, уже давно проснулась и поприветствовала подругу бодрым весёлым голосом. Узнав, какого рода помощь от неё требуется, Джейн тут же предложила Петунье посетить её офис в здании мэрии, в котором она будет… минуточку, сейчас взглянет на часы… ага, она будет на рабочем месте через два часа. Этого времени же хватит, чтобы одеться приличествующе ситуации и погоде? Ох уж эта погода, какой дождь был с утра, а теперь снова солнце! Не правда ли, сущий кошмар?

Джейн была страшной болтушкой, и Петунье пришлось долго висеть на телефоне, поддакивая сетованиям подруги на выкрутасы климата и взбрыки строгого начальства. Но при всей своей болтливости, Джейн Фарли отлично знала, о чём можно говорить без опаски, а какую информацию стоит хранить в глубочайшем секрете. Ведь именно её стараниями странная история появления маленького Гарри Поттера на пороге дома и последующего оформления опекунства над ним четой Дурслей осталась неизвестной широкой общественности. За что Петунья была неизменно благодарна Джейн, и, полагая, что новая услуга от подруги требует хорошего вознаграждения, сразу по окончании разговора отправилась на кухню — обжаривать кофейные зёрна и молоть их по новому способу, вычитанному в модном женском журнале.

Гарри, услышав, как на кухне зашумела кофемолка, отбросил книжку про пиратов — украдкой взял в школьной библиотеке, таясь от друзей, наверняка бы удивившихся новому увлечению Большого Дэ. Пираты подождут, надо разузнать, чем мама собралась заниматься!

Петунья немного удивилась, когда сын, узнав, что маме нужно сходить в мэрию, тут же попросился пойти с ней. Но только немного: честно говоря, Петунья как никогда раньше нуждалась в поддержке, а кто может лучше поддержать свою мать как не растущий таким сильным и заботливым сын? Воодушевлённый её согласием Гарри тут же отправился к себе и долго выбирал одежду для такого важного дела: его легко понять, ведь раньше Гарри и выбирать-то было не из чего, а тут такое богатство в одёжном шкафу! Всё-таки Дадли совсем не ценил того, как ему повезло в жизни. Вон, некоторые рубашки даже хрустят от того, что на совесть отглажены и накрахмалены, а он их, видно, вообще не надевал, и задвинул в самую глубь шкафа. Дурак. Они же такие красивые!

Петунья между тем ссыпала приготовленный молотый кофе в красивую картонную коробочку, сунула в сумочку ещё баночку сливового джема собственного приготовления и тоже принарядилась. В отличие от Гарри, очарованного обилием одежды, у Петуньи Дурсль были подобраны уже готовые комплекты для разных случаев: то, в чём прилично выйти просто в магазин, то, что требуется надевать на заседания Женского Клуба Садоводов, одежда и туфли в тон для посещения больницы, школы, банка, той же мэрии. Петунья не стремилась выглядеть модницей и не кидалась покупать «новинки от кутюр», как соблазняли рекламные баннеры в солидных бутиках. Но даже самый придирчивый взгляд не нашёл бы к чему придраться в её тщательно продуманных нарядах. Петунья Дурсль, достоинство и респектабельность — её фотографию под такой надписью можно было бы размещать в женских журналах, если бы возникла необходимость в поисках именно такого образа.

Встретившись в коридоре, ведущем в прихожую, мать и сын замерли, молча разглядывая друг друга. Гарри попросту не находил слов от радости и гордости — у него такая красивая мама! А Петунья тщетно пыталась удержать навернувшиеся на глаза слёзы. Ох, она сегодня уже столько плакала, может, хватит? Но одна слезинка всё-таки скатилась по её щеке. Её мальчик… Ему всего десять, но выглядит он старше — ведь пошёл в отца широкой костью и ростом. Совсем скоро он станет ещё выше, ещё сильнее. Ещё красивее. А через год он покинет родной дом, уедет учиться в Академию Смелтингс — и Петунья не будет наблюдать его возмужание изо дня в день, как уже привыкла. Как она будет жить без своего Дадли, своего солнышка? Сейчас он, кстати, на самом деле напоминает солнышко — ему удивительно идут светлые брюки и бледно-жёлтая рубашка. Откуда он её взял? Ах да, Петунья же сама её купила, хотя цена за одну-единственную рубашку показалась ей почти неприличной. Но теперь Петунья вовсе не жалела о потраченных деньгах.

— Почему ты раньше не надевал эту рубашку, Дадли? Тебе очень идёт, — смогла наконец-то справиться с некстати накатившей грустью Петунья. Хватит думать о будущем, оно ещё не наступило. Надо сосредоточиться на неотложных делах.

— Правда? — Гарри расцвёл от маминой похвалы. — Сам не знаю, мама. Просто не было подходящего случая. А сегодня я должен быть очень красивым рядом с тобой. Ты же самая красивая на свете.

Петунья ошеломлённо улыбнулась в ответ на этот немного неуклюжий комплимент. Ей было очень приятно — сын обычно не обращал внимания на то, как она одета, да и муж не часто баловал похвалами. Но вкупе с теплом, разлившимся в сердце, Петунью охватила неясная тревога. Сын изменился. Это не сильно бросалось в глаза, но на фоне того, каким он был всего лишь несколько дней тому назад — до кошмара, учинённого Гарри Поттером на их кухне, — изменения всё же были разительными. И ещё эта похвала от учительницы за отлично написанный тест по естествознанию… И рыхлитель в руках Дадли, ухаживающего за розами на клумбе… Что-то не так. Что-то очень не так, и это пугает.

— Идём? — спросил Гарри и потянулся открыть дверь перед Петуньей.

— Да, — отозвалась Петунья, отгоняя прочь тревожные мысли. Она обдумает всё обстоятельно чуть позже. Вечером, например. Или даже не просто обдумает, а обсудит с мужем. Может, у неё просто нервы разыгрались, и она воздвигает гору из кротовьего холмика? Мог же её прекрасный сын просто повзрослеть и взяться за ум? Да-да, хватит придумывать всякое! Им пора идти, Джейн уже наверняка пришла в офис и ждёт.

* * *

Покрутившись без толку возле пустого дома Дурслей с крепко запертыми дверями и окнами, миссис Фигг направилась в сторону школы Святого Грогория. Конечно, она не рассчитывала обнаружить там Гарри Поттера, ведь уже наступили каникулы, о чём свидетельствовали разновозрастные дети, то и дело пробегавшие стайками, проезжавшие мимо на велосипедах и выглядывавшие из окон родительских автомашин. Но, может, удастся выцепить кого-нибудь из учителей и ненавязчиво выпытать, куда подевался мальчик? Неужели Дурсли в кои-то веки забрали его с собой, уехав в отпуск? Да нет, чепуха. Мистер Лапка же подтвердил, что ещё утром Гарри был дома. Но вдруг они всем семейством всё же уехали — как раз в то время, пока миссис Фигг бродила по своему дому и обдумывала, что же написать в письме директору Дамблдору? Ох, если это окажется правдой, ей несдобровать. Гарри не должен никуда уезжать из этого дома! Это опасно! Ох, что же делать, что делать?

Появление идущих навстречу Петуньи Дурсль и её толстощёкого отпрыска миссис Фигг восприняла как дар небес, даже прибавила шагу, чтобы поскорее с ними пересечься — хоть от быстрого шага немедленно заныли её поражённые артритом колени. Но миссис Фигг не сбавила скорости: ей жизненно важно разузнать наконец, что происходит!

— Здравствуйте, миссис Фигг, — первым заметил почтенную леди сынок Дурслей, Дадли. Миссис Фигг даже споткнулась на ровном месте: этот невежественный хулиган ей вежливо улыбнулся! Подумать только! Не иначе, заработал солнечный удар в своей отглаженной жёлтенькой рубашке и светлых брючатах, и с непокрытой головой, вот и чудит.

— Здравствуйте, как поживаете? — равнодушно обронила Петунья Дурсль. Её глаза скользнули по лицу миссис Фигг, как по лицу незнакомки — сразу стало понятно, что мысли Петуньи Дурсль витают где-то очень далеко отсюда.

— Здравствуйте-здравствуйте, спасибо, что спросили, у меня всё хорошо, а у вас? — зачастила миссис Фигг, ловко перегораживая Дурслям дорогу, а то они уже собрались продолжить свой путь, надеясь ограничиться только приветствием. Ну уж нет, никуда они не уйдут, пока Арабелла Фигг не выяснит всё, что нужно! — Как учебный год, Дадли? Наверное, ты в числе лучших учеников? Здоров ли мистер Дурсль? А как поживает ваш племянник, миссис Дурсль? Он же здоров, да? А он как окончил учебный год? Я не расслышала, он точно не болен? Что-то давно вы его не приводили ко мне в гости, Мистер Лапка и Хохолок уже соскучились по своему маленькому другу!

Это было совершеннейшей неправдой: и Мистер Лапка, и Хохолок, а также Снежок и Мистер Тибблс вовсе не скучали по Гарри Поттеру, а напротив, резко возражали против присутствия чужого человека в своём законном логове. Но миссис Фигг ничуть не переживала, кривя душой: сейчас её волновало только местоположение Гарри, и ради информации она готова разливаться соловьём, громоздя одну ложь на другую.

— Гарри… он… — миссис Фигг, цепко отслеживая мельчайшие нюансы эмоций на лице Петуньи, мигом напряглась: вот чуяло же её сердце, что с мальчиком что-то стряслось! А то с чего бы его тётке то бледнеть, то краснеть, и всё это за доли секунды!

— Мой кузен уехал, — внезапно взял  инициативу в свои руки толстяк Дадли. Миссис Фигг перевела взгляд с матери на сына и даже отступила на шаг назад: младший Дурсль смотрел на неё так воинственно, будто собирался пристукнуть на месте, если миссис Фигг не перестанет болтать. От дружелюбной улыбки не осталось и следа, маленькие глазки гневно сверкали из-под насупленных светлых бровей. — Он будет теперь учиться в другой школе.

— К-к-как уехал?! — миссис Фигг растерялась до такой степени, что оступилась и покачнулась. Наверное, даже могла бы упасть, если бы Дадли не шагнул резко вперёд и не подхватил её под остренький локоток. — Ку-ку-куда уехал?!

— У Гарри слабое здоровье, — отпуская локоть миссис Фигг и отступая обратно к матери, проговорил Дадли. — Мама и отец перевели его в другую школу. Там хороший свежий воздух и гораздо теплее, чем в Суррее. На каникулы кузен приедет домой и обязательно навестит вас. И сам всё расскажет. Нам пора идти. До свидания, миссис Фигг. Идём, мама.

— До свидания, — кивнула Петунья Дурсль и обошла застывшую соляным столпом миссис Фигг. Дадли тоже кивнул, догнал мать и взял её за руку. И так они пошли дальше, причём толстый мальчишка вовсе не стеснялся того, что идёт с матерью за ручку, словно малыш.

— Где эта школа?! — отмерла миссис Фигг. — Она далеко отсюда? Я хочу написать Гарри письмо, скажите мне адрес школы!

— Сарн Аббакс, Дорсет, — обернувшись, любезно ответил Дадли. — Точный адрес знает отец, я спрошу у него, а потом зайду к вам и скажу. Всего хорошего, миссис Фигг. Передавайте привет Мистеру Лапке и Хохолку.

— Дорсет… — прошептала миссис Фигг, чувствуя, как её бедные колени заныли совсем уж невыносимо. — Нет-нет, туда я не поеду… Пускай Флетчер едет! Или Дож… Или пускай сам директор едет в эту даль! У меня дом… и Мистер Лапка… и Хохолок, и Снежок, и Мистер Тибблс… нет, нет и нет, я никуда не поеду! Сарн Аббакс… я правильно запомнила? Надо срочно написать директору! Но я сразу скажу, что никуда не поеду! Ни за что! Домой, срочно домой…

* * *

Неприятная встреча испортила Петунье радость от того, как легко и быстро Джейн Фарли оформила все необходимые документы о переводе Гарри Поттера в другую школу. Красивая коробочка с кофе и баночка сливового джема привели Джейн в восторг, а то, как вежливо разговаривал с её подругой любимый сыночек, вызвало у Петуньи прилив гордости. Все тревожные мысли о том, что Дадли как-то очень уж сильно изменился, выветрились из головы Петуньи. Но миссис Фигг со своими дотошными расспросами и неожиданное спасение от въедливой старухи, последовавшее от Дадли, снова выбили Петунью из колеи.

Войдя в дом и заперев за собой дверь, Петунья крепко взяла Дадли за руку и повела за собой в гостиную. Сын послушно шёл за ней, не вырываясь и не переча. А ведь до дома они так и шли — держась за руки! Этого не случалось уже давным-давно…

— Дадли, — начала нелёгкий разговор Петунья, когда они устроились на диване в гостиной, — я не понимаю… Ты очень изменился, солнышко. С того дня, как Гарри… Ты будто стал другим человеком. С тобой всё в порядке? Нет, ты не подумай, мне очень нравится, что ты стал лучше учиться, что тебя похвалила учительница. И что ты надел рубашку, которую я давно купила тебе, но ты всё отказывался её носить… Дадли, скажи мне — ты точно в порядке? Может, ты заболел и просто скрываешь от меня? Или… или Гарри что-то сделал с тобой? Что-то… странное?

Гарри похолодел. Он как никогда был близок к полному разоблачению. Неужели его поведение настолько отличалось от обычного поведения Большого Дэ, что мама его раскусила? Что делать?! Что ей отвечать?!

«Правда всегда всплывёт», — вспомнились вдруг слова из книжки про пиратов, которая дожидалась Гарри в спальне. В его спальне! Правда… Он должен сказать маме правду. Если сейчас соврёт, скажет, что всё хорошо и ничего с ним никто не делал — потом придётся врать ещё и ещё. И однажды он запутается.

И мама больше не будет его любить.

— Да, — тихо, но твёрдо ответил на взволнованный вопрос Петуньи Дурсль Гарри Поттер. — Гарри кое-что сделал со мной. И я поэтому изменился.

Петунья схватилась за горло. Ей вдруг стало тяжело дышать. Глаза её снова наполнились слезами, а во рту пересохло от безмолвного крика, который она пыталась не выпустить наружу.

— Что он сделал… что?! — крик всё-таки вырвался, превратив голос Петуньи в какое-то хриплое карканье.

Гарри не подбирал слов. Он вообще не думал о том, чтобы правильно строить предложения или говорить красиво. Его несло на волне паники и адреналина — как с невероятной скоростью несёт маленького зверька, удирающего от охотящегося хищника.

— Он… он поменялся со мной. Я стал будто бы он, а он — был я. И у него было всё, а у меня… у меня ничего не было! У него были ты и отец… и Пирс… и хорошая кровать, и телевизор, и компьютер, и видеокассеты… и много еды! А у меня был только чулан. И я всё время хотел есть! Очень сильно хотел есть… но мне не давали! Я знал, что вы — мои родители, а не его, но я не мог вам ничего рассказать! И я тогда понял, как это хорошо, когда есть мама. И папа. И как хорошо, когда много еды… И много одежды, и не надо никого бояться, потому что ты сильный. Я этого не понимал… Это так хорошо, когда твои мама и папа живые, и с тобой! Пока я был Гарри, я так завидовал! У него же никого нет… Я всё-всё понял! Я так стал бояться, что вы тоже… как у него… Если я буду умный, буду хорошо учиться, я выучусь на доктора, мама! Я придумаю лекарство, чтобы у папы больше никогда не болело сердце! И чтобы ты никогда не умерла, никогда-никогда! Я теперь буду очень хорошо учиться, мамочка, вот увидишь! И я никогда не буду больше с тобой спорить, буду всегда слушаться! Это же так хорошо, что вы с папой у меня есть… так хорошо… — Гарри не выдержал и расплакался. Ему не было стыдно. Мальчики тоже могут горько плакать, рыдать во весь голос — это не преступление. Просто надо, чтобы этого никто не видел.

Разве что мама.

Гарри почувствовал, как его крепко обхватили тёплые руки, а к макушке прижались такие же тёплые губы. Мама обнимала его, мама ему поверила. Как же хорошо…

— Маленький мой… Я даже не подозревала… Но Гарри… почему он так сделал? Ты не говорил с ним, Дадли?

— Нет, — Гарри шмыгнул носом в последний раз и устроился поудобнее в объятиях матери. Ему было так тепло. — Я не знаю, почему всё так получилось. Но я теперь точно знаю, что у меня самое дорогое — это ты и папа. И наш дом.

— Ты поэтому так хорошо написал тест по естествознанию, что решил стать доктором? — по голосу Петуньи Гарри понял, что та улыбается. И тоже улыбнулся — и ничего, что мама не видит, она всё равно это почувствовала. Она же его мама. И быстро-быстро закивал.

— Тогда ты будешь первый доктор в нашей семье. У нас с Верноном в роду ещё никогда не было врачей.

— Я буду очень хорошим врачом, вот увидишь, мама, — пообещал Гарри. — Самым лучшим.

Петунья обнимала сына, нежно разглаживая влажные светлые пряди его волос, а сама думала о мальчике, которого прямо сейчас пассажирский экспресс вёз в далёкий Дорсет. Он принёс ей и её семье столько хлопот, столько тревог и волнений. Не говоря уже о том, сколько на него было потрачено денег! Но он сотворил что-то очень хорошее с её Дадли — ведь раньше тот никогда не был таким ласковым и не обещал стать доктором, чтобы лечить её и Вернона. Дадли даже помнил, что у отца иногда прихватывает сердце, хотя раньше откровенно злился, если Вернон из-за плохого самочувствия отказывался везти его куда-нибудь  развлекаться с друзьями. И сын сказал, что Гарри… завидовал ему. То есть Дадли, когда превратился… или как там всё получилось… ладно, пусть превратился — когда Дадли превратился в Гарри, он завидовал, что у настоящего Дадли есть родители. Как же грустно и больно про это думать… Про всё это… Про сестру и её ужасную судьбу, про не самое счастливое прошлое. Как же грустно…

— Мама, — Гарри поднял голову и посмотрел на Петунью. Та не плакала, но лицо у неё было печальным. — Мама, а что случилось с мамой и папой Гарри? Ты мне расскажешь?

— Расскажу, — чуть-чуть помедлив, будто решаясь на очень важный шаг, кивнула Петунья. — Только не сейчас, хорошо? Скоро вернётся отец. Нам с тобой пора приготовить ему ужин. Ты же мне поможешь?

— Ага, — радостно улыбнулся Гарри и вскочил с дивана.

Больше не надо бояться. Правда всплыла — как и говорил старый пират в книжке. И ничего страшного не случилось, а наоборот — теперь уже точно всё стало как надо.

День, который Петунья и Гарри провели в хлопотах, слезах и неожиданных душевных порывах, для Дадли прошёл… никак. Всё потому, что в тот опасный момент, когда на его неосторожный смешок с анатомическим интересом обернулся «мистер Айсберг» и прищурился пижончик в начищенных ботинках, Дадли вдруг широко и сладко зевнул. Нет, ну а что? Он не выспался! Хищники возле двери учительского кабинета мигом потеряли к нему интерес и заговорили о чём-то своём. Дадли не слушал. Он стоял возле опостылевшего стула, сонно пялился на потёртый клетчатый чемодан и мечтал только об одном — добраться до любой, первой попавшейся лежанки и рухнуть на неё в полный рост.

— Гарри! — видимо, Айзенберг окликнул его уже не в первый раз, в голосе явственно слышалось раздражение. — Следуй за Маккарти и выполняй всё, что он скажет! С этой минуты ты подчиняешься старосте класса безоговорочно, понятно?

Дадли хотел грубо огрызнуться на приказной тон, как всегда это делал в прежней школе. Но ему так сильно хотелось спать! Поэтому он просто подхватил увесистый чемодан — и что мать туда напихала? Камни, что ли? — и нога за ногу поплёлся следом за этим… Мак-блестящие ботинки-карти.

Пижон повёл Дадли куда-то наверх. Подниматься было тяжело, чемодан нещадно оттягивал руки, глаза закрывались на ходу. Пару раз Дадли споткнулся и чуть не загремел по лестнице вниз. В окна на лестничных площадках, дробясь о частую решётку, просачивался скучный серенький свет — уже совсем рассвело.

Маккарти вывел Дадли в длиннющий коридор с множеством дверей и остановился возле одной из них, ближе к светлеющему в конце коридора окну. Дадли сонно распахнул глаза: дверь как дверь, ничего особенного. Такая же серая, как всё тут, узкая, чуть ниже круглой ручки поблёскивает металлом задвижка. Задвижка, хм… С наружной стороны двери. Прям как на двери чулана под лестницей, личных апартаментов дурика Поттера.

Ах да, это же он теперь — Поттер…

— Твоя комната на первое время, — процедил Маккарти и повернул дверную ручку. — Расписание дня на стене, выучи. Сегодня можешь отдыхать. Не смей стучать в дверь, жди, пока за тобой не придут. И вообще веди себя тихо, а то пожалеешь.

Дадли никак не отреагировал на эти завуалированные угрозы. Он вообще половину сказанного не расслышал — его уже уносило в страну грёз и реальность воспринималась как начало невнятного сна.

Рассмотреть комнату Дадли даже не попытался: он увидел кровать и прямиком двинулся к ней. Плевать на всё. Если он прямо сейчас не ляжет и не заснёт, то просто умрёт. Чемодан остался стоять у порога. На него тоже было плевать — Дадли всё ещё не воспринимал себя как Гарри Поттера и ему не было дела до его вещей.

Тощая подушка в сероватой наволочке не шла ни в какое сравнение с большими и мягкими подушками на кровати в его прежней комнате. Но Дадли обхватил это комковатое недоразумение обеими руками, как малыш обнимает любимого плюшевого мишку. О том, чтобы раздеться, даже речи не шло — Дадли лишь скинул кроссовки. Через несколько секунд он уже крепко спал.

Маккарти, отследив сомнамбулический проход новичка до кровати и его моментальное отрубание, только скептически фыркнул. Похоже, с этим задохликом хлопот не будет. Одной профилактической беседы сегодня вечером вполне хватит, чтобы новенький осознал, где теперь его место. Совершенно непонятно, почему «мистер Айсберг» велел старосте своего личного класса соблюдать осторожность по отношению к этому очкарику. Ну что в нём может быть опасного? Рухнул где стоял, даже очки не снял, чудило. Маккарти покачал головой и вышел из комнаты. Щёлкнула задвижка. Дадли не шевельнулся на резкий звук — он спал.

Пока Дадли спит, а в школе Святого Брутуса начинается новый учебный день, сторонним наблюдателям — хоть их и вовсе никто не приглашал в это закрытое учебное заведение — самое время слегка погрузиться в историю, века эдак на полтора-два назад, а потом вернуться во времена нынешние. Можно с уверенностью сказать, что данный экскурс будет весьма занимательным. Приступим?

* * *

Джим Брутус, именем которого назвали сие место, в высшей степени полезное с точки зрения непосвящённой в некие тайные подробности общественности, никогда не был святым. Он был удачливым грабителем и мошенником, и в те стародавние времена, когда существовали негласные гильдии подобного рода преступных личностей, считался некоронованным королём воров Дорчестера. Жизнь в те времена и так была нелёгкой, что уж говорить о судьбе тех, кто постоянно преступал закон: Брутусу временами прилетали колотушки от обозлённых жертв его экспроприаций, да и в городской тюрьме он сиживал нередко. Там-то, в сырой и холодной каталажке, Джим Брутус подхватил жесточайшую простуду, которая вовсе и не подумала отступить, когда Брутус вышел на волю. Напротив, кашель всё больше мучил Брутуса, вырываясь приступами в самые неподходящие моменты, и однажды из-за проклятого кашля его поймали прямо на месте преступления, с мешками, полными награбленного. Расправа была страшной: избитого до полусмерти вора напоследок сильно ударили по голове и сбросили в сточную канаву.

В тот день лил дождь, сток для нечистот постепенно заполнялся ледяной водой. Джим медленно погружался в грязную воду, уже не чувствуя холода, и вот-вот должен был предстать перед апостолом Петром — а тот уж вряд ли бы растворил перед таким нечестивцем врата рая. Как вдруг кто-то дёрнул Джима за ногу, а потом ещё раз и ещё. Кто-то слабосильный, пыхтя и хныкая, не давал Брутусу спокойно умереть, и разозлённый этим фактом Джим решил напоследок открыть глаза и как следует наподдать недругу.

Оказывается, за ногу Джима дёргал худющий мальчишка в обносках, и вовсе не затем, чтобы спасти от утопления в сточной канаве. Просто у Брутуса, как у всякого уважающего себя профессионального вора, на ногах красовались великолепные, ладные, совершенно не издающие скрипа башмаки — и это при том, что весь прочий наряд «короля воров» мало чем отличался от лохмотьев бродяжки. Башмаки Джима очень приглянулись мелкому паршивцу, и он, невзирая на проливной дождь и собачий холод, рискнул полезть в канаву и дотронуться до потенциального мертвеца. Каковым Джим Брутус пока что не являлся — в чём мальчишка и убедился, получив приличный пинок ногой в таком замечательном башмаке.

Передумавший умирать Джим Брутус сцапал мальчишку и, используя его как живой костыль, выкарабкался на берег канавы. Как эти двое выбрались из Дорчестера, история умалчивает, но точно известно одно — больше в славном Дорчестере не слышали ни про Джима Брутуса, ни про малыша Сэмми, внука пропойцы Стетсона.

Сарн Аббакс в те стародавние времена был ещё меньше и захудалее, чем то поселение, которое увидел из окна автомобиля Дадли. Но его жители, промышляя кто чем, крепко держались за свою землю и обороняли свои домишки почище иных феодалов. Яснее ясного, что двоих оборванных чужаков в Сарн Аббаксе и не подумали пустить к кому-то на постой. Одна бедная вдова, сжалившись над голодным мальчонкой, вынесла из дома немного хлеба, и подсказала, что неподалёку от Сарн Аббакса есть развалины, вполне пригодные для жилья. То были остатки монастыря, вымершего и заброшенного во времена какого-то из моровых поветрий — в эпоху отсутствия современных лекарств и повсеместного несоблюдения правил личной гигиены такие вещи происходили сплошь и рядом. Джим и Сэмми добрались до развалин монастыря к закату и в первый раз за много дней переночевали под крышей — правда, прохудившейся в нескольких местах, но это их вовсе не расстроило.

То ли целебный ветер с побережья, расположенного не так уж далеко, то ли неведомая добрая сила, ещё не до конца покинувшая благочестивые развалины — неясно, что сыграло свою роль, — но Джим Брутус быстро оправился от последствий своей жесточайшей простуды. Нельзя сказать, что он с первых же дней преобразился из бывшего удачливого и дерзкого грабителя в достопочтенного виллана, но наступавшие исподволь перемены в его нраве несколько изменили его суждения о прожитых годах и совершённых деяниях. Однако Джим не раскаялся, как можно было того ожидать, о нет! Единственное, о чём он искренне сожалел — так это о том, что всегда действовал в одиночку.

— Будь со мной крепкие ребята в тот проклятый день, когда я обчистил мясника Ллойда, я бы не попался так по-глупому, — сетовал Джим, на пару с Сэмми вскапывая грядки в бывшем монастырском огороде. — Меня бы вытащили, и я бы запросто сбежал в свою нору. А Ллойд бы лопнул от злости, чёртов пузан!

— А почему у тебя не было крепких ребят, отец? — Сэмми начал звать Джима отцом ещё во время их скитаний по известняковым прибрежным холмам Дорсета.

— Не свела судьба с такими, чтоб не страшно было повернуться спиной. Сам понимаешь, Сэмми — в нашем деле всегда надо держать ухо востро! И никому никогда не доверять, слышишь? Даже родной крови доверия нет… знавал я одних таких братцев… н-да… младшего звали, помнится, как тебя, Сэмом…

Малыш Сэмми слушал байки Брутуса, раскрыв рот, и ни словечка не пропускал. Это вам не монотонные проповеди про Страшный суд слушать или маяться скукой, не зная, куда запрятаться от нудных нравоучений вечно пьяного деда. Это настоящая жизнь! С приключениями, погонями и удачными ограблениями, после которых наступал сущий праздник — правда, ненадолго. Сэмми начал уже мечтать о том, как вот вырастет он, станет таким же большим и сильным, как названый отец, и тоже пойдёт грабить толстых лавочников и богатых купцов. А то чего это — одни в золоте купаются, а другие мелкий пенни раз в три дня видят! Несправедливо! Перво-наперво, конечно, надо будет Джиму купить тёплую куртку, да и самому приодеться не помешает…

— Думаешь, постарше стать и моим ремеслом заняться, а, Сэмми? — в проницательности Джиму Брутусу не было равных, да и то — несообразительных воров в те давние времена убивали быстро, хочешь не хочешь, а приходилось мозги вострить. — Что я тебе только что говорил про надёжных ребят? Ватага нужна, своя, чтоб один на стрёме, другой на подмоге, третий за окном, пока ты в дом.

— Да где ж таких ребят взять-то? — вырванный из сладких мечтаний Сэмми со злости так налёг на старую лопату, что чуть было не переломил черенок.

— А вот откуда ты сам взялся… на мою голову.

— По улицам таких же, как я, набирать? Сирот всяких, что ли? Была нужда!

За досужими разговорами время летело быстро. Джим Брутус и малыш Сэмми мало-помалу обжились в заброшенном монастыре, наладили нехитрый быт и даже припасли кое-чего съестного на чёрный день. Селяне из Сарн Аббакса временами забредали к развалинам — поковырять каменные стены и увезти к себе на дворы широкие плиты из шершавого песчаника. Всё в хозяйстве сгодится, коли с умом приспособить. Джим соседей не шугал, вызнавал скудные новости и обменивал выращенный тяжким трудом скудный урожай на домашнюю тканину и железные гвозди. Иной раз и вяленая рыбка перепадала, если вдруг на огонёк в монастырском пристрое заглядывали рыбаки — по дороге на торг в Дорчестере.

Когда Сэмми, по его расчётам, сровнялось тринадцать лет, выпала особо вьюжная и холодная зима. Чтобы согреть пристрой, приходилось день и ночь жечь в ненасытной печке с превеликим трудом собранный хворост — лес в окрестностях рос жиденький, одно название. И настал день, когда запасы топлива почти иссякли. Выбираться из слабенького, но всё же тепла страсть как не хотелось — ни Сэмми, ни уже малость подряхлевшему Джиму. Но пришлось.

Хвороста они в тот раз насобирали всего ничего. Потому что в самодельные санки вместо промёрзлых сучьев пришлось укладывать двоих едва ли не насмерть замёрзших детей — мальчишку, на вид ещё младше Сэмми в ту пору, когда пересеклись их пути с названым отцом Джимом, и совсем крохотную девчонку.

Когда нежданные гости оклемались и смогли внятно говорить, оказалось, что Мэтт и Мэгги — сироты. Мать не помнят, отец недавно утонул, когда решил выйти в штормовое зимнее море. Из дома пришлось уйти — на нехитрое добро детей нашлись охочие руки, а брату с сестрой перепадали только колотушки и попрёки. Вот и сбежали куда глаза глядят. Им же можно тут погреться? И поесть бы чего… хоть кусочек хлеба. А потом они дальше пойдут. Говорят, в большом городе даже совсем без родни и денег прокормиться можно…

— Куда вы пойдёте? — сочувственно глядя на крепко сжатые кулачки Мэтта, усмехнулся Джим. — Живите тут, места много. И работы хватит на всех. Живите, не прогоним.

Через десяток лет седой как лунь Джим Брутус сидел на собственноручно сколоченном табурете во дворе бывшего монастыря. Собственно, развалин уже почти не осталось — наполовину рухнувшие стены растащили по камушкам и сложили из них несколько небольших домиков. Монастырский огород радовал взгляд Джима яркой зеленью и крепкими стволиками яблонь. Глядишь, через пару лет сидр можно будет варить и на продажу, не только на обмен — хорошо яблони взялись, дружно.

Сидевший прямо на земле рядом с Джимом бродячий монах, брат Иоахим, заложил ветхую книжку сорванной травинкой и посмотрел на небо.

— Дождь будет.

— Давно пора. Земля сохнет.

— Как так получается, Джим? Нигде в округе дождей нет, а над твоим приютом как нужда появится — сразу льёт? Неисповедимы пути Господни…

— Господь знает, кому что нужнее, — хмыкнул Джим и посмотрел на яблони.

Среди зелёной листвы и ещё пока гладких, будто отлакированных стволов мелькали серые и синие рубахи, вспыхивали солнечные блики на растрёпанных макушках — в большинстве своём рыжих, но попадались и чернявые, и светло-русые, почти белые. Двадцать восемь сирот, мальчишек и девчонок разного возраста и с разнообразнейшими историями за плечами — вот сколько теперь жило народу в этом своеобразном пристанище. «Приют Брутуса» — так называли бывший монастырь в округе. Джим никому не отказывал — всем хватало места и забот. На старости лет он полюбил читать, хотя книги в те времена были величайшей редкостью. Но Джим не жалел ничего на обмен — если вдруг у какого-нибудь захожего торговца оказывалась какая завалящая книжонка.

А ещё Джим не потерял своего умения удивительно интересно рассказывать даже самые обычные житейские истории — и благодарные маленькие слушатели до поздней ночи готовы были слушать Джима, хоть и закрывались у них от усталости глаза, и ныли натруженные за день руки и ноги. Брат Иоахим, попросившийся однажды на ночлег, больше так никуда и не двинулся — осел в «Приюте Брутуса», взялся учить сирот письму и счёту, Божьему закону и набранной в странствиях жизненной мудрости.

Когда Джим Брутус умер, брат Иоахим остался за главного. Сироты вырастали и уходили в большой мир, на их место приходили новые. Слухи о месте, где можно поесть и преклонить голову любому ребёнку, оставшемуся сиротой, не иссякали. Выкормыши «Приюта» возвращались в место, заменившее им родной дом — привозили продукты и одежду, давали денег, некоторые оставались, чтобы присматривать за детворой и обучать их тому, что знали сами.

Когда к воротам приюта прикатила целая процессия из карет и доверху нагруженных телег, не было тут никого, кто признал бы в почтенном седом джентльмене бывшего малыша Сэмми — да он уж и сам подзабыл своё детское прозвание, привыкнув отзываться на имя господина Сэмюэля Поттфри. Сэмми, уйдя из приюта, добрался аж до самого Лондона, и там, памятуя обо всех уроках названого отца, собрал себе дружную ватагу удалых молодцов. Вначале воровали, было дело, но Сэмми крепко помнил то, чему учил его Джим Брутус: воровская удача — дама ветреная, в самый неподходящий момент вильнёт хвостом — и поминай как звали. Когда скопилось достаточно деньжат, чтобы не думать о куске хлеба насущного, Сэмми — уже Сэмюэль, здоровенный плечистый детина — рискнул всем и подался в торговцы. Плавал по морю на своём корабле, вызубрил морскую науку и узнал все хитросплетения торгового ремесла. И каждый день, просыпаясь по утрам, поминал в благодарственной молитве названого отца — за то, что не бросил попытавшегося его обворовать мальчишку, а стал другом и учителем.

Семьёй почтенный торговец Сэмюэль Поттфри не обзавёлся. Когда вплотную подступила старческая немощь, а наследников нажитого добра так и не появилось, Сэмюэль вернулся туда, где прошло его трудное, временами голодное, но всё же хорошее, и даже, наверное, счастливое детство.

Святым Джима Брутуса называли маленькие обитатели приюта, бывшего вора никто и не подумал канонизировать, ясное дело — но в народе прижилось. Когда Сэмюэль Поттфри отстроил на выкупленной у местного лендлорда земле массивный каменный дом, так и вывели узорной вязью на кованых воротах — «Приют Святого Брутуса».

Сэмюэль Поттфри оставил приюту все свои деньги. Шло время. Менялись управляющие, которые потом стали называться директорами. Слово «приют» заменили на «школу», но суть заведения осталась прежней — сюда попадали те, кто не от хорошей жизни оказывался без крова и вряд ли бы самостоятельно обрёл себя в каком-то добропорядочном и богоугодном занятии. Хоть немного пообтесать озлобленных и готовых преступать закон детей, дать им иной смысл для жизни, нежели воровство и разбой — стало главной задачей «Школы Святого Брутуса» и таковой оставалось до начала двадцатого века.

Вторая мировая война оставила после себя тяжкое наследие — огромное число осиротевших детей. Многие из таких подростков уже не мыслили себе иной жизни, кроме как в вечном бою за место под солнцем, в бою без правил. Школа Святого Брутуса постепенно начала превращаться в суровую казарму для тех, кого уже сложно было вернуть к нормальной жизни обычными методами, вроде воспитательных бесед. Однажды, лет двадцать тому назад, в школу Святого Брутуса пришёл на собеседование новый учитель — нынешний директор мистер Грегори Хоффманн. Наблюдая за тем, как волчата сбиваются в стаи и выдавливают слабаков — самоубийства в школе-пансионе происходили с удручающей регулярностью — мистер Хоффманн задумался над тем, как бы это неуправляемое стадо загнать в нужное для родины русло. Весь мир вооружался, люди жили как на пороховой бочке — казалось, что не за горами новая, ещё более ужасная война. Своими размышлениями Хоффманн поделился с приятелем по университету. А тот — на беду или к счастью, тут как посмотреть — к тому времени уверенно пробивался к вершинам власти в небезызвестной антитеррористической госслужбе.

А что? Эти дети всё равно уже почти потеряны — вряд ли они сумеют удержаться и не сорваться, не стать преступниками. Так почему бы их уже наметившиеся криминальные таланты не обратить на пользу страны? Воспитать из них диверсантов, сколотить бригады по военному образцу — и засылать в те места, где пытаются оспорить власть Соединённого Королевства. Их, конечно же, быстро поубивают, всё-таки не элитных бойцов пестуют в приюте для сирот с общественного дна, но своё чёрное дело они сделать успеют: посеют хаос и разрушения, внесут смуту, запугают обывателей. И приход регулярных военных подразделений будет воспринят как долгожданное освобождение от угрозы терактов.

Идея показалась перспективной. Мистер Хоффманн стал бессменным директором школы Святого Брутуса, и со всего Дорсета вот уже много лет в школу-пансион привозили подростков с криминальными наклонностями. Из всего потока отбирали наиболее отвязных и сообразительных, и формировали из них один «особый» класс, обучавшийся по спецпрограмме. По окончании школы адепты этой специальной учебной программы — с расширенным изучением химии и обязательной усиленной физической подготовкой — вовсю использовали полученные навыки на практике.

Большей части первых двух выпусков «особого» класса уже не было в живых.

Если бы Джим Брутус узнал, как извратилась его идея о создании крепкой команды из верных соратников, он бы наверняка передумал привечать малыша Сэмми и уж точно прогнал бы от порога своего жилища Мэтта и Мэгги. Если бы Самюэль Поттфри увидел яблоневый сад, превращённый в полосу препятствий, он бы собственноручно разломал построенный на его деньги крепкий каменный дом. Ни Джим, ни Сэмми не были святыми — но «Приют Брутуса» был их домом, и в нём, в стародавние времена, не учили убивать себе подобных самыми разными способами, от затевания уличных драк до сборки самодельных бомб.

Но Джима Брутуса и Сэмюэля Поттфри уже давно не было в живых, да и в памяти их имена сохранились разве что у самых дотошных архивариусов Королевского Национального Архива.

Вот такой была школа, в которую волею судеб попал Дадли Дурсль. Конечно же, Дадли неоткуда было знать такие подробности — честно говоря, о целях столь суровой муштры и специфического обучения в школе Святого Брутуса знали даже не все учителя, а только особо приближённые к директору Хоффманну. Остальные были уверены, что это такая специально разработанная программа для особо буйных детей — чтобы выматывались посильнее на уроках и не устраивали беспорядки в школе.

Что ж, доля истины в такой уверенности была. Подростки тут действительно уставали намного больше своих сверстников в других учебных заведениях. Но это вовсе не мешало им вести невидимую для кураторов и преподавателей войну — беспощадную и зачастую кровавую. И Дадли вскоре предстояло оказаться в самой гуще событий — не самых приятных, но ставших настоящими вехами в его пока что не слишком долгой жизни. Теми вехами, после прохождения которых он уже навсегда станет совсем другим человеком.

Дадли спал до самого вечера. Спал бы вообще до следующего утра — до такой степени его вымотало. Но, увы, ему не дали этого сделать. Причём, настолько грубым способом, что Дадли, будь он прежним крепышом с кулаками-тыковками, непременно бы свернул парочку наглых носов. Нет, ну как это называется — с пинка открыли дверь в комнату, сдёрнули его с кровати, не дали даже толком открыть глаза и куда-то потащили, подхватив под руки! Ну не нахалы ли?!

— Шевели ногами, мелкий, — пропыхтел чернявый крепыш, вцепившийся в правую руку Дадли. — Кеннард из тебя котлету сделает счас, всё спишь и спишь!

— Сам мелкий! — взвился было Дадли, но тут его дёрнули за левую руку, и Дадли увидел, какая это тонкая и слабая рука. Точно, он же Поттер…

— Шагай, — процедил тот, кто продемонстрировал Дадли всю глубину пропасти, в которой он оказался без надежды выкарабкаться, и снова дёрнул его за руку. Да чего он так тянет, сейчас же совсем оторвёт! Дадли хотел огрызнуться на эту тему, но чтобы посмотреть на своего второго провожатого, ему пришлось задрать голову. Да уж. Вот это дылда. Пожалуй, стоит пока что помолчать и действительно пободрее передвигать ноги.

Кеннард… Кажется, Дадли уже слышал это имя? Да, точно! Тот хлыщ в сером костюме, который им с мистером Айсбергом встретился в холле. Он упоминал как раз Кеннарда и ещё каких-то людей, и что-то там было про лазарет. Трое пострадали, и вроде как от рук этого самого Кеннарда! Ой, что-то коленки вконец ослабели, и идти как-то уже совсем никуда не хочется…

Дадли был тугодумом, но отнюдь не дураком, и неписаные законы любых общественных формаций, в которые ему уже доводилось вписываться, усваивал сразу и накрепко. В самом раннем детстве это была детская площадка в городском парке Литтл Уингинга, и там почти всё решали взрослые — разнимали драчунов, определяли, чья очередь качаться на качелях и кататься с горки. Дадли попробовал пару раз покапризничать, как привык делать это дома, но мама очень чётко показала ему, что домашние порядки не распространяются на внешний мир, в котором важнее всего — соблюдение приличий. Оставаться без десерта на целую неделю Дадли совершенно не понравилось, и больше он не пытался манипулировать матерью в присутствии других людей. Куда действеннее оказалось с милой улыбкой выполнять все мамины распоряжения, пока она смотрит на него, и топтать чужие песочные куличи в моменты, когда мама отвлекалась на беседы с другими родительницами и нянями. Глядя на его толстощёкую невинную физиономию, ни один полицейский следователь не смог бы доказать, что именно от его пакостей громко ревёт очередной неудачливый строитель домиков в песочнице. А уж сколько лент у девчонок в косичках Дадли порвал таким «тайным» способом… И его ни разу не наказали, потому что он ловко ухватил и тщательно выполнял первейшую заповедь озорника: «Нет свидетелей — никто ничего не докажет!»

Эта наука здорово ему пригодилась, когда пришла пора отправляться в начальную школу. Там тоже были взрослые, считавшие, что они полностью контролируют всё происходящее. Наивные… Любой ребёнок, прошедший стандартное обучение в школе, будь то элитный закрытый пансион, частная школа или обычное муниципальное заведение, покрутит пальцем у виска и закатит глаза в ответ на столь вопиющую глупость. Да, преподаватели, кураторы и директора кое-что решают и даже могут наказать или наградить. Но в школе судьбу ученика определяет то, к какой стае он принадлежит.

Именно так, к стае. Дети, знаете ли, сызмальства больше смахивают на диких зверей, нежели на отпрысков Человека Разумного, и в своём познании мира руководствуются основными инстинктами, которые гласят: старайся выжить во что бы то ни стало, становись сильным, бей слабаков. Это многократно усиливается в момент вхождения малышни в пресловутый подростковый возраст, а потом слегка нивелируется жёсткими рамками современной морали. Но изначально дети — зверьки. И сбиваются они именно в стаи.

Школьные стаи могут называться по-разному — тут всё зависит от страны и её менталитета. Но основная тенденция неизменна, и легко можно провести аналогию с… ну, к примеру, стаей волчьей. Или тем же пчелиным ульем — будут представители всех сословий, за исключением, разумеется, царицы. Нет, всё же волчья стая ближе. Потому что у волков обязательно есть вожак.

Свои вожаки сразу же обозначились у всех сложившихся стихийно — но при этом в полном соответствии со стайными законами — школьных компаний в группе, в которую попал Дадли Дурсль. А заодно с ним и ненавистный Поттер. Ведь специальной школы для дуриков в Литтл Уингинге, к сожалению, не было. Так вот, в тесный кружок детей из богатых семей, знавших друг друга с пелёнок, Дадли, естественно, не попал. Конечно, его отец не просто какой-то там работяга на фабрике или коммивояжёр, Вернон Дурсль настоящий бизнесмен, и когда-нибудь «Граннингс» станет мировым брендом! Но к моменту поступления Дадли в школу об этом семье Дурслей не приходилось даже и мечтать. Так что в стаю богатеев, в которой верховодили Стелла Маллиган и Патрик Фоулз Дадли не попал.

Нечего ему оказалось ловить и среди умников. Там практически сразу заводилой стал Грегори Перкинс, через слово упоминавший своего отца-полицейского. А к «бобби», какими бы они героическими и крутыми ни были, начинающий хулиган Дадли относился с опаской, и даже с их малолетними сынками предпочитал держать уважительный нейтралитет. Да и какой из Дадли умник? Чёртов Поттер и то уже бойко читал вслух недлинные тексты из книжек, пока Дадли кое-как осваивал алфавит. С умниками, словом, тоже не срослось.

На самом дне, куда ожидаемо попал Поттер и ещё несколько человек из класса, у кого было по одному родителю или вообще престарелые бабушки-дедушки, Дадли, конечно же, не оказался. Это была стая изгоев, у этих бедолаг не было вожака и даже между собой они не приятельствовали. Хотя, если бы были посмелее, сбились бы в кучу и стали некой силой, с которой остальным пришлось бы считаться. Но тогда они бы уже не были изгоями. А школьный изгой — это не просто название. Это мироощущение и вытекающее из этого отношение к себе. Мда, так сложно Дадли не мыслил и не проводил никакого научного анализа — ведь дети обычно не заморачиваются построением сложных мысленных конструкций. Они просто живут инстинктами. И эти инстинкты безошибочно определяли Гарри Поттера, Салли Фицмориц, Элайджу Монка и прочих фриков как тех, кому никогда не прыгнуть выше головы и не выбраться с самого дна — а значит, сама природа велела их щемить, гнобить и всячески над ними измываться, чтобы восторжествовал естественный отбор. Кстати, в случае Салли Фицмориц естественный отбор отлично сработал. Девочку забрали из школы в середине учебного года — не выдержав постоянных щипков, тычков и словесных оскорблений, та наотрез отказалась выходить из дома, всё время плакала и даже, по слухам, падала в обморок, если её пытались отправить на занятия в школу. Как сложилась судьба Салли в дальнейшем, Дадли не интересовался, но больше ни в начальной школе святого Грогория, ни даже на улицах Литтл Уингинга он её не видел. Да и какое ему было дело до мелкой неудачницы? Совершенно никакого.

Из физически крепких мальчиков сложился своеобразный клуб спортсменов, особо привечаемый учителем физкультуры, и Дадли поначалу прибился к нему. Но постепенно ему стало скучно — многие ребята ходили в спортивные секции, где их муштровали на предмет дисциплины словно маленьких солдатиков, а, значит, похулиганить и пошалить в компании с ними у Дадли не было ни малейшего шанса. Ведь за школьное баловство могут отстранить от занятий спортом! Ну и зануды — подумал тогда Дадли и перестал дружить с Мартином Юнге и Брендоном Аккерли. Ещё противнее и скучнее умников, подумаешь!

Именно тогда, когда Дадли уже имел представление обо всех детях, с которыми ему предстояло учиться в одном классе до одиннадцати лет, и почти во всех них разочаровался, в школе святого Грогория появились Пирс Полкисс и Марвин Малькольм. Их семьи почти одновременно перебрались в Литтл Уингинг из других городов, переезд пришёлся на осень и потому дети приступили к учёбе с опозданием. Дадли хватило одной подножки, подставленной Пирсом, и пары тумаков от Марвина, чтобы понять — вот оно. Это его стая! То, что после подножки Полкиссу прилетело по уху, а Малькольма Дадли подстерёг в туалете и макнул головой в ведро с грязной водой, на минутку оставленное школьной уборщицей, убедило обоих мальчишек в том, что лучше Дадли Дурсля вожака для их хулиганской стаи просто не найти.

Дадли узнал ещё одно правило, нарушать которое было ни в коем случае нельзя, особенно в школе, и оно гласило: одиночки не выживают. Рано или поздно тот, кто не обзавёлся своей собственной стаей или законным местом в чужой, обязательно погибнет. То, что Поттер, оставаясь изгоем-одиночкой, умудрился всё-таки дожить до десяти лет, наверняка было чем-то таким же странным и страшноватым, как эта неведомая сила, которая теперь досталась Дадли. Может быть, чудом? Хотя Дадли и не особо верил в чудеса.

Само собой, так пространно и умно Дадли не думал, пока его тащили по длинному коридору жилого этажа школы Святого Брутуса. Да он вообще ни о чём не думал, если честно! Просто перебирал ногами, пытался вырвать руки из захвата чужих цепких пальцев и медленно проникался уверенностью, что этот страшный Кеннард, который уже отправил в лазарет троих учеников, тощее тело проклятого Поттера просто размажет по полу и стенам. Ведь, если исходить из закона школьных стай, Дадли Дурсль теперь именно то самое, чем всегда был Поттер и бедняжка Салли Фицмориц — обитатель дна, покрытого тиной, изгой, мусор под ногами у богатых, сильных и хищных.

Где его крепкие мускулы и большие кулаки? Где умения, уже переданные Дадли Дурслю любимым тренером по боксу? Неужели всё пропало и забылось? Где его друзья, с которыми ничего не страшно? И его самый крутой, самый лучший на свете отец?.. Ничего этого больше нет. Вообще ничего. Совсем.

Неужели он вот прямо сейчас умрёт?!

* * *

В большой комнате, куда равнодушные конвоиры притащили Дадли, было довольно-таки уютно. Вдоль стен тянулись мягкие диваны, над ними висели книжные полки. Имелись тут и несколько столов с придвинутыми к ним стульями, а на широкой тумбе красовался телевизор — не такой большой и красивый, как у Дадли дома, но вполне себе ничего. Верхний свет был притушен, комната освещалась настенными бра — и мягкий полумрак скрадывал детали, чётко определявшие это место как стандартное школьное помещение. Не было видно под задёрнутыми шторами решёток на окнах, не бросались в глаза инвентарные номера на стульях и книжных полках. Пол вот только подкачал. Деревянный, покрытый кое-где облезшей коричневой краской, он ничуть не напоминал до блеска натёртый паркет в уютном коттедже номер четыре на Тисовой улице. И уж, само собой, на полу не лежали никакие ковры.

Дадли очень хорошо разглядел этот скрипучий пол, и отслоившуюся чешуйками краску, и ощутил, насколько пол твёрдый и холодный — потому что его толкнули в спину с такой силой, что он не удержался на ногах и рухнул, едва не врезавшись лбом в ножку стола.

— Поаккуратнее, — лениво протянул чей-то хрипловатый голос. — Что за манеры, джентльмены! Малыш подумает, что попал к каким-то дикарям, а то и вообще в тюрьму.

Ещё несколько голосов угодливо захихикали в ответ на эту реплику. Дадли прищурился: от падения его очки скособочились и он теперь видел всё не очень чётко, будто в тумане. Размытые белые пятна там, где должны быть лица, тёмные точки и чёрточки на пятнах — кажется, это глаза и рты сидевших на диванах и стоявших вокруг него людей. Много как народу… Ну всё, точно бить будут.

— Помочь тебе подняться? — участливо спросил всё тот же хрипловатый голос. Дадли оторвал руки от пола и поправил очки — наконец-то мир приобрёл чёткость. Со зрением Поттера точно надо что-то делать, так жить вообще невозможно! Прямо перед носом Дадли обнаружилась какая-то палка. Дадли поднял глаза — за другой конец палку держал сидевший на диване подросток. Он выглядел крупнее своих соседей, а ещё он был отчаянно-рыжим. Дадли ещё никогда не видел настолько ярких рыжих волос, разве что у клоунов в цирке.

Палка опасно закачалась в непосредственной близости от глаз Дадли. Хорошая такая палка, толстая и очень гладкая. То ли трость, то ли ручка от половой щётки. Если вдарить такой по ноге или руке кому-нибудь — запросто можно сломать кости. Или посадить синячище размером с Девоншир — на всю спину.

Тренер всегда с презрением отзывался об уличных шайках, которые дрались такими палками — а ещё велосипедными цепями, стальными штырями и прочим подручным барахлом. Но своих подопечных он учил основным приёмам защиты от подобных драчунов. Вообще-то, тренер учил старших, но Дадли старательно смотрел, слушал и запоминал. «От палки проще увернуться, чем от кулака, — неуловимо быстро тыча шестом в кого-нибудь из старших, говорил тренер. — Инерция больше, дуга шире. И обмануть палкой труднее, чем рукой. Подныривайте под удар и бейте по руке, в которой противник держит палку, вот так, правильно, Смит! И сразу апперкот, пока противник ловит свою палку».

С хилыми руками Поттера и его же неразработанными рефлексами нечего было и думать о таком — отбить палку и нокаутировать рыжего. Гладкая деревяшка уже качнулась из стороны в сторону, как если бы державший её примеривался, как половчее свернуть Дадли нос. «Вы можете быть слабаками или трусами», — голос тренера так отчётливо зазвучал в голове Дадли, что тому даже захотелось обернуться — может, дурной сон уже закончился, и он просто повалялся в отключке после хука или прямого в корпус, а теперь пришёл в себя? И вокруг не чужие парни из жуткой школы-тюрьмы Святого Брутуса, а знакомые лица ребят из спортивного зала? Но Дадли не стал оборачиваться. Это не сон. Это всё по правде. А голос тренера, сильный и звучный, продолжал говорить так же неторопливо и веско: «Вы можете быть какими угодно, только не будьте тупыми. Где не победить силой или умением, всегда может выиграть хитрость. Ринг выпустит слабаков и трусов, просто прожуёт и выплюнет. А вот тупые на ринге умирают — таковы правила игры».

Дадли ухватился за палку и рывком поднялся с пола. А потом снова упал, не выпуская палку из судорожно сжатых рук — и тоже не отпустивший своё оружие рыжий вылетел с дивана как пробка из винной бутылки, всей своей немаленькой массой придавив Дадли к облезлым деревянным доскам. Дадли крепко приложился лбом, очки куда-то улетели, в глазах у него моментально потемнело, а тут ещё рыжий, барахтаясь, со всей силы двинул ему локтем под рёбра. У Дадли перехватило дыхание. Вокруг замельтешили какие-то чёрные тени, неразборчиво загудели голоса где-то далеко вверху. Один голос, противный и писклявый, ввинтился прямо в ухо Дадли — видимо, говоривший наклонился.

— Кеннард, врежь ему ещё! Давай, размажь его! Брэдли, бей, не жалей! Мы поможем! Дави его, ребята!

— Отвалили все, — рыжий, который, по всей видимости, и был тем самым страшным Кеннардом, поднялся с пола. Дадли с шипением втянул воздух. Рёбра ныли, наверняка на боку будет синяк по форме острого локтя. Он почти ничего не видел: голова кружилась от удара об пол, а где теперь искать очки — он решительно не представлял. Когда его ухватили за шиворот и дёрнули кверху, он чуть было опять не свалился, но крепкая рука не отпустила воротник его куртки и помогла удержаться на ногах.

— Найдите слепышу его телескопы, — скомандовал рыжий Кеннард. Ага, его называли «Брэдли». Значит, Кеннард — это фамилия. — Кто там ближе к чайнику — воды ему налейте.

На Дадли нахлобучили очки и сунули под нос чашку с тёплой водой. Дадли выпил всё до капли, хоть вода и оказалась совсем не вкусной и отчётливо попахивала ржавчиной. Пустой желудок, в котором целый день не было ни крошки, от воды осмелел и напомнил о себе негромким бурчанием. Интересно, прежде чем избить, ему дадут хоть что-нибудь поесть? И как тут вообще всё устроено с едой? Дадли мысленно усмехнулся — ему вот-вот голову оторвут, а он про еду думает.

— Стоишь? — деловито поинтересовался Кеннард и убрал руку с плеча Дадли. — А ты дерзкий, слепыш. Маккарти, как, говоришь, его зовут?

— Гарри Поттер, — теперь, когда Дадли получил обратно очки, он смог разглядеть лица стоявших вокруг ребят, и, конечно же, сразу узнал давешнего пижончика в отглаженных брюках и блестящих ботинках. Маккарти предусмотрительно стоял дальше всех, рядом с зашторенным окном, и держал в руках какую-то толстую книжку.

— Поттер у нас уже есть, а Гарри аж трое, — Кеннард отступил, разглядывая Дадли, и тот наконец-то разглядел рыжего во всех подробностях. Ну да, высокий и крепкий, кулаки здоровые и рыжие патлы торчат во все стороны. Но Кеннард не показался Дадли особо опасным, способным уложить сразу троих в больницу. Или куда там попали те ребята? А, точно, у них тут это называется «лазарет». — У тебя есть второе имя? Или могу сам тебя назвать. Выбирай, как больше нравится — Крот? Слепыш? «Очкарика» не предлагаю, имя уже занято.

В толпе снова захихикали. Особенно старательно смеялся обладатель того противного писклявого голоса, что подначивал Кеннарда «размазать» Дадли — прыщавый толстяк с прилизанными светлыми волосами. Дадли вдруг почудилось, что этот толстый мальчишка чем-то смахивает на него самого — на него настоящего. И это было совсем не вдохновляющее зрелище.

— Тихо все, — оборвал веселье Кеннард и снова обратился к Дадли: — Выбирай себе имя, пока разрешаю. А то будешь Крот. Или Слепыш. Сейчас на ужин позвонят, шевелись!

— Меня зовут Большой Дэ, — Дадли с удивлением слушал собственный голос и обмирал от невесть откуда взявшегося бесшабашного нахальства. Его сейчас точно того… размажут! — Но можно и по второму имени. Джеймс.

Дадли слышал от матери, что отца Поттера звали Джеймсом. А мать — Лили. Как там было полное имя у дурика по правде и вписали ли ему отцовское имя в метрику, Дадли понятия не имел.

— Джеймсов у нас тоже хватает, так что будешь Джеем, — подумав, решил Кеннард. — Ты дерзкий, мне нравится. Маккарти, доложи Айсбергу, что я забираю Поттера в свою комнату.

— Как скажешь, — изобразил что-то вроде поклона Маккарти. — Но мистер Айзенберг будет недоволен, учти, Брэдли!

— Учту, — ухмыльнулся Брэдли Кеннард и снова положил руку Дадли на плечо. — Знакомьтесь, господа — это Джей. Джей, это цвет школы Святого Брутуса, гори она три века подряд и не гасни!

— Гори! Гори! Гори! — дружно завопили окружавшие Дадли и Кеннарда ребята, и, словно отзываясь на многоголосый крик, из динамика над дверью взвыла сирена.

Вообще-то сборище, на которое так невежливо выдернули Дадли, было вовсе не дружескими посиделками одноклассников. Это был «период подготовки домашнего задания», и в большой общей комнате должен был находиться дежурный преподаватель. Почему же ученики бездельничали и устроили своеобразные «смотрины» новенькому вместо того, чтобы прилежно выписывать строчки и решать примеры? И где же носило того самого дежурного учителя, ответственного за закрепление новых знаний в их бестолковых головах?

Марк Эллиот, «хлыщ», по невежливому определению Дадли, чья очередь была дежурить в общей комнате, всё время до ужина провёл в кабинете директора. А уважаемый и весьма достойный глава школьной иерархии, директор школы Святого Брутуса сэр Грегори Хоффманн даже и не подумал пенять Эллиоту за столь вопиющее уклонение от обязанностей дежурного преподавателя. Потому что вернувшийся из поездки Роберт Айзенберг являлся той самой неодолимой силой, противостоять которой в одиночку директор Хоффманн не мог ни на словах, ни на деле. Так что поддержка в лице Эллиота оказалась очень кстати.

Жаль, другие учителя не сумели прорваться в кабинет директора до того, как «мистер Айсберг» запер за собой дверь на защёлку. Ломать двери директорского кабинета никто не рискнул, и поэтому директору Грегори Хоффманну и учителю математики Марку Эллиоту пришлось принять весь удар стихии на себя.

Об одержимости Роберта Айзенберга «ловлей пришельцев» в школе Святого Брутуса знали все, от директора до третьего помощника младшего уборщика. И ученики, естественно, знали. Айзенберг ни капли не скрывал того, что верит в существование паранормальных явлений и людей с необычными способностями. Ладно бы просто верил! Нет, Роберт Айзенберг недаром считался одним из самых талантливых и эрудированных учителей истории если уж не во всём Соединённом Королевстве, то, по крайней мере, в половине из сорока восьми церемониальных графств. Что не раз подтверждалось его безоговорочными победами на конкурсах, организованных Британским Королевским Историческим сообществом. И поэтому свою пламенную веру в бродящих среди обычных людей паранормалов Айзенберг подкреплял сводными таблицами, графиками и статистическими выкладками: те наглядно показывали, что всевозможных странных типов в стране великое множество, а необъяснимые с точки зрения официальной науки явления происходили в прошлом и продолжают происходить в настоящем буквально на каждом шагу. Ну и что, мог бы воскликнуть сторонний наблюдатель, разве это возбраняется? Человек волен верить во что угодно, и чему угодно можно найти доказательства — при этом вполне правдоподобные! Что плохого в том, что старший преподаватель и прекрасный учитель истории Роберт Айзенберг верит в пришельцев и «людей Икс»?

Ничего плохого, — ответил бы ему директор Хоффманн, и согласно кивнули бы все учителя школы Святого Брутуса. Пускай себе верит, это его личное дело. Вот только пускай делает это в личное же время, а не на работе! И не забивает своими домыслами любые некстати подвернувшиеся уши — особенно если это уши учеников! Тут и так собраны крайне проблемные дети! И вот только информации о теориях заговоров, что плетут коварные пришельцы против населения Земли этим буйным подросткам и не хватает!

Примерно об этом вёлся разговор в директорском кабинете — вот уже второй час. Марк Эллиот приходился директору Хоффманну дальним родственником, и поговаривали, что в уже не столь далёком будущем, когда Хоффманн примет решение удалиться на покой, именно Марк Эллиот займёт его кресло. Однако у подобного мнения было немало оппонентов: столкнувшиеся напрямую с силой характера и умением убеждать, присущими Роберту Айзенбергу, уверяли, что школа Святого Брутуса уже полностью во власти «мистера Айсберга», а Эллиот ни за что не удержит власть — с его-то мягким нравом. Что по этому поводу думали сам Марк Эллиот и сэр Хоффман, пока что было тайной за семью печатями — они лишь пассивно сопротивлялись напору Айзенберга, не давая тому совсем уж распоясаться, но в открытый конфликт не вступали. Наверное, боялись. Как боялись «мистера Айсберга» практически все ученики школы — ну, кроме бесстрашного хулигана Кеннарда — а также молодые учителя.

— Поймите, Роберт, я совершенно не возражаю против вашей инициативы и, конечно же, школа готова принять нового ученика, — директор Хоффманн пошуршал бумагами на своём массивном столе и выудил тонкую папку с наклейкой «Гарри Джеймс Поттер». — К тому же, полная оплата учебного года… о, отлично, плюс и текущие каникулы! Повторяю, я доволен вами и вашими успехами в деле поиска трудновоспитуемых подростков с криминальными наклонностями! Этих несчастных детей необходимо находить как можно раньше! И помогать им исправляться — чему и посвящён весь учебный процесс в подведомственной мне школе! Но ваши критерии отбора… И самое главное — вы же абсолютно серьёзно считаете именно эти критерии основополагающими! Однако…

— Я рассказывал вам о Верноне Дурсле, господин директор, — невежливо перебил начальника Роберт Айзенберг. — Я знаю его с детства, со времён обучения в Смелтингсе. Этот человек просто физически неспособен что-либо придумать, он начисто лишён фантазии. И когда этот, извините за выражение, мужлан начинает в подпитии вещать о летающих ножах и самовоспламеняющихся шторах… это наводит на мысль, что дело действительно нечисто. Гарри Поттер — паранормал, и я докажу это! Просто не мешайте мне тестировать его. Это дело государственной важности, господин директор, как вы не понимаете?! Такие люди чрезвычайно опасны! Их надо брать под контроль!

Директор Хоффманн и Марк Эллиот переглянулись и обречённо вздохнули, одинаково закатив глаза. Впрочем, постаравшись, чтобы вошедший в раж Айзенберг не обратил внимания на их переглядки. Если бы Айзенберг не был настолько хорошим учителем и не умел поддерживать железную дисциплину в самых проблемных классах школы Святого Брутуса, директор Хоффманн уже давно бы с удовольствием подписал бумаги об его увольнении, а Марк Эллиот (по его тайному признанию в личном дневнике) сплясал бы моррис прямо на площади перед школой. И даже не постеснялся бы нацепить бубенчики под колени на глазах у всех учеников! Но, к сожалению, ни Хоффманн, ни Эллиот, ни кто-либо ещё из учителей и персонала школы Святого Брутуса не имели такого авторитета среди беспокойной оравы малолетних потенциальных преступников, как «мистер Айсберг». И его приходилось просто терпеть и воспринимать как стихийное явление — вроде яростного водного потока рядом с тлеющим вулканом. Случись что — например, организованный тем же несносным Кеннардом бунт — только Роберт Айзенберг сумеет осадить бузотёров и не дать свершиться самому страшному. Директор Хоффманн очень не хотел бы, чтобы в подведомственной ему школе произошло настоящее преступление — а с таким контингентом до трагедии меньше чем полшага.

— Хорошо, Роберт, я даю вам карт-бланш в отношении этого мальчика… м-м-м… — директор Хоффманн заглянул в бумаги, лежащие на столе, — Гарри Джеймса Поттера. Тестируйте его на здоровье. Но вы должны пообещать, что мальчик ни в коей мере не пострадает! А также не пострадают другие ученики, персонал и школьное имущество!

— И само здание школы, — торопливо добавил Марк Эллиот, памятуя о том, как однажды разозлённый «мистером Айсбергом» ученик — слава всем святым, уже выпустившийся из Святого Брутуса — соорудил самодельную бомбу и начисто разворотил кухонный пристрой.

— Да, и корпуса, подсобные помещения, прилегающая территория тоже не должны пострадать! — величественно кивнул директор.

— Обещаю, — Роберт Айзенберг торжественно склонил голову и прижал руку к сердцу. — Никто не пострадает, господин директор. И я первый буду рад ошибиться в своих предположениях, ведь, сами понимаете, стать подопытным кроликом в тайных военных лабораториях — это страшная судьба, и я не желаю её маленькому Гарри… Но я должен убедиться! Ведь Вернон Дурсль…

— Всё-всё, мы друг друга услышали и поняли! — не желая по третьему кругу выслушивать пламенные речи Айзенберга, замахал руками директор Хоффманн. — Идите к своим подопечным, Роберт. А вы, Марк, задержитесь ненадолго. Нужно согласовать изменения в расписании дополнительных занятий.

— Я дежурный сегодня, а уже прозвонили на ужин, — попытался увильнуть от очередной нудятины уже порядком уставший Марк Эллиот.

— Ничего, Роберт проследит за порядком. Вам же не сложно, мистер Айзенберг?

— Ни в коем разе, — от зависти к хищной улыбке Роберта Айзенберга подавилась бы самая зубастая пиранья, если бы увидела этот оскал. — С удовольствием пообщаюсь с нашими дорогими учениками, я успел соскучиться по ним, пока отсутствовал.

После того, как за Робертом Айзенбергом тихо затворилась дверь, директор Хоффманн, совершенно не стесняясь присутствия своего подчинённого, вытер со лба капли пота и выудил из недр массивного стола пузатую коньячную бутылку. Впрочем, Марк Эллиот тоже не особо стеснялся непосредственного начальника: когда директор вынул пробку из горлышка бутылки, Марк уже держал наготове извлечённый из потайного ящичка в кресле снифтер.

* * *

Дадли блаженствовал. Когда внезапно взвывшая сирена заставила всех учеников дружно ломануться на выход (Дадли вначале решил, что это сработала пожарная сигнализация, но не успел толком испугаться), оказалось, что таким вот образом в школе Святого Брутуса подаются сигналы к началу уроков, к переменам и к приёму пищи. Сигналы различались — в столовую учеников призывала самая тонкая и пронзительная сирена. Как объяснил Дадли Кеннард, «уж этот писк из каждого угла слышно». Дадли был совершенно согласен со своим новоявленным покровителем — в ушах у него ещё долго звенело после завываний сирены.

В школе Святого Брутуса не экономили на питании учеников. Не сказать, что малолетних хулиганов кормили какими-то особыми деликатесами, но добротных мясных блюд и различных гарниров с густой подливой было в достатке. Ученики рассаживались за небольшие округлые столики, словно в обычном кафе, за одним столиком помещалась компания не более шести человек. Еду разносили на больших подносах дежурные, а если кто-то хотел добавки — тот уж сам поднимался и шагал к раздаточной стойке в дальнем конце столовой. Там же, на раздаче, можно было взять салаты, маленькие кексы, шоколадные батончики и не входящие в основное меню напитки — но за отдельную плату.

Всё это Кеннард объяснил Дадли, пока они ждали дежурного с подносом. Дадли одновременно слушал и украдкой разглядывал столовую. И тут было на что посмотреть.

Такого огромного помещения Дадли ещё не видел! Ряды столиков уходили направо и налево, и вперёд, и назад, самые дальние казались совсем крошечными — и за каждым столиком сидели ученики! Как же их было много… Вначале Дадли показалось, что в столовой были только мальчики разных возрастов, но Кеннард махнул рукой куда-то вдаль, и Дадли, приглядевшись, заметил длинные косы и пышные банты. И волосы, и ленты сидевших за дальними столиками девочек поражали яркостью расцветок. Нет, Дадли, конечно, слышал о том, что некоторые о с о б е н н ы е девочки красят волосы, но чтобы в ярко-красный… Или в голубой… Мама очень неодобрительно отзывалась о таких девочках и девушках. И, пожалуй, Дадли теперь был готов согласиться с мнением миссис Дурсль. Это выглядело, по меньшей мере… странно.

Наверное, это было сродни озарению — Дадли впервые с того момента, как оказался в школе Святого Брутуса, осознал, куда же именно он попал. Да, всё так, как ему говорил мистер Айсберг, и о чём свидетельствовали решётки на окнах, недавняя потасовка и сирена вместо школьного звонка — он среди опасных людей. Пусть это всего лишь подростки от десяти до… Дадли задержался взглядом на группе парней неподалёку. Ого, они выглядят уже совсем взрослыми! Сколько им лет, интересно? Дадли никогда не умел определять возраст окружающих людей навскидку. Вот мама бы сразу сказала, едва лишь взглянув! И не только про возраст — она моментально оценила бы, насколько эти люди обеспеченны, воспитанны и ещё что-нибудь. Ведь она такая умная и проницательная, его мама… Неужели теперь это навсегда — думать про маму и отца как про совсем не его родителей? Чёртов Поттер!

Уйти в себя и снова впасть в отчаяние Дадли не дал дежурный с подносом — плюхнул на стол прямо перед ним тарелку с едой. Точно такая же тарелка, наполненная доверху, уже красовалась перед Кеннардом. От раздаточной стойки торопливо шагали четверо школьников, тоже с подносами — Дадли смутно припомнил, что уже видел их лица. Металлические подносы дружно брякнули о столешницу, и не такой уж маленький стол оказался погребённым под целой горой сладостей и сдобы в фабричных упаковках.

— Неплохо, — одобрительно разглядывая сладкую горку, хмыкнул Кеннард. — Пайкс, шоколад и орехи прибери. Это нашим заучкам.

Толстый чернявый мальчишка — один из тех, что давеча тащили Дадли на расправу — хохотнул и принялся выбирать из общей кучи шоколадные батончики и пакетики с орехами. Ага, значит, этого толстяка зовут Пайкс. А кто такие эти «заучки»?

— У нас тут всё по-честному устроено, Джей, — примеряясь к ростбифу на своей тарелке, проговорил Кеннард. — Кто-то умный, кто-то сильный. Умники делают домашку, помогают на тестах, сильные их сами не бьют и другим не дают. И кормят шоколадом. Никому неохота после Брутуса идти прямиком на фабрику. У нас многие тут мечтают поступить в колледж или даже в университет. Только кто-то просто мечтает, а мы вот делаем. Умники нас вывезут на экзаменах. И мы все ещё поднимемся, правильно, парни? Мы ещё всем покажем!

Дружное: «Хей, команда Кеннарда!» было ему ответом. Дадли во все глаза разглядывал новых соседей по столу. Вот как, значит… Это не просто одноклассники, это команда. И они не дураки — хотя по лицам и не скажешь, что прям блещут умом.

Класс.

Это стая.

Дадли не анализировал и не раскладывал полученную информацию по полочкам. Он следовал своему безошибочному внутреннему чутью. А оно, это чутьё, прямо сейчас радостно вопило, что Дадли, после всех его мучений, наконец-то повезло. Его приняли в самую крутую стаю в этой дебильной школе. И он будет последним идиотом, если упустит этот шанс. И самым первым делом надо выяснить, в качестве кого его приняли в эту стаю.

— Я же не умник, — дождавшись, пока Кеннард посмотрит на него, закинул удочку Дадли. — И не особо сильный.

«Чёртов Поттер, как я тебя ненавижу! Где мои кулаки?! Чёртов, чёртов Поттер!»

— Ты дерзкий. А сила — дело практики. Мы тебя натренируем. Эй, Пайкс, Джонсон, Саммерс! Займётесь Джеем?

— А сам чего? — хмуро пробасил самый рослый из мальчиков. Так, это либо Джонсон, либо Саммерс, потому что толстого Пайкса Дадли уже знал.

— У меня своих дел хватает, Джонсон. А тебе не помешает напарник, сам же ныл, что одному скучно заниматься.

— Я его размажу, и ты мне потом открутишь голову, — всё ещё ворчливо отозвался Джонсон. Дадли поёжился — этот точно размажет. Он же на голову его выше, и в плечах шире раза в два! Неужели этому амбалу тоже десять, как Дадли? Или он старше?

— Ничего, я тебе потом голову обратно прикручу, — хихикнул самый тощий парнишка из компании Кеннарда. — И Джея полечу. Как раз будет практика!

— Тебе только бы кого-нибудь залечить, Уилсон. До смерти! — на эту реплику Кеннарда все дружно расхохотались. Громче всех смеялся сам Уилсон, а Дадли, исподтишка его рассматривая, заметил что-то белое, выглядывающее из кармана его форменного пиджака. Очень похоже на медицинский бинт. Ну ничего себе! Какая интересная команда у Кеннарда…

— Уилсон хочет выучиться на врача, — толстяк Пайкс доверительно наклонился к Дадли. — Но ты лучше не давай ему себя лечить! Он вообще не понимает, когда делает больно. Может прямо иголкой в кожу тыкать, прикинь? Когда Кеннарду бровь порвали, Уилсон его прямо так и зашил, иголкой и ниткой, прям по живому!

— Так это же в больницу надо было… — ошарашенно проговорил Дадли. Он сталкивался с подобным в спортивном зале — там тоже один из старших поранился, кровищи было море! Так тренер того парня в больницу сразу увёз, на своей машине. И сказал потом, что наложили шесть швов. Дадли потом какое-то время не мог без содрогания смотреть на того старшего — всё представлял, как ему зашивали рану на лице. Иголкой же! И ниткой. Прямо по живому!

— Какая больница, ты что! Тогда нельзя было, чтоб вообще хоть кто-то узнал из учителей! А то бы Кеннарда и Майкла Бойлиша сразу бы в тюрьму отправили. Они же ножами дрались! По-настоящему! Только ты это, слышь… — Пайкс внезапно смутился, его глаза забегали, как у кота, застигнутого возле сворованной сосиски. — Ты не болтай, что я тебе сказал. Это тайна, понял?!

— Я могила, — коротко кивнул Дадли и отодвинулся от Пайкса. Надо поесть, а то живот уже к спине прилип, кажется.

Соседние столы шумели, перекидывались хлебными корками, болтали и громко хохотали — за столом же Кеннарда царила благовоспитанная тишина, и только негромкий торопливый стук столовых приборов выдавал, насколько проголодались сидевшие вокруг Дадли мальчишки. При этом Дадли отчётливо видел, что тишина и чинность за их столом — отнюдь не признак хороших манер у его новой стаи. Джонсон деловито подбирал подливу с тарелки хлебным мякишем — да мать бы лопнула от возмущения, увидь она подобное! Пайкс умудрялся одновременно закидывать в рот овощное рагу и что-то невнятно бормотать в промежутках между шумными глотками. Уилсон щедро осыпал крошками себя, стол и соседей, а так пока и не произнёсший ни слова Саммерс, не стесняясь окружающих, ковырялся в зубах. Правильно и даже изящно орудовал ножом и вилкой Кеннард — ну, и Дадли, глядя на него, старался не ударить в грязь лицом. Теперь он был очень даже благодарен своей матери, строгой Петунье Дурсль, за то, что нещадно мучила его застольным этикетом сызмальства. Правда, в последние года два мать совсем перестала следить за его манерами, и Дадли, вспоминая, как он ел вкуснейшую мамину еду чуть ли не руками, не мог взять в толк — с чего бы это произошло? Хорошо, что он начал ходить в спортивный зал. А то с такой вкусной едой от мамы и полной свободой за столом он бы, наверное, стал ужасно толстым… Чёрт, теперь уже не станет! Или станет — если чёртов Поттер в его теле забросит тренировки… Чёрт, чёрт, чёртов Поттер!

Дадли уже не ощущал в себе прежней злости — новые впечатления захватили его полностью, а сытный обед примирил с реальностью. Блаженствуя, Дадли откинулся на стуле и уже новыми глазами оглядел столовую. Школьники доедали, вставали из-за столиков, оставляя горы грязной посуды на дежурных, выходили в коридор поодиночке и шумными компаниями. Кеннард отставил свою чашку с фруктовым соком и поднялся. Остальные тут же бросили свои чашки и ложки, и тоже вскочили на ноги. Дадли постарался встать так, чтобы это не выглядело молодцеватым подскоком как у того же Пайкса — они же не в армии и Кеннард не его командир!

— Сейчас свободный час, потом отбой, — обратился Кеннард к Дадли. — Идём вначале к Айсбергу, он скажет, в каком ты будешь классе, а я ему намекну, что ты должен быть с кем-то из нас. Потом пойдём в спортзал, Джонсон и Саммерс покажут тебе свои игрушки, а мы с Пайксом просто разомнёмся. Как тебе план?

— Да, я готов, — кивнул Дадли. У него не было сумки, как у остальных, да и одеждой он здорово выделялся в толпе облачённых в одинаковую форму школьников. Интересно, ему выдадут форму или так и придётся ходить в этом старье, которое мать подобрала для Поттера? И что насчёт учебников? Вряд ли те, по которым он занимался в школе Святого Грогория, подойдут здесь.

Словно подслушав, о чём размышляет Дадли, Кеннард тут же, на ходу, просветил его, что форму ему выдаст местный кастелян, а учебники хранятся в специальном классе, где принято делать домашку — на руки книжки здешним ученикам не выдают, чтобы не вырывали страницы и не поджигали деревянные рамы в окнах. А то уже случались прецеденты! Дадли внимательно слушал, удивлялся и шагал рядом с Кеннардом, запоминая нужные спуски и повороты — его старая жизнь завершилась окончательно и началась новая.

Какой она будет, интересно?..

Поскольку сторонние наблюдатели, волею судеб оказавшиеся втянутыми в эту историю, должны следовать прихотям искренне уважающего их рассказчика, то придётся нашей дружеской компании снова совершить некий кульбит во времени. А именно — перенестись в первое июля, день, отмеченный красным кружком в календарике Дадли Дурсля.

В этот знаменательный день Гарри проснулся очень, ну просто непозволительно очень рано — ещё даже и не думало светать. Он сбегал по неотложным делам в туалет в конце коридора, вернулся обратно в свою — свою! — комнату и снова улёгся в кровать. Закутался в одеяло так, что наружу торчал только кончик носа и крепко зажмурился, надеясь заново уснуть, однако нарастающее волнение и вновь охватившие его сомнения прогнали сон напрочь. Гарри откинул одеяло, уселся на кровати, скрестив ноги, и принялся думать.

После того откровенного, принёсшего много слёз и облегчения разговора с Петуньей Дурсль — всё, хватит её так называть, это теперь его мама, настоящая мама! — последовала ещё пара столь же важных бесед. Во-первых, Гарри, в первый раз после попадания в тело Дадли, долго и серьёзно обсуждал своё будущее с дядей Верноном… то есть, с отцом, конечно же, с отцом! Точнее, Гарри внимательно слушал, каким именно видит его будущее мистер Вернон Дурсль.

Конечно же, Вернон Дурсль никогда ни капли не сомневался, что сын продолжит его дело. То есть, получит техническое образование, как некогда сам старший Дурсль, или же, на худой конец, заделается юристом либо экономистом, и со временем примет бразды правления фирмой «Граннингс». Взволнованный пересказ Петуньи событий после отъезда Поттера и новость о мечте Дадли стать врачом, а также робкие вопросы самого отпрыска повергли Вернона в довольно-таки продолжительный ступор, и чтобы всё хорошенько обдумать, ему потребовалось некоторое время и почти половина бутылки бренди. Когда были примерно прикинуты и оценены открывшиеся новые перспективы, Вернон без всякого ворчания отвёз Петунью на собрание Женского Клуба Садоводов, вернувшись же, собственноручно — безмерно удивив этим Гарри! — разлил по чашкам чай и уселся за стол, предварительно махнув сыну на стул напротив.

— Сын, — без долгих предисловий начал Вернон. Гарри напрягся — тон старшего Дурсля не предвещал ничего хорошего, а пышные усы сегодня торчали особенно воинственно. — Я обдумал всё, что ты сказал матери.

Гарри судорожно принялся вспоминать, что же такого он давеча наговорил тёте… ой, маме. И облился холодным потом — он так много всего наговорил!

Вернон между тем продолжал, делая короткие паузы, чтобы отхлебнуть глоток чая.

— Я рассчитывал, что ты продолжишь моё дело. Хотел видеть тебя преемником на своём месте, да, сэр, это так! Мечтал о том, что однажды передам тебе ключи от кабинета и скажу шифр от сейфа с документами, а сам удалюсь на покой… Буду выращивать розы вместе с Петуньей, хе-хе… Но теперь я вижу, что ошибся в тебе. Ошибся в своих ожиданиях и мечтах.

Гарри облился ледяным потом во второй раз. Отец недоволен им? Отец сейчас будет его ругать и, может быть, даже накажет?! Как… как Поттера?!

— Сын, — Вернон протянул руку и накрыл широкой ладонью мелко подрагивающую ладошку Гарри, — я растроган до глубины души. Я совсем не умею говорить красиво, это мать у нас мастерица! Эх… Но, сын… Ещё никогда и никем я так не гордился, как тобой. Спасибо тебе, Дадли.

Гарри медленно отмирал. Отец его благодарит? Он не рассержен? Но за что он говорит «спасибо»?

— Когда ты сказал матери, что хочешь выучиться на врача и вылечить мне сердце… — Вернон пожевал губами, подыскивая правильные слова, не преуспел в этом занятии и просто привстал, не выпуская руки Гарри из своей. Растерянный Гарри тоже поднялся, подался вперёд, и они неловко обнялись через стол, едва не опрокинув на пол чайные чашки.

— Мне ещё никто не делал такого подарка, сын… Ещё никто не беспокоился обо мне так сильно, как вы — ты и твоя мать. Я горжусь тем, какая у меня семья… какие у меня вы…

Когда миновала минута приятной неловкости и они уселись обратно на свои места, Гарри снова то и дело украдкой вытирал испарину со лба — но это было уже не от страха, а от неимоверного облегчения и радости. Дядя Вернон… то есть, отец… он больше не говорил таких смущающих вещей, а очень строго и серьёзно объяснял Гарри, как важно для него теперь хорошо учиться и завоёвывать правильную репутацию. Врач — это очень, очень серьёзная, очень уважаемая и, не стоит этого скрывать, очень денежная профессия. Люди не станут платить большие деньги за что-то, без чего могут обойтись, но готовы выложить последний грош, если вдруг заболеют и почувствуют ледяное дыхание смерти. Врач — тот вестник надежды, который может спасти захворавшего человека от самого страшного, что только есть в этой жизни. Славный сын Вернона Дурсля, ты же это понимаешь? Гарри усиленно кивал и старательно запоминал всё, что ему втолковывал отец. Потом запишет в свою тетрадку, это ведь так важно!

Насчёт Академии Смелтингс Вернон Дурсль не переменил своего решения. Младшему Дурслю предстояло завершить начальное обучение в школе Святого Грогория и затем перебраться в новую альма-матер. Но вот дальнейшая его судьба теперь связывалась не с Политехническим факультетом Университета Суррея, куда Вернон уже начал прощупывать ходы и выискивать знакомых, связанных с этим достойным учебным заведением. Теперь Дадли Дурсля, по окончании Академии Смелтингс, ожидал Университет Восточной Англии, факультет «Науки о жизни и медицина».

Вернон с таким знанием дела рассказывал Гарри о «направляющем годе», на котором ему помогут подтянуть знания, если он наберёт недостаточно баллов на тестах для сдачи А-Левел, о кампусе в Норвиче — честное слово, как будто отец сам там жил и учился! Гарри периодически забывал подбирать отвисающую челюсть и так и сидел — с горящими глазами и полуоткрытым ртом.

Откуда ж Гарри было знать, что Вернон сам когда-то мечтал стать врачом. Мечтал со всей страстью, со всей искренностью, на которую способны дети — выучиться на доктора и вылечить свою маму. Маму, умершую от сердечной болезни слишком рано, слишком несправедливо — ведь если бы у них тогда было побольше денег, мама бы прожила ещё сколько-то… И, может быть, даже увидела своего внука. И сестре Мардж не пришлось бы в одночасье становиться взрослой, чтобы не пропасть самой и вырастить маленького брата — за что Вернон никогда не перестанет быть ей благодарным. Мда… Как бы сложилась жизнь их всех, если бы то давешнее, огромное и яркое ЖЕЛАНИЕ Вернона Дурсля сбылось?

Но в Верноне Дурсле не было той силы, которая таинственном образом жила в теле Гарри Поттера и досталась теперь Дадли — настоящему Дадли. И потому ЖЕЛАНИЕ осталось только в памяти — смутными сожалениями о несбыточной мечте. Вот почему слова Гарри о намерении выучиться на врача словно подарили Вернону второе дыхание и расправили у него за спиной невидимые крылья. Сын добьётся того, чего не смог добиться отец! А отец, трудяга и настоящий профи в деле добывания денег, поможет своему сыну! Вот она, прекрасная цель, ради которой и стоит трудиться не покладая рук. Да, сэр!

Естественно, Вернон не изрекал этих пафосных фраз и ни словом не обмолвился Гарри о настоящей подоплёке столь резкой перемены своих планов насчёт него. Вернон не любил ныть и жаловаться, и про его нелёгкое детство и рано умершую мать знали только Марджори — потому что прожила эти годы бед и лишений с ним вместе, и немного Петунья — но жене Вернон поведал лишь самую малость, сухие факты, чтобы та была в курсе. Так что излишней красноречивостью и взрывом эмоций Вернон Гарри не поразил. Но и того, о чём они проговорили всё то время, пока не настал момент забирать Петунью с собрания Женского Клуба Садоводов, хватило Гарри, чтобы заполнить новую тетрадку — на этот раз с синей обложкой — почти до середины.

Хорошенько всё обдумав и заново перечитав собственные записи, Гарри вечером того дня поклялся самому себе самой страшной — пиратской! — клятвой, какую только смог придумать. Поклялся в том, что теперь станет самым лучшим учеником в Святом Грогории, вот! И больше никогда — никогда-никогда! — не станет хулиганить, даже если для этого придётся поссориться с друзьями Дадли, перешедшему теперь ему, так сказать, по наследству. Ведь отец очень чётко всё объяснил: что такое деловая репутация, как легко её запятнать и как потом тяжело снова отмыть. А для врача, особенно в маленьком Литтл Уингинге, репутация значит чертовски много! Гарри твёрдо решил (хотя отец и не настаивал на этом), что непременно вернётся домой после университета. И проживёт с родителями всю жизнь! А их жизнь будет долгой-предолгой, уж он-то постарается.

Второй по значимости — и по важности последствий, но Гарри об этом даже не подозревал — разговор состоялся накануне знаменательного дня, дня первой тренировки Гарри в спортивном зале.

Для Гарри — того мальчика, которым он был прежде — не составляло никакого труда в одиночку сбегать до продуктовой лавки, по пути заскочив в бакалею. Но тот факт, что Дадли — которым нынче стал Гарри — обладает теми же познаниями, что и прежний вечный посыльный за мелкими покупками Поттер — стало настоящим откровением для Петуньи Дурсль и вызвало новую волну неясных подозрений и волнений с её стороны. Гарри пришлось изворачиваться изо всех сил, чтобы объяснить, откуда он знает, что мука, сахар и растительное масло не появляются сами собой в кухонных шкафчиках, а их нужно покупать, причём не абы какие, а только строго определённых видов. Гарри придумал целую детективную историю о том, как однажды следил за Поттером вместе с друзьями, как они ходили за ним по пятам, пока тот совершал покупки, и вот так он всё и запомнил — где что лежит и сколько стоит. Когда Петунья спросила, для чего эта слежка понадобилась, Гарри с абсолютно честным видом ответил, что они играли в разведчиков во вражеском стане — а Поттер, сам того не подозревая, исполнял роль главного вражеского интенданта. Петунья умилилась и восхитилась тем, какие, оказывается, сложные вещи знает её умненький мальчик — много ли десятилетних мальчиков имеют представление о том, что питанием в армии заведует интендант?! Лишь после этого импровизированного театрального представления для одного зрителя Гарри был отпущен из дома за покупками — да и то Петунья, вытягивая шею, смотрела ему вслед до тех пор, пока он не скрылся за поворотом.

Дорога до продуктового маркета была знакома Гарри до последнего камушка, и единственное, что отличало его нынешний поход от множества предыдущих — его замечали. Он вежливо здоровался с соседями и ему приветливо махали и кивали в ответ. Когда Гарри был Поттером, он пробегал мимо всех этих почтенных леди и джентльменов, не отрывая взгляда от земли под ногами, и его даже никто не окликал, чтобы спросить, как дела. Странного и нелепого племянника Петуньи Дурсль, одетого в мешковатую одежду, окружающие лишь терпели, стараясь как можно быстрее забыть о нём после недолгих встреч. Но теперь всё переменилось — и Гарри шагал в магазин, высоко подняв голову и выпрямив спину. И это было так здорово! Стояло ясное летнее утро, ещё не навалилась удушливая жара, которая этим летом тяжёлой периной накрывала Литтл Уингинг ближе к полудню. Звонко щебетали птицы на ухоженных плодовых деревьях в аккуратных садиках возле коттеджей, благоухали цветы. Гарри шёл, разглядывая видневшиеся между штакетинами заборчиков клумбы, и с гордостью думал, что таких роз, как на клумбе возле дома номер четыре по Тисовой улице, нигде больше нет. Есть другие, весьма приятные и даже необычных расцветок, но таких крупных, блестящих, источающих дивный аромат больше нет ни у кого! Вот так!

Слишком сильно задирать нос опасно, даже мысленно, чему немедленно получил доказательство Гарри — едва не пропахав носом плитки тротуара. А всё потому, что заглядевшись на чужие клумбы, он перестал смотреть под ноги. И, соответственно, не успел отреагировать на крупного кота, боднувшего его головой под колено и тут же отскочившего назад. Гарри только чудом сохранил равновесие, для чего ему пришлось несколько мгновений отчаянно размахивать руками, словно ополоумевшему ветряку. А кот, совершив диверсию, преспокойно устроился на столбе возле чьей-то калитки и принялся сверлить Гарри пронзительным, чересчур умным для животного взглядом.

— Мистер Лапка! — укоризненно воскликнул Гарри и покачал головой. Конечно же, он моментально узнал кота — ведь именно когти Мистера Лапки чаще всего оставляли длинные болезненные царапины на руках и ногах того, прежнего Гарри Поттера. Кот открыл рот и беззвучно мявкнул, продолжая сверлить Гарри выпуклыми жёлтыми глазищами.

Гарри отшагнул на самый край тротуара, не желая проходить в непосредственной близости от опасного зверя — цапнет ещё! — и тут за его спиной раздался печально знакомый голос.

— Дадли Дурсль! — миссис Фигг торопливо ковыляла к нему, помахивая неизменной клетчатой сумкой, в которой что-то перекатывалось и громыхало. — Тебя-то мне и надо!

«Как странно, — подумал Гарри. — Я её не видел, пока шёл. Как будто этот кот… как будто он позвал её!»

— Здравствуйте, миссис Фигг, — вежливо склонил голову Гарри, хотя на самом деле он бы с удовольствием пожелал этой неприятной леди провалиться куда-нибудь к антиподам в Австралию, а не здравствовать.

— Здравствуй-здравствуй, Дадли, как поживаешь? — глаза старухи обшаривали плотную фигуру Гарри с той же цепкостью и неприязнью, с которой на него смотрел Мистер Лапка.

— Всё хорошо, а как вы?

— Скриплю потихоньку, в мои-то годы если проснёшься утром — уже радость… А куда ты идёшь?

— Мама попросила меня сходить за продуктами.

— Какой хороший мальчик! — фальшиво восхитилась миссис Фигг. Гарри незаметно поморщился — лучше бы пожилая леди продолжала ворчать и бубнить, чем так странно и неприятно улыбаться. Ну ведь ни капли не похоже, что она на самом деле его одобряет, такой злой взгляд! — А как поживает твой кузен? Ты обещал принести мне его адрес, помнишь?

— Я ещё не уточнял адрес Гарри, он же недавно уехал, — Гарри определённо не нравилось, что миссис Фигг не оставляет попыток выведать, куда делся нынешний Гарри Поттер. Что за странный интерес? Помнится, когда Гарри оставляли у неё дома, миссис Фигг совсем не скрывала, что ей это в тягость, и она не прогоняет мальчишку лишь потому, что ей заплатили за услугу — Гарри однажды собственными глазами видел, как тётя Петунья передавала миссис Фигг свёрнутые трубочкой банкноты.

— Ну-ну, уточняй скорее, я очень хочу написать нашему милому Гарри письмо и разузнать, как у него дела!

«Нашему? Милому?!»

— Миссис Фигг, — Гарри решительно шагнул к пожилой леди, заставив ту испуганно замереть на месте. — Гарри не будет рад вашему письму. Он ненавидел бывать у вас дома и ваши коты… — Гарри оглянулся на деревянный столб. Мистер Лапка напрягся и зашипел, распушив усы. — Ваши коты всё время царапали и кусали его, я видел у него раны. Я не знаю, почему родители не попросили приглядывать за Гарри кого-то другого… кто бы не ворчал на него и был бы добрее. Но я точно знаю, что вы ему совсем не нравитесь! И он вам тоже не нравится! Для чего вам его адрес? Даже когда я узнаю, я вам не скажу! И папу с мамой попрошу, чтобы не говорили! Вы его не любите!

— Можно подумать, ваша семейка любит малыша Гарри! — глаза миссис Фигг блеснули таким же опасным жёлтым светом, как глаза Мистера Лапки. Гарри стало страшно. Может, это просто блик от солнца? Ой, нет, у неё на самом деле глаза будто светятся! — Вы его заставляли работать в саду, а ты, дрянной мальчишка, его бил и щипал! Я видела! И твои дружки не отставали, особенно этот паршивый Пирс! Он швырялся камнями в Хохолка! И ты тоже швырялся наверняка! Все вы шпана и хулиганьё!

— А вы… — Гарри было очень, очень страшно. Он не привык препираться со взрослыми, это настоящий Дадли мог перечить даже самому дяде Вернону, даже директору школы! Гарри так не умел. — Оставьте, пожалуйста, Гарри в покое. Он не станет вам отвечать на письмо, даже если вы узнаете его адрес.

— Посмотрим! — миссис Фигг воинственно дёрнула рукой, клетчатая сумка отозвалась жестяным громыханием. — Передай матери, я зайду на днях. Пусть напишет мне адрес Гарри Поттера. Понятно?

— Да, мэм, — пробормотал Гарри, развернулся, и во всю прыть припустил к маркету — подальше от страшной пожилой леди и её кота, умеющих совершенно одинаково по-звериному светить жёлтыми глазами.

Конечно же, Гарри рассказал об этой неприятной встрече Петунье — прямо сразу же, как вернулся домой. И Петунья Дурсль, как и сам Гарри, очень удивилась такому настойчивому интересу миссис Фигг к судьбе её племянника. Только вот выполнить её просьбу — почти что приказ! — они не могли, ведь от Гарри пока что не было вестей, и даже Вернон Дурсль весьма приблизительно знал адрес школы Святого Брутуса. Сделав пометку в своей записной книжке, Петунья выбросила из головы все мысли о странной соседке: у неё была куча своих дел, в которых её милый сыночек собирался ей изо всех сил помогать — и это было удивительно приятно!

Значимость же этой короткой беседы для настоящего Гарри Поттера заключалась в том, что пышущая негодованием миссис Фигг наконец-то дописала письмо, адресованное некоему директору, о котором она бормотала в тот день, когда впервые услышала об отъезде Гарри. Тогда она вернулась домой совершенно разбитая и, позволив себе добавить в чай не одну ложечку успокоительного бальзама, а целых две, улеглась спать намного раньше обычного. Конечно же, и речи не шло о том, чтобы писать письмо столь уважаемому человеку в подобном разобранном состоянии. А на следующее утро выяснилось, что от сильного дождя накануне забился ливневой сток возле её дома. И миссис Фигг провела целый день в мэрии, доказывая любому попавшемуся на глаза чиновнику, что она, как дама преклонного возраста и достойная всяческого уважения жительница Литтл Уингинга, имеет полное право на бесплатную очистку стока. И вовсе не обязана выкладывать солидные деньги для приглашения специальной рабочей бригады. И вообще, у неё там сад заливает, а они тут отсылают её по инстанциям и не чешутся! Добиваться правды и доказывать свои привилегии миссис Фигг умела в совершенстве и делала это с огромным удовольствием — больше этого она, пожалуй, любила только беседовать с Мистером Лапкой и вычёсывать поочерёдно всех своих питомцев. Само собой, после столь насыщенного дня письмо таинственному директору вновь осталось недописанным. А там вдруг Хохолок поутру отказался от еды и нос у него был подозрительно горячим, затем почтальон принёс целый ворох рекламных листовок с очень заманчивыми предложениями купить с огромной скидкой кошачьи консервы и новейшие чудо-пилюли от всех болезней сразу. На улице Глициний школьник врезался на своём велосипеде в новенький соседский автомобиль, а на улице Магнолий датский дог облаял Мистера Тибблса, рванулся с привязи и чуть не сломал штакетник. И каждое происшествие требовало от миссис Фигг непосредственного и живейшего участия в такой степени, что к вечеру она буквально валилась с ног и засыпала раньше, чем успевала накрыться одеялом! Недописанное послание так и валялось на столике в её спальне, забытое между лишённой крышечки чернильницей и связкой странно выглядящих монеток на шнурках.

Ещё одна встреча с Дадли Дурслем и возмутительные слова толстого мальчишки, что-де малыш Гарри не любит ни миссис Фигг, ни её драгоценных котиков пробудили в душе достопочтенной леди всех её спящих демонов. Письмо вышло крайне эмоциональным и даже местами неуважительным, но миссис Фигг не стала менять в нём ни единого слова. Пусть директор узнает, как ревностно она всегда относилась к возложенной на неё величайшей миссии и какую незаслуженную жесточайшую обиду получила вместо благодарности! Да-да, пусть директор всё узнает! Но в далёкий Дорсет и какой-то там Аббакс миссис Арабелла Фигг ехать не согласна. Ни за что! У неё дом! У неё Мистер Тибблс и его опороченная репутация! И Хохолок записан к ветеринару на понедельник! И вообще!

Сторонний наблюдатель, исподтишка следивший за дёргающимся птичьим пером в руке миссис Фигг, вытаращил бы глаза в немом удивлении, проследив, какая участь постигла дописанное послание. Мало того, что желтоватый лист был свёрнут трубкой и перевязан лентой — вместо того, чтобы быть аккуратно сложенным и всунутым в конверт. Так миссис Фигг его, этот свиток, вовсе не понесла на почту, чтобы передать работнице отделения связи или по-простому опустить в почтовый ящик. Нет! Миссис Фигг разожгла камин — в такую-то жару, просто немыслимо! — затолкала необычное письмо в некий тубус, наподобие тех, в которых архитекторы носят начерченные на ватмане проекты, только покороче, и… Нет, вы только подумайте! Написанное с таким старанием и душевным надрывом письмо миссис Фигг, прямо в тубусе, полетело в огонь! В самую жаркую сердцевину необычайно широкого камина! Что за…

Вот тут стороннему наблюдателю самое время вытаращить глаза совсем уж неприлично и замолчать в полном обалдении. Потому что пламя, на мгновение ставшее изумрудно-зелёным, вовсе не сожгло письмо миссис Фигг, а будто бы лизнуло острым вытянутым языком огня, и письмо… исчезло. Вот только что тубус со свитком был тут — и вот его уже нет! И пламя, поплясав ещё мгновение, само собой погасло.

Вот это чудеса…

Разумеется, Гарри остался в полном неведении о написанном миссис Фигг и столь необычным способом отправленном письме. Да он выкинул все мысли о старой кошатнице из головы сразу же после разговора с Петуньей! А между тем именно с этого послания начался новый виток этой в высшей степени странной истории.

Но об этом позже.

Ведь Гарри, проснувшись непозволительно рано утром первого июля, просто размышлял над этими двумя беседами — больше он думал, конечно же, о разговоре с отцом, миссис Фигг просто на минутку всплыла в памяти и тут же исчезла. А стрелки часов тем временем неумолимо подбирались к шести, и приглушённый трезвон будильника из родительской спальни возвестил, что Петунья Дурсль уже поднялась, а значит, Гарри тоже нужно выбираться из постели, умываться, одеваться и впускаться вниз. Ведь с совсем недавних пор они — он и его прекрасная мама Петунья — готовят завтрак вместе! И это — по-настоящему волшебно.

* * *

Вообще-то, Гарри ужасно боялся, что ошибётся дверью или не узнает кого-нибудь из тех людей, которых Большой Дэ не мог не узнать. Но, кажется, в этом плотненьком крепком теле ещё осталось что-то от прежнего Дадли Дурсля: рука безошибочно потянула нужную дверную ручку, а ноги уверенно прошагали к шкафчику с бумажной табличкой «ДД». Ещё дома, разглядывая перед тренировкой свою — свою! — спортивную форму, Гарри увидел, что на футболке аккуратно вышито его имя. А зайдя в раздевалку, Гарри с громадным облегчением увидел, что у всех остальных ребят — были тут и ровесники Гарри, и парни постарше — точно так же на одежде вышиты или просто написаны их имена.

«Привет, Дадли!», «Как дела, Большой Дэ?», «О, Дадли! Ты тоже не уехал на каникулы? Здорово!» — Гарри только и успевал во все стороны вертеть головой и отвечать на обращённые к нему приветствия. Это было удивительно: в школе Дадли боялись и либо торопливо здоровались издали, либо просто сразу убирались с его пути. Гарри это сам видел сотни раз. Только дружки Дадли и ещё кое-кто из прилипал к их хулиганской компании позволяли себе запросто здороваться и болтать с грозным Большим Дэ. А здесь, в спортивном зале, Дадли привечали вполне искренне. И, судя по тому, как ребята кивали и улыбались в ответ на слегка невнятное бормотание Гарри, сам Большой Дэ тут явно был иным, нежели в Святом Грогории — ни с кем не враждовал и не самоутверждался за счёт травли слабаков.

Разве не чудо?

На разминке, которую проводил один из старших ребят, ощущение того, что с Гарри происходит нечто чудесное, усилилось стократно. В школе Гарри терпеть не мог уроки физкультуры: его тогдашняя спортивная форма, как и вся прочая одежда, была ему велика, висевшие мешком штаны так и норовили сползти вниз, а длинные рукава спортивной кофты не давали толком удержать биту — если вдруг затевалась игра в раундерс. Львиную долю этих уроков Гарри пропускал, отсиживаясь где-нибудь в пустом классе или в школьной библиотеке. И закономерно получал самый низкий балл по этому предмету — что служило извечным поводом для насмешек от Большого Дэ и его компании.

Но теперь… Гарри бегал и приседал, отжимался и делал упражнения для пресса — и у него даже не сбивалось дыхание! А когда им раздали скакалки и Гарри принялся прыгать, вслух считая подскоки (нужно было досчитать до ста), подошвы кроссовок Гарри едва касались пола, он, казалось, вот-вот взлетит под потолок! В этом крепком теле было так много сил, что Гарри ни капельки не устал на разминке и был готов ещё несколько часов кряду бегать, прыгать и отжиматься.

Страх, что он ни за что не сможет повторить удары и блоки в схватке с настоящим противником, не оправдался — у Гарри всё получилось даже лучше, чем в ежеутренних «боях с тенью» перед зеркалом. Скорее всего, помогло то, что у своих партнёров по спаррингам Гарри видел не смутно знакомые лица — не ему знакомые, а тому, прежнему Дадли. Всё было куда сложнее и, в общем-то, страшнее: Гарри чудился Дадли Дурсль в каждом новом противнике. Дадли Дурсль щурился и резко двигал руками, облачёнными в боксёрские перчатки, стараясь нанести Гарри сокрушительный удар и выбить его из отобранного обманом тела. Дадли Дурсль ухмылялся, поправляя шлем и принимая классическую стойку. Дадли Дурсль — Гарри видел его повсюду, зеркала в зале множили отражения его лица, и до Гарри лишь спустя несколько мучительно долгих, наполненных страхом секунд доходило, что в зеркалах он видит своё собственное отражение.

Это он — Дадли Дурсль. Это теперь он! А тот, прежний — его тут нет и быть не может. И больше никогда не будет!

Наверное, от этого взрывного коктейля эмоций, в котором перемешались не избытый страх разоблачения и эйфория от появившейся силы и ловкости, Гарри даже не заметил, как пролетело отведённое на тренировку время. Он готов был драться ещё и ещё! У него отлично получалось, старшие его хвалили!

Немного потерявшийся в вихре своих неоднозначных чувств и мыслей, Гарри не обратил внимания на то, что всю тренировку за ним очень пристально наблюдали. И потому непроизвольно вздрогнул, когда со спины на его плечо опустилась чья-то рука.

— Все молодцы, отлично поработали. Аткинс, прекрасно справился, если надумаешь — приходи в офис, оформлю тебя помощником тренера. Всем пока, парни, до среды. А ты, Дурсль, задержись-ка на минутку.

Гарри обернулся так шустро, как только мог. За его спиной стоял ОН — тренер Джейкоб Оуэн, кумир Большого Дэ, судя по подслушанным Гарри разговорам.

* * *

Едва только последний из ребят покинул спортивный зал, тренер кивнул Гарри и спокойно, совершенно буднично проговорил:

— Поможешь тут слегка прибраться? Стюарт отпросился до вечера, а у меня скоро новое занятие.

Гарри понятия не имел, кто такой Стюарт и входит ли в обязанности учеников помогать в уборке спортивного зала, а ещё за ним с минуты на минуту должен был заехать отец, но всё это не играло роли. Ведь ясно же, что тренер Оуэн просто придумал предлог, чтобы задержать Гарри в зале.

И… что? О чём тренер собрался с ним разговаривать?

Что, если у Дадли с тренером были какие-то свои, тайные от окружающих дела? И тренер сейчас задаст какой-нибудь вопрос, на который Гарри точно не знает ответа? В разгорячённой от недавней тренировки голове Гарри цветными сполохами замелькали картинки на тему того, как тренер Оуэн меряет его тяжёлым взглядом и внезапно впечатывает свой огромный кулак прямиком ему в нос. И громко кричит: «Ты не Дадли Дурсль! Ты самозванец! Где настоящий Дадли Дурсль, Гарри Поттер?!» Откуда бы тренеру Оуэну знать имя тощего кузена Дадли, и уж тем более предполагать такой немыслимый с точки зрения нормального человека обмен телами, Гарри не задумывался. Он просто тихо паниковал и машинально собирал разбросанные ребятами боксёрские бинты и бандажи, метко зашвыривая их в корзину, пока тренер придвигал к стенам низкие скамейки и проверял на целостность подвешенные к потолку груши.

Как-то так получилось, что, подобрав очередной завалившийся под скамью бинт, Гарри выпрямился и очутился нос к носу с тренером. Внимательный взгляд серых глаз мистера Оуэна заставил Гарри вздрогнуть и вытянуться в струнку — ему показалось, что тренер смотрит на него с некоей угрозой. Как тот страшный кот миссис Фигг!

— Для чего ты учишься боксу, Дурсль? — тренер опустился на скамью и похлопал ладонью рядом с собой, предлагая Гарри тоже присесть. Тому волей-неволей пришлось подчиниться, хотя больше всего на свете Гарри мечтал не сидеть так близко к мистеру Оуэну, а оказаться где-нибудь подальше. Например, на крыше спортивного зала. Получилось ведь тогда с крышей школьной столовой! Но возможность исполнить ЖЕЛАНИЕ теперь принадлежала настоящему Дадли Дурслю, и тот наверняка скоро во всём разберётся, и вот тогда…

— Я хочу защищать себя и свою семью, сэр! — Гарри снова чувствовал внутри себя ту безудержную адреналиновую волну, которая его несла во время разговора с тётей Петуньей… с мамой. «Правда всегда всплывёт», — говорил старый пират в книжке, которую Гарри уже прочитал до конца и даже перечитал заново некоторые главы. «Правда… всегда… побеждает!» — это уже придумал сам Гарри. «Говори правду только проверенным людям, а если не доверяешь — просто молчи», — так учил отец. Тренеру Оуэну ведь можно доверять?

— Просто защищать? И тебе не хочется побеждать на ринге, получать награды? Не хочется однажды стать олимпийским чемпионом? — тренер Оуэн слегка улыбался, задавая вопрос, но взгляд его оставался по-прежнему внимательным и строгим.

Это был очень серьёзный вопрос. Гарри ещё никогда никого не побеждал. Ни одного раза в жизни. Да он даже никогда ни в каких соревнованиях не участвовал! В школе всё время проводились какие-то состязания — на лучшую скорость чтения, на лучший рисунок, на то, кто больше соберёт наклеек для карты летних каникул. Учитель по физкультуре вечно заставлял их соревноваться — кто быстрее пробежит или дальше прыгнет. Но Гарри Поттер, худой заморыш в замотанных скотчем очках, никогда, ни единого разу не поднимал руку, чтобы заявить о том, что хочет принять участие хоть в чём-нибудь.

Ни одного разу. Никогда… Он даже не думал, что может… победить!

— Мне… — Гарри сглотнул, унимая волнение, и встал со скамьи — потому что говорить о подобном сидя казалось кощунством. — Мне очень хочется, сэр! Я хочу… я хочу побеждать на ринге! И стать чемпионом!

Отец будет им гордиться. Мама… мама, конечно же, будет переживать, но и гордиться тоже будет. Про него станут говорить в школе, и, может быть, даже повесят табличку с его именем в школьном музее славы — Гарри как-то заглядывал туда, таблички таинственно мерцали золотыми буквами и смотрелись очень красиво. Он сможет сделать это! Он сможет доказать! Доказать всем! Всему миру!

Он сможет доказать всему миру, что он сильный. Что он — настоящий Дадли Дурсль. И у него есть семья, которая им гордится. И никто у него этого не отберёт! Никогда!

— Хороший настрой, — тренер Оуэн тоже поднялся со скамьи и взглянул на Гарри сверху вниз — настолько велика была их разница в росте. Но Гарри больше не чувствовал угрозы во внимательном взгляде серых глаз. — Ты сегодня отлично поработал, Дадли. С тобой что-то случилось, похоже? Можешь не рассказывать, если это личное. Да и не надо мне знать больше, чем я сам вижу. Но с таким настроем ты точно станешь победителем.

— Да, сэр! — Гарри бесстрашно смотрел на тренера и сам верил в то, что он уже — победитель.

— Я меняю график твоих тренировок. Будешь приходить каждый день всё лето. В конце августа Университет Суррея проводит региональные любительские тренировки для школьников от десяти до четырнадцати лет. И юниорские соревнования для тех, кому уже исполнилось пятнадцать. От нашего клуба поедете от младших — ты, а от старших — Аткинс. Как, Дадли Дурсль, — справишься?

— Да, сэр! — от звонкого голоса Гарри по всему залу прокатилось такое же звонкое эхо. И солнечный луч, проникший через широкое, слегка пыльное окно зала, задержался на мгновение на груди у Гарри золотым пятном — как будто там уже висела на широкой разноцветной ленте чемпионская золотая медаль.

На этом моменте мы покамест и попрощаемся с Гарри Поттером — потому что не он является самым главным героем этой в высшей степени странной, загадочной и увлекательной истории. Но это не значит, что мы больше не встретимся с ним: настанет день, и Гарри Поттеру придётся уже всерьёз доказывать, что он достоин своей новой счастливой и интересной жизни, а тем паче — своей новой любящей семьи.

А пока что, невольные и глубокоуважаемые незримые свидетели этих событий, нас ждёт настоящий Дадли Дурсль, именуемый отныне Джеем в стае Брэдли Кеннарда и Гарри Поттером — в классном журнале класса «А-бис» школы Святого Брутуса, Сарн Аббакс, графство Дорсет.

В школе Святого Брутуса, в отличие от прочих обычных муниципальных и частных школ, не было чёткого возрастного разделения учеников по ступеням обучения. В одном классе могли оказаться десятилетки и здоровенные пятнадцатилетние лбы, не осилившие переводные тесты, а упорный зубрила из ботаников вполне имел шанс перескочить сразу через две, а то и все три ступени. Такая методика преподавания считалась новаторством и не одобрялась Департаментом Школьного Образования, однако в отношении школы Святого Брутуса многие традиции и даже законы оставались лишь рекомендациями, а не обязательными условиями. Подобное положение вещей сложилось ещё на заре директорства сэра Хоффманна и с той далёкой поры оставалось неизменным. А финансирование Святого Брутуса одновременно из частного фонда, основанного сэром Сэмюэлем Поттфри, и из закромов военного ведомства делало школу и вовсе отдельным независимым государством со своими Конституцией, Уголовным Кодексом, Хартией Вольностей и прочей атрибутикой королевства в королевстве.

Всё это Дадли узнал в первую же неделю обучения. С того момента, как Брэдли Кеннард дал ему новое имя — Джей — Дадли оказался в таком водовороте событий, что не было времени толком перевести дух. Сразу же после ужина его потащили в спортивный зал, показывать «игрушки», как пренебрежительно — но явно маскируя под нарочито небрежными интонациями нешуточную гордость — называли всевозможные спортивные приспособления здоровяк Джонсон и немногим ему уступавший в росте и силе Саммерс. А посмотреть действительно было на что! Спортивный зал, в котором до своего превращения тренировался Дадли, был оборудован попроще, да и размерами уступал поистине огромному залу школы Святого Брутуса. Казалось бы, для чего обычным школьникам, да ещё и с криминальными наклонностями, такие крутые тренажёры? И практически профессиональная беговая дорожка с упругим покрытием по периметру. И… ба, да это же самая настоящая полоса препятствий! Да-да, именно она — в дальнем углу нереально просторного зала! Их тут что, тренируют как солдат? Как… солдат?..

Это был первый, не сразу даже понятый самим Дадли тревожный звоночек — спортивный зал, смахивающий на тренировочный полигон для новобранцев каких-нибудь десантных подразделений. В тот, самый первый вечер Дадли, отмахнувшись от своих неясных подозрений, до одури налазался, напрыгался и набегался в зале, испробовал все тренажёры и позорно подёргался на турнике, не сумев подтянуться даже на полдюйма. Какой всё-таки Поттер слабак! Ни одной нормальной мышцы! Разве что ноги довольно сильные и гибкость неплохая. Ну да, удирать и пролезать во всякие кротовые норы, спасаясь от компании Большого Дэ, этот хиляк навострячился будь здоров… Этот хиляк.

«Это я теперь — тот самый хиляк, — обрушиваясь с турника на толстые маты, грустно напомнил себе Дадли. — Это я не могу больше подтягиваться. И грушу с места не сдвину, хоть со всей дури в неё вляпаюсь. Да хоть всем телом, не то что рукой! Это всё я теперь…»

— Не жмись, Джей, — Джонсон одной рукой легко приподнял Дадли и установил в подобающее человеку вертикальное положение. — Подкачаешься. Йен когда только пришёл, от ветра падал. А один раз на него Пайкс чихнул, знаешь, докуда долетел? До ворот!

— Чего это я на него чихал? Когда?

— Всё ты врёшь, Майки, никуда я не падал от ветра!

Саммерс и Пайкс заговорили одновременно, переглянулись и заржали — аж эхо пошло гулять по залу. Глядя на них, рассмеялся и Джонсон, скупо улыбнулся Кеннард, хмыкнул сидевший в углу Уилсон — он единственный ничем не занимался в зале, а сразу же, как пришли, засел в своеобразное кресло из свёрнутых матов и уткнулся в какую-то книжку. И Дадли поймал себя на том, что его тоже неудержимо тянет улыбнуться. Хотя бы для начала. А потом, в идеале, можно будет и посмеяться тоже. Холод внутри, временами прорывавшийся наружу и превращавший окружающую реальность в слишком затянувшийся ночной кошмар, слегка отступил.

Ага, он теперь задохлик Поттер. Ненормальный, псих, странный, забитый, одиночка и слабак, паршивая овца в прежней школе и приживала в не любящей его семье. Ага-ага, это всё про него.

Было — про него.

«Значит, Джонсона зовут Майкл, а Саммерса — Йен. Раньше Йен тоже был дохлым, но теперь нет. И понятно, почему. С таким-то залом! Надо ещё узнать, как зовут Уилсона и Пайкса. Но это успеется. В классе скажут, наверняка. С кем я буду, интересно? Вроде все они меня старше…»

— Эй, Джей! Пора к Айсбергу, — Кеннард смахнул ладонью пот со лба, пнул маты, на которых уютным клубком свернулся Уилсон со своей книжкой. — Пит, подъём! У тебя уже из ушей дымит, хватит зубрить!

— Сейчас, ещё минутку… — пробубнил Уилсон («Пит, значит, — кивнул самому себе Дадли. — Питер? Или просто Пит?»), но его не стали слушать, со смехом вытащили на волю и потащили к выходу из зала. А потом Джонсон отобрал у Уилсона книжку и тот побежал уже сам — с воплями: «Отдай, горилла! Только посмей порвать! Убью!»

— Идём, Джей, — обернувшись, позвал Кеннард.

И Дадли пошёл. Следом за своей стаей, на встречу со страшным и непонятным мистером Айсбергом — но ему было уже не так уж и страшно, как утром. Потому что…

«Брэдли Кеннард, Майки Джонсон, Йен Саммерс, Пит — Питер? — Уилсон и Пайкс. И я. Дадли Дурсль. Гарри Поттер. Гарри «Джей» Поттер. Джей. Ха! Классно звучит…»

* * *

То, что новичок Г.Дж.Поттер попал в класс под личным руководством мистера Айсберга, неожиданностью не стало ни для кого — даже для самого этого новичка. Дадли как раз чего-то подобного и ожидал. Да и как, скажите на милость, надеяться на то, что от него просто отстанут — после того напряжённого разговора в кабинете Айзенберга и озвученного преподавателем списка прошлых и грядущих прегрешений Поттера! Но, к немалому удивлению Дадли, в учительские любимчики никто из новых одноклассников его не записал. Напротив, пристальное и, положа руку на сердце, весьма недоброе внимание мистера Айсберга к новичку неожиданно прибавило ему баллов во внутриклассном рейтинге. А уж принадлежность к команде Кеннарда, в первые же дни доведённая до сознания всех, даже самых тупых и невнимательных учеников, сделала Дадли-Джея если не местной звездой, то, по крайней мере, сателлитом одного из самых крупных в Святом Брутусе светил.

И это было классно!

Учили в Святом Брутусе примерно тому же, что и в Святом Грогории, но, в отличие от обычной муниципальной школы, уроков спорта оказалось не в пример больше. Учитель физкультуры, плотный, коренастый и постоянно хмурый мистер Грейвз, неуловимо напоминавший Дадли тренера Оуэна, на первом же занятии заставил новичка до сорванного дыхания бегать, приседать и отжиматься. Дадли с ужасом и тоской ощущал, как всё сильнее дрожат от непомерной нагрузки тонкие руки и ноги, доставшиеся ему от задохлика Поттера, как рваными горячими кусками вырывается из горла воздух при выдохах. И ждал, что вот-вот мистер Грейвз скажет что-то презрительное насчёт этой его слабости — и выставит его с урока. Или отправит заниматься с какими-нибудь здешними инвалидами.

— Ну, — сказал мистер Грейвз, разглядывая потного задыхающегося мальчишку, на одном упрямстве пытающегося стоять перед ним прямо, — тяжелоатлетом или борцом тебе точно не быть, Поттер. А вот хорошего бегуна я из тебя сделаю. И… кто там тебя к себе взял? Кеннард?

— Да, сэр, — Дадли даже не удивился этому «к себе взял». О том, что вся школа поделена на такие вот команды со своими неформальными лидерами, учителя в Святом Брутусе не просто знали — они это фиксировали и учитывали при раздаче «розог и плюшек», то есть наказаний и поощрений. Об этом Кеннард рассказал Дадли в первую же совместную ночёвку в их теперь общей спальне. Дадли так удивился, помнится: в святом Грогории что директору, что учителям было наплевать, с кем из сверстников ученики общаются и кто в какой компании — если только это не шайка отпетых школьных хулиганов, какими были, например, Большой Дэ и его ребята… Не стоило об этом думать и хорошо, что в спальне было темно — не хватало ещё Кеннарду увидеть, что у его нового соседа глаза на мокром месте.

— Отлично, — между тем продолжал говорить мистер Грейвз. — Займёшься бегом и ещё акробатикой в паре с Саммерсом. Знаешь, что это за зверь такой — спортивная акробатика?

— Знаю, сэр, — Дадли вспомнил, как однажды пришёл на тренировку — там, у себя дома, в Литтл Уингинге — немного раньше времени. В соседнем с боксёрским зале громко топали, гремели, оттуда раздавались отрывистые команды и звучные «хеканья», а дверь была приоткрыта. Конечно же, Дадли не удержался — а кто бы удержался на его месте? По длинному упругому дощатому настилу стремительно нёсся… кто-то. Дадли не сразу понял — парень это или девушка, потому что бегун был одет во что-то облегающее и блестящее, как рыбья чешуя. И вот, значит, бежит этот кто-то, бежит — и вдруг как начал кувыркаться в воздухе! Замелькали руки, ноги, взвихрился воздух, завибрировал настил — для неведомого бегуна-прыгуна, кажется, временно отключили земное притяжение, и он просто летел как хотел, лишь иногда прикасаясь к полу ладонями или ступнями. Это было невероятно круто! И красиво! Дадли аж рот открыл и даже сам этого не заметил. Когда бегун закончил свои кувыркания и выпрямился в дальнем конце зала, Дадли разглядел, что это всё-таки парень — немногим старше его самого. А по настилу бежал следующий спортсмен, повыше ростом, и его прыжки-перевороты казались уже совсем нереально высокими и сложными. Время поджимало и Дадли с сожалением оторвался от завораживающего зрелища. А когда прикрывал дверь в этот зал, прочёл табличку — «Спортивная акробатика».

Так что же — он тоже научится так прыгать? Правда?! Ух ты…

Тренер в ответ на восхищённое выражение лица Дадли только хмыкнул и выдал ему тонкую брошюрку — в ней было подробно расписано, что теперь Дадли, как будущий бегун и акробат, должен есть и какой режим тренировок соблюдать.

Шесть раз в неделю плюс свободное посещение зала по воскресеньям, а ещё можно приходить тренироваться с утра и вечером — так обстояли дела с физической подготовкой в Святом Брутусе. Тревожный звоночек в мыслях Дадли превратился в сирену — наподобие той, которая звала учеников в столовую. Для чего учеников тут так тренируют? Чтобы малолетние преступники выросли в сильных и драчливых взрослых преступников? Что-то тут нечисто… Ответа на свой вопрос Дадли пока не видел, да и некогда ему было, в общем-то, голову ломать или озадачивать кого-то — столько дел на него навалилось, что только успевай поворачиваться.

Так как Дадли попал в Святой Брутус как раз во время заключительных годовых тестов, ему пришлось с ходу вписываться в суматоху итоговых контрольных и устных экзаменов. Кеннард ему сказал, чтобы не переживал насчёт письменных работ — прикормленные его командой «умники» всё напишут в лучшем виде, а уж в деле подмены листов-опросников Кеннарду и его товарищам равных не было. Дадли, как ни старался, так и не смог отследить, каким образом на месте его пустого опросника появлялся другой, с уже проставленными галочками в нужных квадратиках и вписанными в строчки словами или цифрами. «Умники» зря свои шоколадки не ели: почерк в опросниках был даже корявее, чем родной почерк Дадли, и помарок имелось ровно столько, сколько и должен насажать в тестах не слишком усердный ученик. Выписывая сверху листов свои новые имя и фамилию, Дадли обратил внимание, что, если не напрягаться, рука его выводит довольно-таки ровные и красивые буковки. А ведь он видел тетрадки Поттера — аккуратностью там и не пахло. Нынешний же почерк был совсем не похож на прежде виденные каракули.

Поттер… получается, он притворялся, что ли? Разводил грязь в тетрадях, чуть ли не заваливал тесты — а сам был умником? Его в школе почти что дебилом считали, и отец с матерью были такого же мнения об умственном развитии Поттера, а он, получается…

А он, получается, всех водил за нос? И вовсе он не дебил?

Думать про это было неприятно. И вообще… Не хотелось Дадли ни о чём думать: стоило только перестать суетиться по учёбе или выкладываться в зале на пару с оказавшимся довольно строгим наставником Йеном Саммерсом — как сразу накатывала тяжёлая, беспросветная какая-то тоска. И окружающая реальность приобретала оттенок сна — интересного, даже в чём-то классного, но всё же абсолютно нереального и невозможного. Он — это не он. Его мама и отец — больше не его родители. Его дом — вовсе не принадлежит ему, и в своей-не своей комнате он больше не может взять ни одной вещи, ни одной завалящей бумажки, и сказать: «Это моё!» У него ничего не осталось… И он сам — его мысли, воспоминания, ощущения — это по правде? Или всё снится? Или он вообще умер и уже в аду? Потому что рай точно не может быть таким: где он превратился в худого малорослого очкарика Поттера и потерял всё-всё, что любил…

— Джей! — резкий тычок в спину выбил Дадли из мрачных размышлений не хуже, чем в не такие давние времена меткий бросок камня выбивал пыль из этого вредного мохнатого половика, то есть кота старой кошатницы Фигг — как там его звали, Хохолок, вроде бы? Эх, он бы сейчас даже этой морщинистой карге обрадовался, как родной, если бы увидел, но чего нет, того нет. А есть насупленная физиономия Саммерса, и, судя по всему, в своей некстати приключившейся задумчивости, Дадли пропустил что-то важное, о чём толковал Йен.

— Прости, что ты сказал?

— Говорю, шевелись быстрее, машина через полчаса. А нам ещё вещи собрать нужно.

— Какая… машина? Вещи собрать? Зачем?!

Саммерс был самым темпераментным в их компании, — исключая, конечно, маньяка Уилсона, который мог, с горящими от азарта глазами, заговорить кого угодно чуть ли не насмерть, если дело касалось чего-то медицинского — и поэтому Дадли схлопотал ещё пару тумаков и подзатыльник, и вдобавок был награждён ворохом обзывалок, каждая из которых так или иначе обозначала крайнюю степень кретинизма оппонента. Однако Дадли не обиделся и даже не попытался увернуться от ударов: Йен не бил его в полную силу, так, прикалывался, а дразнилки следовало запомнить и употребить при случае. Ведь домашний мальчик Дадли Дурсль даже не слышал никогда подобных слов, которые каждому малолетке из трущоб портового города Дувра — а именно там родился Йен — были привычнее маминой колыбельной. Так что Дадли смиренно дождался окончания выволочки от Йена и повторил свои вопросы — какая-такая машина и для чего собирать вещи?

Всё оказалось проще простого: начались летние каникулы. И, поскольку лишь исчезающе малое число учеников школы Святого Брутуса отправлялось на это время по домам, для всех остальных, не столь обременённых любовью родственников, а то и вовсе не имеющим оных, наступало время «летнего оздоровительного лагеря на природе», а говоря совсем честно — целый месяц прополки, поливки, вскапывания, рыхления и прочих, конечно, весьма полезных для здоровья, но крайне утомительных занятий на десятке окрестных фермерских хозяйств.

Это повелось ещё с благословенных времён «Приюта святого Брутуса», и брат Иоахим был первым, кто прошёлся по дворам вилланов в Сарн Аббаксе с предложением помочь фермерам в их тяжёлом труде — в обмен на малую толику выращенного урожая. Кто-то прогонял бродячего монаха, даже не выслушав до конца, кто-то обещал подумать, а были те, кто принял предложенную помощь с благодарностью — вдовы с маленькими детьми, старики, угрюмые бобыли, потерявшие кто руку, кто ногу, кто лишившиеся глаза. Времена тогда были непростые, это верно. И социальной службы не было ещё и в помине. Так что приютские детишки получили подработку. И добавили к своим запасам на зиму зерна и овощей. А прогнавшие монаха недоверчивые селяне потом с завистью смотрели на наделы своих менее удачливых соседей — ведь обработанная старательными детишками земля стала ухоженней, чем у них.

Конечно, теперь не было нужды гонять воспитанников Святого Брутуса на фермерские поля горбатиться за еду. Да и осталось тех полей в Дорсете — одно название. Графство давно уже жило за счёт туризма, здешние живописные меловые холмы и красивейшие побережья славились на весь мир. Однако ещё при предшественнике директора Хоффманна были заключены договора с несколькими захиревшими фермами. Кстати, забавная вышла история, да простят рассказчика милостивейшие слушатели этого повествования за отступление, но её, право же, стоит рассказать!

Так вот, предшественник директора Хоффманна, сэр Уильям Смаулти, не был ни отличным педагогом, как суровый Роберт Айзенберг, ни блестящим администратором, как уже упомянутый директор Хоффманн. О, нет, Уильям «Фокс» Смаулти был прирождённым шоу-мейкером, импресарио от Бога, да, дамы и господа, так оно и было! Только вот злодейка-судьба не позволила рыжему, как пламя костра, мальчишке (откуда, собственно, и взялось прозвище «Фокс», под которым Смаулти запомнили его университетские приятели) родиться в нужной семье — семье артистов, художников, писателей, на худой конец. Нет, Смаулти был вынужден прозябать в семье высокопоставленного чиновника от образования и его неласковой педантичной жены, которую полагалось именовать только «мэм», но уж никак не «матушка» или, тем паче «мама». Маленький Уилл грезил о морских просторах и отважных пиратах, о блеске сцены и обожании толпы, но вместо этого ему пришлось вначале отучиться в престижной школе для мальчиков, а потом с блеском окончить не менее престижный университет. Всю свою страсть к приключениям и внешнему блеску, весь свой азарт и неистощимое воображение Уильям прятал как мог, пока однажды не обрёл отдушину и не смог реализовать свою истинную натуру — втайне от чопорных родителей и не менее консервативного окружения.

Уильям стал серым кардиналом. Именно он в невинных беседах и дружеском трёпе подбивал своих вначале одноклассников, а затем и сокурсников на самые безумные выходки, помогал ювелирно выпутаться из неприятностей, а потом имел с должников нехилый профит — иногда деньгами, но чаще чужими секретами, полезными связями и прочим, столь же неосязаемым, но крайне необходимым в жизни подпольного кукловода. Да, господа, такая жизнь больше чем устраивала Уильяма «Фокса» Смаулти. И можно было бы долго и красочно описывать все его подковёрные игрища — из этого получилась бы неплохая книга! Однако нам, в нашей истории, интересен будет только один грандиозный розыгрыш, который сэр Смаулти провернул, будучи уже весьма почтенных лет джентльменом и пребывая на посту директора школы Святого Брутуса.

Как уже упоминалось ранее, Дорсет никогда не славился обширными плодородными полями и взращённым на них богатым урожаем. Репа, капуста, лук, морковь и, конечно же, вездесущий и неприхотливый горошек — вот и всё скудное разнообразие, которым могли похвастаться здешние вилланы. Овёс, ячмень, худосочную пшеницу скармливали скоту, сами довольствуясь жидкой мучной похлёбкой — тем и выживали. И об этом знали все, кто хоть мало-мальски интересовался историей прибрежного графства.

Но это совершенно неоткуда было знать туристам, которые, с развитием всякого рода транспорта, принялись колесить по доброй Старой Англии в поисках живописных развалин старинных замков, обломков мечей рыцарей Круглого Стола и наконечников стрел банды «Весельчаков» под водительством легендарного Робина «Локсли» Гуда. А школа Святого Брутуса в те уже тоже достославные времена как никогда нуждалась в дополнительном финансировании, буйным ученикам требовалось утомительное занятие, чтобы не громить классы и не доводить до нервного тика учителей, а директор Смаулти… А директор Смаулти решил перед уходом на почётную пенсию вытащить из сундука изрядно траченную молью маску шутника Фокса.

«Именно по такому рецепту Малыш Джон запекал картофель для своего лучшего друга Робина! — возвещали рекламные стенды на стенах дышащих на ладан пабов Сарн Аббакса (частично прикрывая дыры в этих самых стенах): — С соусом из наисвежайших томатов и пышным кукурузным хлебом!» «Только у нас! Шоколадный пудинг, которым не гнушались сами король Артур и прекрасная леди Гвенивера!» — зазывали туристов таблички крохотных бакалейных лавочек. И, в общем-то, никто не возмущался тем фактом, что ребята в зелёных капюшонах никак не могли печь картофель в горячей золе своих костров под сенью Шервудского леса: ведь в те времена, когда Робин Гуд и Малыш Джон отнимали звонкую монетку у богачей, чтобы раздать нищим йоменам, досточтимый сэр Томас Хэрриот ещё даже не родился, не говоря уже о том, чтобы привезти в Великобританию картофель из сказочной по тем временам страны Колумбии. И кукуруза, и томаты, и тот же шоколад — всё это было известно лишь ацтекам и инкам в те славные героические времена, но кого волнуют какие-то там исторические факты, не правда ли? А картофель, и шоколадный пудинг, и хлеб с хрустящей корочкой, и лаково поблёскивающий томатный соус — вот они, прямо тут, на забавных тарелках «под старину» с затейливой росписью по краю.

Само собой, такая «сельскохозяйственная» афера случилась не сразу и потребовала для полного воплощения нескольких лет — а также довольно-таки тяжкого труда от воспитанников Святого Брутуса, часто даже в ущерб обучению. Не будем, однако, забывать, что в доброй старой Англии (да и не только там, увы) в не такие уж и давние времена детям полагалось взрослеть рано.

И работать, как взрослым.

Впрочем, хватит о грустном — всегда можно будет вернуться к этому позже… кхм, да. Так вот! Именно благодаря последней — и, надо сказать, весьма масштабной и удачной интриге сэра Уильяма Смаулти, Сарн Аббакс и несколько соседних менее крупных селений обзавелись возделанными полями, теплицами, цветниками, на которых периодически становилось многолюдно от добровольно-вынужденных помощников.

И все остались довольны: мэрии и старостаты — потёкшими в худосочные бюджеты денежными ручейками; учителя и кураторы Святого Брутуса — передышками от надзора за малолетним хулиганьём, туристы — «настоящей» вилланской едой.

И, как ни странно, это всё понравилось самим детям.

Ну, думаю, вы тоже согласитесь, любезные слушатели, что жить хотя бы один летний месяц на свежем воздухе, ночевать в палатках — военных, любезно списанных Министерством обороны — или даже на сеновале… Это же ПРИКЛЮЧЕНИЕ! Особенно после проживания почти что года за сетками, решётками и забором с колючей проволокой. А что при этом ещё и работать заставляют… В жизни нет совершенства, как ни прискорбно, к тому же — от любой работы можно увильнуть, если знаешь — как.

Воспитанники Святого Брутуса, без сомнения, это знали. И практиковали — с разной степенью успешности и соблюдая всевозможные предосторожности.

Эту, в высшей степени занимательную историю — с многочисленными подробностями, ставшую уже классикой школьных легенд — Дадли-Джей слушал всю дорогу до нового места обитания, а именно — тепличного хозяйства мистера Патрика Кроусса, известного по всей округе своими томатами, сладким перцем и разнообразнейшими по цвету и размеру розами.

История будто совершила виток спирали, вновь вернув нас, невольных участников, и главного героя к тому, чем всё началось — розовым кустам.

Но вот только будет ли тот, кто внешне выглядит как прежний Гарри, но внутри-то уже совсем иной человек — будет ли он плакать, прячась среди колючих стеблей?..

Вряд ли, согласны?

— Эй, Джей! Лови бомбу!

Огромный перезревший томат с подгнившим бочком и впрямь взорвался, как бомбочка — расплескав кроваво-красное нутро по стенкам металлического ведра. Дадли победно вскинул вверх сжатый кулак: он снова поймал помидорину! А Саммерс швырнул её от самого забора, между прочим! Да ещё с такой силой!

— Отлично, Джей, — от хлопка по плечу Дадли чуть не сунулся носом прямо в своё ведро, но сумел выправиться в последний момент. Кеннард улыбался так, словно Дадли не помидор поймал, а, по крайней мере, золотой слиток. — В этом году кубок по лакроссу наш.

— Хей, команда Кеннарда! — грохнули парни, вылезая из зарослей помидорной ботвы.

— Ты играл в лакросс раньше, да? Там, у себя? — Пайкс снова что-то жевал. Вот хомяк.

— Не, — помотал головой Дадли. — Так… Я больше по боксу.

Что было чистейшей правдой — на уроках физкультуры в Святом Грогории Большой Дэ мог вяло попрыгать или пробежаться под окрики учителя, но чаще всего просто бесился, раздавая ботаникам подножки и тычки, или зависал на трибунах с Полкиссом, Малькольмом, Деннисом. А потом, когда начал заниматься в спортивной секции, отец добился для него освобождения от этой нудятины.

Сейчас, похоже, отвертеться не получится. Да и… не хочется?

Дадли-Джей с удивлением понял, что ему нравится ловить мячи. Ну, пока что это не мячи, а гнилые помидоры, но какая, к чёрту, разница? Когда помидорина летит с бешеной скоростью, посверкивая атласными боками в солнечных лучах, несётся быстрее птицы прямо тебе в лицо, или, наоборот, высоко над головой, или над самой землёй — если швырнул толстяк Пайкс — а ты… Ты подскакиваешь так, словно тебе в подошвы кроссовок вделали пружины! Или почти распластываешься по земле в скользящем движении! Прыгаешь влево, или вправо, или вообще черт-те куда — но при этом совершенно точно, каким-то встроенным в тебя датчиком чутко улавливаешь траекторию полёта помидорины и ловишь её точнёхонько в центр тяжёлого ведра… Это неописуемо прекрасно. Это просто класс!

— Ну ничего, быстро научишься, — Пайкс достал из кармана запакованную в целлофан булочку и торжественно вручил её Дадли. — Приз тебе. Там в лакроссе правила простые, я тебе сейчас расскажу.

— У Бена есть булочки… — Саммерс появился из кустов внезапно, как заправский ниндзя. — А что ещё есть в твоих кармашках, а, малыш Бенни?

— Не дам! — завопил Пайкс и кинулся бежать, петляя между грядок как заяц. — Это мой неприкосновенный запас!

— А я голодный! — Саммерс нёсся следом, разбрасывая комья земли во все стороны. — Дай булочку, Бенни! А то я покусаю тебя!

Дадли смеялся вместе со всеми остальными — с Кеннардом, Уилсоном, Джонсоном. А ещё с четырьмя «умниками», которых Дадли ещё не успел толком выучить по именам — этих ребят прикрепили к «команде Кеннарда» в нагрузку, точнее, Брэдли их сам привёл и усадил рядом с собой в автобусе. Даже одна девчонка теперь была в их компании — Энни. Очкастая и некрасивая, но, наверное, очень умная, раз уж сам Брэдли Кеннард её выбрал.

Дадли смеялся. Утреннее солнце разгоралось всё жарче, трудолюбиво карабкаясь в самый центр небесного купола, и по дороге перекрашивало синеву в ослепительно-белое серебро. Шелестела помидорная ботва, жужжали пчёлы, мистер Кроусс зычно звал жену где-то на заднем дворе. Дадли был в далёкой дали от мамы, отца, друзей, от родного дома, и он был даже не самим собой — но прямо сейчас он напрочь про всё это забыл и просто хохотал в голос, вытирая невольные слёзы, и наблюдал, как Йен Саммерс неумолимо настигает коротышку Бена Пайкса.

* * *

А тем временем в Литтл Уингинге… Нет-нет, не извольте беспокоиться о Гарри, почтенные слушатели — с ним-то как раз всё хорошо, можно сказать, даже замечательно. За то время, пока Дадли-Джей «прописывался» в Святом Брутусе, свыкался со своим новым, худым и лёгким, но весьма жилистым и выносливым телом, пока он сдавал тесты за начальную школу, а мистер Роберт Айзенберг педантично копировал его оценки и собирал их в особый конверт, чтобы отправить бывшему однокласснику Вернону Дурслю — всё это время Гарри откровенно наслаждался своей жизнью. Она была теперь воистину прекрасна! Судите сами: любящие родители, уютный дом, своя — вы только подумайте, по-настоящему СВОЯ комната, и, конечно же, тренировки. О, как же Гарри теперь понимал кузена, отмечавшего даты тренировок красными чернилами в особом календарике! У Гарри все дни лета, вплоть до сентября, были обведены красным, потому что тренер Оуэн взялся за перспективного мальчишку всерьёз. И Гарри теперь каждый день ездил в спортивный зал на тренировки. Иногда его подвозил отец, но всё чаще и чаще Гарри отправлялся в путь самостоятельно — вначале немного пешком, до автобусной остановки, а потом на автобусе, целых пятнадцать минут сам по себе. Надо ли говорить, каким это стало испытанием для миссис Дурсль?! Она порывалась сопровождать своё ненаглядное солнышко ежедневно, высиживать в фойе спортивного зала столько, сколько потребуется, а потом ехать с ним домой, чуть ли не усадив себе на колени! Потребовались совместные усилия Гарри и Вернона, чтобы отговорить Петунью от подобного самопожертвования — а сколько было в процессе пролито слёз! Привыкнув жить в постоянном страхе за любимого сына, Петунья никак не могла поверить, что Дадли — уже совсем не малыш, которого можно схватить в охапку и унести подальше от любой беды. Всё-таки мамы — это такие мамы… Кхм, что ж, не будем отвлекаться слишком сильно, всему своё время, и философским размышлениям — тоже. Словом, Гарри Поттер, теперь радостно откликавшийся на имя «Дадли Дурсль», жил яркой, насыщенной и абсолютной счастливой жизнью.

Так кто же попал в неурядицы, что так срочно понадобилось вновь заглянуть в ничем не примечательный Литтл Уингинг? Думается, вы уже догадались, не так ли? Да-да, миссис Фигг. Именно из-за неё фокус нашего внимания вновь переместился, оторвавшись от Дадли-Джея.

Как вы, почтенные слушатели, без сомнения, помните, миссис Арабелла Фигг написала некое письмо — весьма эмоциональное! — и отправила его совершенно нетривиальным способом. Это письмо, как ни странно, вполне благополучно достигло места назначения и даже ничуть не обгорело в таинственном зелёном пламени. Только вот тот, кому письмо было адресовано, отсутствовал по месту назначения, и его отсутствие продлилось намного дольше, чем данный адресат предполагал. Да, уж поверьте, у этого человека было столько дел, да таких неотложных и важных, что не хватило бы и десятка толстых ежедневников, чтобы записать их все хотя бы коротенько! Однако…

Однако в один прекрасный день получатель корреспонденции от миссис Фигг всё же добрался до непрочитанных писем. И… схватился за голову! Ведь он должен был снова отлучиться по чрезвычайно важным и, к сожалению, совершенно неотложным делам не далее как нынче же вечером, а отъезд некоего Г.Дж.Поттера из Литтл Уингинга был крайне нежелательным событием, и с этим непременно нужно было разобраться!

К счастью, когда у человека нет времени разобраться с чем-либо лично, он всегда может попросить об этом кого-то из родных или друзей — ну, само собой, при их наличии. Родных у таинственного важного человека имелось совсем чуть-чуть — проще говоря, у него был брат, но их отношения… Сами понимаете, кровное родство не всегда предполагает близость и радушие, а в случае мистера Дамблдора и его брата всё обстояло именно так. Так что мистеру Дамблдору пришлось срочно писать письмо одному старинному другу — с просьбой наведаться в гости к миссис Арабелле Фигг и на месте выяснить, что же именно произошло в Литтл Уингинге и действительно ли маленький Гарри Поттер оттуда уехал? И если вы думаете, что данное письмо отправилось к другу мистера Дамблдора посредством того таинственного зелёного пламени — а ведь в кабинете мистера Дамблдора имелся огромный роскошный камин, и даже то самое пламя колыхалось в его зеве призрачными изумрудными лепестками — то вы ошибаетесь, любезные невольные соучастники этой истории!

Ибо письмо, написанное витиеватым почерком и подкреплённое вычурной подписью, было… привязано к лапке совы! Да-да, представляете? Самой настоящей совы! И, похоже, птица была привычной к такого рода заданиям, ведь она ни капли не сопротивлялась, пока к её вытянутой лапе привязывалось свёрнутое рулончиком послание. И, кивнув в ответ на произнесённое мистером Дамблдором: «Дедалусу Динглу, лично в руки», — сова распахнула крылья и стремительно вылетела в открытое окно.

Ну и дела…

Поскольку у нас с вами нет крыльев и мы не можем пуститься в полёт за удивительной совой, переместимся же в дом миссис Арабеллы Фигг посредством полёта нашего воображения — а оно ничуть не медленнее самых быстрых сов, ведь так?

* * *

В это воскресное утро у миссис Арабеллы Фигг было просто отличное настроение. Всё шло как нельзя лучше: муниципалитет Литтл Уингинга сдался перед натиском воинственной леди и рабочие в синей униформе прочистили ливневые стоки перед её домом; мистер Лапка, мистер Тибблс, Снежок и Хохолок были здоровы и за завтраком порадовали хозяйку отменным аппетитом. На следующей неделе намечалась большая распродажа в самом большом универмаге Литтл Уингинга — как всегда, перед началом осеннего сезона магазины торопились распродать остатки летних коллекций одежды и залежавшиеся на складах продукты. Миссис Фигг очень любила распродажи и с самого дня переезда в Литтл Уингинг не пропускала ни одну — ну, если только не была больна. А вот болеть в последнее время она стала чаще, чем раньше… То простуда, то её бедные колени. Видимо, годы берут своё, как это ни печально.

Нахлынувшее было уныние помогла прогнать чашка чая со слегка подсохшим, но всё равно вкусным лимонным бисквитом. Миссис Фигг вспомнила, что на распродаже непременно будут такие же бисквиты — за треть, а то и за четверть цены! И, вполне возможно, не только лимонные, но и клубничные, и даже с марципаном — м-м-м, чудесно! И её настроение снова устремилось ввысь — вслед за набирающим высоту уже не таким ярким, но всё ещё отменно греющим августовским солнцем.

Мечты о бисквитах и пёстреньких вязаных кофточках, до которых миссис Фигг была большой охотницей, совершенно некстати прервал стук в дверь. Надо сказать, стучали довольно деликатно, но миссис Фигг не хотелось видеть никого — будь то почтальон или молочник, хотя в иные дни она была не прочь обменяться с этими достойными людьми парой-другой фраз. А какие они порой приносили шикарные сплетни! Так что, может, дать незваному посетителю шанс и открыть дверь? Или продолжить блаженное чаепитие, не подавая вида, что она дома, и гость благополучно уйдёт — оставив бутылку молока или пачку рекламных листовок на крыльце?

Решено, она не сдвинется с места, а с почтальоном и молочником пообщается в другой день — не в последний же раз они приходят! А чай такой ароматный, и просто невероятно удобное кресло, а уж лимонный бисквит…

Стук повторился. И в этот раз он уже не был деликатным — стучали, похоже, кулаком. Да что же это такое?! Ни минуточки покоя! И это в воскресенье! Вот назло не будет открывать! Варвар и нахал, кто бы там ни был за дверью — так грубо мешать леди наслаждаться утренним чаем! Да уж, никаких манер у некоторых противных личностей.

— Алохомора! — экспрессивно произнёс за дверью нежеланный посетитель, и дверные замки щёлкнули, открываясь сами собой. Миссис Фигг поперхнулась чаем и уронила кусочек бисквита на пол. Ну, знаете! Это уже переходит всякие границы!

— Арабелла! — возникший на пороге гость подслеповато прищурился, угодив с яркого солнца в полумрак холла. — Миссис Фигг! Вы дома или нет?

— Нет! — хорошо, что миссис Фигг первой под руку попалась мухобойка (любимая игрушка Снежка), а не тяжёлая чугунная сковородка. А то бы с гостя слетел не только его диковинный фиолетовый цилиндр, но и, страшно подумать, голова! — Если я не открываю! — Бам! И ответное: «Ой!» — Если я не подхожу к двери! — Снова «Бам», «Ай!» и ещё раз «Бам», — Если я… нахал и хам, немедленно слезайте!

— И не подумаю, — отозвался гость, свешивая ноги в стоптанных башмаках весьма старинного вида со… шкафа. Да-да! Пока миссис Арабелла Фигг размахивалась для очередного «Бам», маленький человечек извернулся, подхватил с пола свой фиолетовый цилиндр и вспорхнул прямиком на массивный шифоньер! Совсем как какая-нибудь пичуга. Правда, птички для полёта используют крылья, а этот человечек взмахнул рукой с зажатой в ней тонкой деревянной палочкой. И что это было? Какой-то трюк? Или же…

— Мистер Дингл, — миссис Фигг отбросила мухобойку (которую тут же уволок под стол Снежок), и сложила руки на груди, являя собой полную скорби и осуждения фигуру. — Как же вам не стыдно пользоваться тем, что вы можете колдовать… в отличие от несчастной меня!

Колдовать?..

— О, Арабелла! — человечек снова взмахнул своей палочкой и плавно слетел с шифоньера на пол — причём фалды его одеяния (хм, кажется, это называется «сюртук»?) взвились вокруг него как самые настоящие крылья. — Милейшая Арабелла, приношу свои самые искренние извинения! Я ни в коей мере не хотел вас обидеть! Но, понимаете ли… меня прислал Альбус… он написал, что дело очень срочное и важное… и я же стучал, причём довольно долго!

— Альбус? — миссис Фигг жестом указала посетителю на дверь кухоньки и сама направилась туда первой. — Я думала, он сам прибудет.

— Он не может, — человечек шустро посеменил следом за миссис Фигг, прижимая к груди свой большущий фиолетовый цилиндр. — У него срочные дела в Международной Конфедерации Магов.

…Магов?.. Да что тут происходит?!

— Ну да, у Альбуса его архиважные дела, а бедная я крутись как хочешь! — покаянный вид гостя ни капельки не смягчил разозлённую хозяйку дома, и чашку чая перед гостем она поставила с таким видом, будто мечтала вылить этот чай прямо ему на голову. Миссис Фигг можно понять: кому понравится, что в воскресенье утром кто-то взламывает тебе дверь да ещё летает по холлу, нарушая все законы физики! Это уж точно не то, что поднимает настроение!

— А что случилось? — гость понюхал чай, отщипнул крошку от лимонного бисквита и шикнул на мистера Тибблса, сунувшегося обнюхать его старомодные ботинки. — Альбус написал, что дело чрезвычайно важное и даже подчеркнул эти слова два раза!

— Гарри Поттер уехал в другую школу, — миссис Фигг злорадно улыбнулась, наблюдая, как гость подавился чаем и принялся судорожно откашливаться. — В другой город, Дедалус! В другое графство! У-е-хал! Ту-ту! Укатил! И даже не заглянул попрощаться, а ведь я столько раз спасала его от этих ужасных маглов! Присматривала за ним, кормила печеньем, показывала фотографии моих деточек!

Дедалус — вот же странное имечко, неправда ли? — поперхнулся чаем вторично. «Деточки» миссис Фигг — а именно так она называла своих обожаемых котов — и вживую пугали нешуточно, и уж точно разглядывание их фотографий это явно не то, чем нужно развлекать маленького мальчика. Впрочем… может, мальчику на самом деле было интересно? У Дедалуса не имелось собственных детей, и он с трудом представлял, о чём можно с ними разговаривать и чем развлекать. А вот насчёт «ужасных маглов» (что это ещё такое?!) Арабелла была совершенно права. Достаточно вспомнить то досадное недоразумение, когда Дедалус решил поздороваться с маленьким Гарри Поттером в обувной лавке и на минуточку снял с себя заклинание невидимости (заклинание… чего?! Это параллельный мир?!)… Как же громко взвизгнула та неприятная женщина, его опекунша! И с такой скоростью уволокла за собой Гарри, что, наверное, вывихнула ему руку! А этот толстый ребёнок, её родной сын… Он тоже орал как резаный и чуть было не заехал своим кулаком прямо Дедалусу в нос! Как невежливо! Альбус тогда очень рассердился и отстранил Дедалуса от наблюдения за Гарри Поттером. Сколько же лет с тех пор прошло? Гарри, наверное, уже так вырос…

— Подождите, миссис Фигг… Как это — уехал?! Куда?! Когда?! Ему же нельзя покидать дом тёти! Альбус же ясно дал всем понять, что…

— Да-да, о чём и я талдычу, старый вы глухой филин! — миссис Фигг даже пристукнула своим сухоньким кулачком по столу. — Я написала Альбусу всё как есть! И вам тоже говорю уже во второй раз! Гарри Поттер уехал! Его тут больше нет! А его тётка и этот невоспитанный пузырь, его кузен, так и не сказали мне, куда именно его отправили! О, эти злыдни, эти невозможные маглы! Как они могли?! Кто его теперь будет защищать? Мистер Дингл, я умываю руки. Вы же понимаете, что я больше ничего не могу поделать? Я же обычная старая женщина, я даже не волшебница, а с… ск… сквиб! — миссис Фигг громко всхлипнула и закрыла лицо руками — не забывая, впрочем, подглядывать в щёлочку между слегка разведёнными пальцами за тем, как на её эскападу отреагирует мистер Дедалус Дингл (наконец-то прозвучало его полное имя! Но какое же оно необычное… как и сам человечек, в общем-то).

Мистер Дедалус Дингл огорчённо крякнул и ухватился рукой за острый подбородок. Вот так новости! Гарри Поттер покинул место, в котором, по словам Альбуса Дамблдора, его старинного друга и могущественного волшебника (О, вот оно! Вот это и прозвучало, пусть и в мыслях достопочтенного мистера Дингла. Волшебники! Всё-таки, параллельный мир?..), так вот, то самое место, в котором малыш находился в безопасности! По словам того же Альбуса Дамблдора — весьма туманным, надо сказать — дом родной тёти Гарри окружала какая-то невероятно мощная защита, и пока мальчик оставался в этом доме, его не могли найти враги.

А теперь он уехал! Это же катастрофа! А бестолковая Арабелла, мало того, что упустила мальчика, так ещё и не знает, куда именно его увезли! Сидит тут, слёзы пускает… А вдруг это те самые враги Гарри Поттера?! А вдруг… А вдруг мальчик уже мёртв?!

Мистер Дингл подскочил на стуле, смахнув на пол чашку с блюдцем, и даже не обратил на это внимания. Миссис Фигг жалобно охнула, глядя на разлетевшиеся повсюду осколки в цветочек — такая красивая была чайная пара! Ох, надо поскорее убрать, а то её малыши могут поранить себе лапки…

— Репаро! — мистер Дингл наконец-то заметил, какой беспорядок он учинил, и взмахнул своей палочкой. Да уж, теперь можно с полным обоснованием называть вещи своими именами, хотя и звучит это по-прежнему невероятно — мистер Дингл взмахнул своей ВОЛШЕБНОЙ палочкой. И чашка с блюдцем, целёхонькие, сверкая красными и синими цветочками, чинно вернулись на стол. Миссис Фигг снова охнула — на этот раз завистливо. Ей бы так уметь колдовать…

— Арабелла, надо узнать, куда отправили мальчика. Надо выяснить это немедленно!

— Дедалус, разве я не понимаю? Но я так и не смогла поймать ни его тётку, ни кузена. Они всё время где-то пропадают! Не могу же я залезть к ним в дом!

Миссис Фигг лукавила, конечно. Ну, пусть и совсем немного. Однако же она вполне могла бы по-соседски зайти к миссис Дурсль — та ведь не всё своё время проводила вне дома. Да и выловить Петунью в магазине было совсем просто — она ходила туда регулярно и всегда в одно и то же время. Но миссис Фигг была так занята в последнее время… И вообще, она старая слабая женщина, не волшебница даже, пусть маги теперь сами разбираются во всём, а она умывает руки! И если мальчика найдут, она ни за что не согласится переезжать, чтобы снова за ним присматривать! Ни за что! Вот так вот!

— Конечно-конечно, Арабелла, как можно — залезать в дом… Даже если это и просто маглы! Но… Как же тогда узнать?

— Дедалус, ну вы же только что влезли ко мне в дом без всякого стеснения? — ехидства у миссис Фигг было не занимать. А то как же без такого важного свойства выживать милой старой леди в этом жестоком мире, не правда ли? — Вот и отправляйтесь к Дурслям. Наверняка сумеете отвести этим маглам глаза, вы же волшебник. И всё узнаете. Наложите на них Конфундус, и они сами вам всё расскажут. Уж не мне вас учить!

— Да-да-да… — забормотал мистер Дингл. — Конечно-конечно… Это, право же, несколько неловко, но… Чрезвычайные обстоятельства! Да-да, Альбус написал мне, что это чрезвычайно срочно и важно! Я должен!

— Идите, Дедалус, я всем сердцем с вами! Идите и узнайте всё! — миссис Фигг выпрямилась, прижав руки к груди — ни дать ни взять воительница, провожающая соратника в опасное путешествие. Если бы не слегка затрапезный домашний халат и неаккуратный пучок волос, из которого уже вылезло несколько непослушных прядок — вполне можно было бы писать с милейшей Арабеллы пафосный портрет.

— Я пойду! — маленький человечек гордо выпрямился и нахлобучил свой фиолетовый цилиндр. — Вы совершенно правы, миссис Фигг — надо узнать всё!

И с этими словами Дедалус Дингл покинул дом Арабеллы Фигг, аккуратно прикрыв за собой дверь. А миссис Фигг быстренько организовала себе ещё чашечку чаю с кусочком бисквита и расположилась в излюбленном месте — у окна, из которого была хорошо видна дорожка, ведущая к дому номер четыре по Тисовой улице.

* * *

Надо же такому было случиться, что в это погожее утро жители дома номер четыре по Тисовой улице проснулись необычайно рано — для воскресного дня, разумеется. И, поскольку они не планировали куда-либо выезжать сегодня, всё семейство после завтрака переместилось в ухоженный садик перед домом. Ещё нужно заметить, что теперь Дурсли завтракали — а также обедали, ужинали и перекусывали что-то между основной едой — совсем не так, как раньше. Гарри (пока будем называть его так, ведь неразбериха ещё не улеглась) свято следовал всем советам тренера Оуэна, а тот специально для своего нового юного чемпиона нашёл особую диету. Петунья, прочитав переданную сыном распечатку, два дня охала и вздыхала, потом написала собственный список и решительно отправилась на закупки. Результатом этого похода — Гарри, разумеется, отправился с ней — стали горы зелени, мешочки круп, куриные тушки с фермерского рынка и прочие крайне полезные продукты. Никакого бекона и конфет, вместо сладких пудингов и рассыпчатого печенья — творожное суфле и имбирные коврижки, больше похожие на галеты. Вернону такие перемены пришлись не по нутру, и он попробовал протестовать, но не тут-то было. Гарри, вооружившись медицинской энциклопедией — да-да, теперь у него была такая книжка, отец купил по его просьбе в Лондоне, в магазине «Фойлз» на Чаринг Кросс роуд — целую неделю зачитывал отцу, какие ужасные последствия может иметь неправильное питание. И ведь не ленился, паршивец, отыскивал статьи с картинками, и показывал их сначала чувствительной Петунье! Та, разумеется, тут же начинала причитать и плакать, а если и были на свете вещи, которых Вернон Дурсль не переносил совершенно, то слёзы жены занимали в этом списке одно из первых мест. И вот так, уговорами, запугиванием и слёзным шантажом, Гарри удалось посадить всю семью на полезную диету. Пока что видимых изменений не наблюдалось: Гарри был по-прежнему пухлощёким, живот Вернона напоминал дирижабль, а Петунья и раньше не отличалась особой дородностью. Но Гарри не унывал. Сам он чувствовал, как и без того крепкие мускулы его нового тела становятся с каждым днём ещё крепче. Вот бы ещё заманить отца на утреннюю зарядку!

Вернон от зарядки увиливал что твой головастик от сачка рыболова. Единственное, чего Гарри удалось достичь к августу — это вот такие посиделки в выходные на свежем воздухе. Вернон устраивался в удобном садовом кресле, разворачивал газету, Петунья обязательно находила себе какое-то занятие по благоустройству садика, а Гарри… О-о-о, в Гарри явно дремал великий актёр! Потому что каждое своё движение, будь то вытаскивание сорняков из клумб, поливка или подстригание декоративной изгороди — Гарри превращал в упражнение. Он скакал на одной ножке с лейкой, отжимался рядом с клумбами, успевая выхватывать из земли завитушки мокрицы и мышиного горошка — для чего зависал в упоре лёжа на одной руке. Высоко подпрыгивал, чтобы отстричь нависшие веточки секатором. И всё это сопровождалось громкими возгласами: «Папа! Смотри, как я могу! А ты так можешь?» Вернон только добродушно усмехался и подбадривал сына, но чем дальше, тем чаще старший Дурсль забывал про газету, наблюдая за ловкими движениями Гарри.

Сегодняшним утром Гарри якобы случайно оставил возле отцовского кресла свои гантели. И вот, обпрыгивая в очередной раз клумбу с лейкой, радостно подмечал, как Вернон, отбросив газету, сосредоточенно поднимает гантель левой рукой. Вверх-вниз, вверх-вниз. Ха-ха, получается!

— Э-кхем… — раздалось со стороны калитки. — Доброе утро…

— Что вам угодно? — Петунья подошла к калитке, щурясь от яркого солнца, не дававшего ей разглядеть визитёра. — Вы… А-а-а!

Гарри метнулся к матери быстрее молнии, забыв про лейку. Так и выскочил на дорожку перед калиткой, рассыпая вокруг себя радужно сверкающие капли воды.

— Вы! — с такой же громкостью, как Петунья, завопил Гарри. — Это снова вы!

— Простите… — мистер Дедалус Дингл — а это был именно он — неловко взмахнул снятым с головы фиолетовым цилиндром, чуть было не уронив его. — Я не хотел беспокоить вас, уважаемые Дурсли, но, видите ли, дело в том…

Тут надо заметить, что между визитом в дом миссис Фигг и стуком в калитку дома Дурслей прошло не так уж мало времени. Мистер Дингл, как уже можно было убедиться, обладал некими фантастическими способностями, позволявшими ему проходить через запертые двери и даже летать, но при этом он был человеком весьма деликатным. Тот досадный промах, когда он напугал тётю и кузена маленького Гарри своим внезапным появлением, мистер Дингл переживал крайне тяжело и долго. Даже подумывал о том, чтобы снова заявиться к родственникам Гарри и попросить прощения, но Альбус строго-настрого запретил ему даже думать об этом! Так что… Вламываться в дом к Дурслям и накладывать на них заклинания, чтобы разузнать, куда девался Гарри, мистер Дингл счёл совершенно неприемлемым. В конце концов, даже несчастные маглы, лишённые способности творить чудеса, заслуживают к себе уважительного отношения. Правда, не все и не всегда, но это уже тема для других разговоров и размышлений! И действий.

А Дурсли, всё-таки, родные маленького Гарри… Однако, Альбус говорил и строго предупреждал… Но, с другой стороны, взлом и стирание памяти, это же как-то… Вконец измаявшись, мистер Дингл просто поступил как обычный человек — понаблюдав за отдыхающим семейством через живую изгородь, постучал в калитку.

Только он никак не ожидал, что его встретят округлившимися от страха глазами, визгом, переходящим в ультразвук (миссис Петунья Дурсль) и целой пригоршней холодной воды из лейки (Гарри, которого мистер Дингл, само собой, опознал как Дадли Дурсля). По дорожке, грозно топорща усы, уже топал мистер Дурсль — с зажатой в кулаке гантелью, что уж точно никак не походило на радушный приём.

— Мистер-как-вас-там, не знаю и знать и не желаю, кто вы такой, но не смейте пугать мою семью! — грозно прорычал Вернон, потрясая гантелью. — Немедленно покиньте наш дом! Это частная территория!

— Н-н-но я же не вошёл в ваш дом… — пролепетал мистер Дингл, со страхом наблюдая, как непонятная, но явно увесистая штука в руке старшего Дурсля со свистом разрезает воздух. — Простите великодушно, я не хотел вас беспокоить, но, видите ли, мне очень надо узнать, где Гарри…

— Зачем вам мой кузен? — отодвинув в сторону бледную, как простыня, Петунью, Гарри подошёл вплотную к калитке. — Что вам от него нужно? Почему вы преследуете его? Отвечайте!

Что-то было в этом крепком светловолосом мальчике. Что-то такое, что заставило мистера Дингла испугаться ещё больше. Казалось бы, просто ребёнок, да ещё и магл, с какой-то несерьёзной лейкой в руках — ярко-синей, с нарисованным на боку цветком петунии — но мистер Дингл почувствовал себя так неуютно, будто вышел с ивовым прутиком против закованного в броню рыцаря.

— Я-я-я… простите великодушно ещё раз, но я ни в коей мере… даже речи быть не может о преследовании… просто миссис Фигг сказала… Гарри уехал… вот я и… мы… так сказать… поверьте, это только в интересах Гарри!

— Это они, Вернон, — Петунья внезапно успокоилась и перестала нервно ломать пальцы, хотя краски так и не вернулись на её мертвенно-бледное лицо. — Они. Они следят за ним.

— Миссис Фигг? — недоумевающе переспросил Вернон. — Наша соседка? А она-то… Ах, вот оно что!.. Так что, она тоже из ваших, мистер…

— Дингл, Дедалус Дингл, к вашим услугам, — мистер Дингл снова неловко взмахнул фиолетовым цилиндром. — Я…

— Мама, папа, надо зайти в дом, — Гарри мотнул головой в сторону соседнего коттеджа. Среди пышно разросшихся кустов жимолости мелькало что-то пёстрое — и это «что-то» было явно крупнее певчей птички. Заслышав громкие голоса на улице, бдительные соседи уже выбирались наружу — ведь ничто так не скрашивает томное воскресное утро, как какой-нибудь пикантный скандал, согласны?

— Пригласить этого… в наш дом?! — снова вздыбил усы Вернон. Но ему не дали заново разозлиться — за одну руку его ухватила Петунья, а в другую, ту, что с гантелью, вцепился Гарри. Лейку он, кстати, так и не бросил, и под ноги семейства уже налилась приличная лужица воды. — Хорошо. Входите. Только без этих ваших фокусов! А то я вызову полицию, вам понятно?

— Благодарю вас, — мистер Дингл неведомым образом просочился через ужасно маленькую щель, на которую приоткрылась калитка. — Вы так добры…

* * *

— Зря мы ему рассказали, — Петунья уже не была такой бледной, как давеча, но всё равно смахивала на привидение. Ещё и руки продолжали сильно дрожать — она даже нечаянно смахнула свою чашку со стола. Хорошо, что Гарри успел её подхватить в полёте. Это был поистине шикарный бросок на пол, футболисты всего мира оценили бы! Но напуганные Дурсли даже не заметили финта обожаемого сына.

— Может, и зря, — Вернон налил себе ещё на полпальца бренди. Он точно сопьётся, вот к гадалке не ходи. Когда же всё это закончится, а? — Но если бы промолчали, они бы не постеснялись залезть к нам прямо в головы. Коротышка же ясно сказал — они это умеют.

Да уж, воскресное утро вышло на редкость насыщенным. Соседям, правда, не повезло: ни подслушать, ни подсмотреть никому ничего не удалось (в том числе и приснопамятной миссис Фигг). Петунья, запустив визитёра в гостиную, первым делом захлопнула окно и задёрнула его плотными шторами. А Вернон затворил все двери — и входную, и межкомнатную. Гарри думал, что его, как обычно происходило при «взрослых» разговорах, отправят в его спальню и приготовился уже занять стратегический пункт рядом с замочной скважиной. Однако, к его немалому удивлению, Петунья крепко сжала его руку, завела в гостиную и усадила рядом с собой на диван.

С некоторых пор миссис Дурсль чувствовала себя неуверенно, если рядом не было мужа, или сына, или, лучше всего, их обоих сразу. Она даже начала подумывать о том, чтобы завести какого-нибудь домашнего питомца — кошку, собаку, канарейку в клетке, на худой конец. Если бы не её нетерпимость к беспорядку! Ведь от домашних животных столько мусора! Но Петунья была готова пойти даже на такие крайние меры, лишь бы… Лишь бы не оставаться одной. Одиночество и ощущение полной своей ненужности стали чувствами новыми для Петуньи, и они пугали просто до онемения. С отъездом племянника всё стремительно начало меняться: Дадли больше не сидел дома, не прибегал каждые полчаса за порцией вкусненького, не ныл, выпрашивая новые комиксы, компьютерные игры или карманные деньги на всякую ерунду. Да он даже с друзьями своими (кошмарными, по правде говоря) не виделся уже столько времени! Сын начал книги читать… Книги! Её сын! Который с самого раннего детства обожал в книгах только одно — треск, с которым страницы отрывались от переплёта! А Вернон? У мужа словно открылось второе дыхание — его рабочие дни теперь начинаются затемно, а заканчиваются поздно ночью. Телефон по вечерам не умолкает! И вот, вроде бы, всё просто великолепно и замечательно — умница-сын, трудяга-муж, достаточно денег, чтобы не экономить каждую копейку, чудесный дом, ухоженный садик с пышно цветущими розовыми кустами… Чего ещё душе пожелать для счастья, казалось бы?

Но во всей этой прекрасной жизни Петунья больше не видела себя — как человека, который стоит на страже покоя и комфорта своей семьи. Раньше, когда племянник был здесь, она знала, что от неё требуется: пресекать все ненормальные выходки мальчишки и защищать от него сына и мужа. А теперь… У них идёт своя, такая бурная и, наверное, интересная жизнь, а она… Она просто есть в этом доме, в этом придомовом садике, то с лопаткой в руке, то с половником и вилкой для мяса, то застывшая перед бормочущим телевизором — в ожидании, когда домочадцы вернутся домой. Не надо больше никого защищать. Не надо решать проблемы. Не надо ломать голову, какую статью расходов урезать, чтобы хватило денег на незапланированный ремонт. Ничего не надо…

Петунья пока ещё не разложила всё по полочкам для себя самой, и всё вышесказанное лишь металось в её сознании заполошной стайкой обрывочных мыслей. Но она теперь гораздо чаще брала за руку сына или прикасалась к плечу мужа — словно утверждая своё место рядом с ними. Место, которое всегда будет принадлежать ей, матери и жене, и никто его не займёт.

Гарри, само собой, и не подозревал о таких сложных переживаниях Петуньи. Для него просто было счастьем, что мама — его настоящая мама, вы только вдумайтесь! — постоянно обнимает его, целует в щёчку и берёт за руку. Он всё ещё не мог привыкнуть к такому чуду и радовался каждый раз, когда это происходило. Поэтому и в нынешнее беспокойное утро Гарри обрадованно сжал мамину руку в ответ и уселся на диване как можно ближе к ней.

И вот теперь, когда уже дверь за мистером Динглом была затворена и заперта на два замка, разогрет чайник и вытащена бутылка бренди, Гарри продолжал сидеть рядом с мамой и держать её за руку. Пусть он и не понимал сложных «взрослых» чувств, но интуицией Гарри точно не был обделён. А эта самая интуиция вопила благим матом, что всё испортилось из-за прихода мистера Дингла и вот-вот их только что наладившаяся жизнь станет намного хуже, чем была до памятного дня рождения Дадли.

И если Гарри вот прямо сейчас что-нибудь не придумает, то так оно всё и произойдёт!

— Мама, — произнёс Гарри, бережно, но очень крепко сжав руку Петуньи. — Отец, — Вернон даже отставил бокал, встретившись взглядом с необычайно серьёзными глазами сына. — Я мало что понял сейчас. Давайте вы мне всё расскажете подробно. Я уже не маленький. Я всё пойму, обещаю. А если не пойму — то спрошу. Только расскажите. Пожалуйста! Я недавно прочитал в одной книжке… самое страшное — это неизвестность. Когда знаешь про опасность — тоже страшно, но уже не очень. Расскажите! Очень вас прошу…

Петунья и Вернон переглянулись. И Петунья, ожидаемо, залилась слезами. Эти слёзы казались ещё горше от того, что они катились по бледным щеками миссис Дурсль совершенно беззвучно. Некоторые капли попадали на руку Гарри и его кожа покрывалась мурашками — такими слёзы Петуньи были тёплыми и… беспомощными, что ли.

Гарри сам не заметил, как сжал мамину руку очень крепко, даже самому стало больно. Но Петунья не отняла руку. А Гарри всем своим существом пожелал провалиться всем, из-за кого сейчас плачет его такая красивая мама. Вот прямо сквозь землю пускай провалятся! И этот дурацкий мистер Дингл с его дурацким цилиндром! И противная миссис Фигг! И её страшные коты!

И… он сам. Он сам должен провалиться сквозь землю в первую очередь.

Потому что из-за него — того, кем он был раньше, дурацкого очкарика, жившего под лестницей, его мама боится и плачет. А его папа пьёт бренди, хотя ему нельзя, ведь у него потом может заболеть сердце.

Гарри так отчаянно всего этого ЖЕЛАЛ, но…

Той силы, что исполнила его самое заветное ЖЕЛАНИЕ, в нём больше не было. И потому все, о ком думал Гарри, конечно же, никуда не провалились. Но, кажется, кое-что у Гарри получилось сделать.

Потому что его родители не ответили ему как раньше: «Это взрослые дела, Дадли. Тебе рано о таком знать», и не отправили его в его комнату. Напротив: Петунья бережно разжала пальцы Гарри и поднялась с дивана — чтобы, ненадолго выйдя из гостиной, вернуться обратно с большой шкатулкой. А Вернон, задумчиво посмотрев на бутылку, закрутил пробку обратно и убрал бутылку в ящик стола.

Однако же нам, невольным соучастникам весьма бурно развивающейся истории, совершенно некогда слушать разговор семейства Дурслей, как бы ни любопытно нам было. Ведь пора снова помчаться быстрее ветра в школу Святого Брутуса! А точнее — в фермерское хозяйство достопочтенного Патрика Кроусса, где вот прямо сию минуту Дадли-Джей и его новые друзья усаживаются кто где на лужайке неподалёку от помидорных грядок — у них настало время перекуса.

Ведь именно туда отправился мистер Дедалус Дингл — сразу же после того, как покинул дом номер четыре на Тисовой улице и добрался до неприметного закутка, ну, чтобы никто не обратил внимания на его внезапное исчезновение! Да-да, мистер Дингл так умел! И не только он. Но об этом мы узнаем позже — и, боже правый, лучше бы мы и не знали столько всего, что поистине потрясает все основы привычного нам мироздания! Но это так, к слову.

В общем и целом, мистер Дингл отправился прямиком к Дадли-Джею. Откуда он столь точно знал, куда ему следует отправляться? Всё просто: как раз накануне пришло письмо от мистера Роберта Айзенберга с подробным отчётом о том, как Г.Дж.Поттер проявил себя в первый месяц обучения в школе Святого Брутуса, как сдал переводные тесты (копия ведомости, заверенная подписями и печатями, прилагалась) и чем упомянутый Г.Дж. занят сейчас. А так же его дальнейшее расписание, короткие рапорты от школьного психолога и школьного же врача и короткая приписка о дополнительной сумме, которую Вернону Дурслю следовало перечислить лично мистеру Айзенбергу (как тот туманно выразился: «Для экспериментальных проверок»).

Уж как мистеру Динглу удалось узнать направление, в котором надо двигаться, чтобы найти Дадли-Джея, догадаться было бы крайне сложно, если не невозможно. Вполне вероятно, что свою роль в этом сыграла некая палочка — та, что по происшествии всех событий должна именоваться волшебной и никак иначе! Мистер Дингл крайне аккуратно прикоснулся самым кончиком этой палочки к письму мистера Айзенберга — не выпуская палочку из рукава, чтобы не увидели Дурсли. И, видимо, та как-то сработала словно компас! Или даже лучше — как опытный штурман, немедленно проложивший маршрут в требуемое место! Чудеса, да и только.

Ох, за то время, пока прикидывалось, что да как разузнал мистер Дингл, он уже наверняка успел добраться до Сарн Аббакса! Поспешим же за ним — ведь становится всё интереснее, что же будет дальше!

Рядом с добротным домом мистера Кроусса возвышался не менее добротный сарай — выстроенный ещё дедом хозяина. Надо сказать, что в те времена строили основательно, в расчёте не на одно десятилетие, а то и не на один век. Когда-то в этом сарае держали скотину, но мало-помалу коровы и поросята оттуда исчезли: теперешний владелец фермы сосредоточился на выращивании помидоров, картошки и прочих овощей, а молоко и свежие яйца покупал у соседей; благо, те всегда приберегали для знакомцев продукты высшего качества. А то как же! Ты нынче соседушке молочка нальёшь вдосталь, а он по осени подкинет тебе отборнейшей картошечки — и все довольны. Так и жили.

Несмотря на то, что сарай больше не использовался для домашней живности, фермерша регулярно наводила там чистоту и не забивала, по деревенскому обычаю, всяким полезным хламом. Именно в этом сарае в летний трудовой сезон обитали наёмные работники — поначалу батраки из пришлых, которых с весны набирала по договорам мэрия Сарн Аббакса, а как только в Святом Брутусе начинались каникулы — то взрослых работников сменяла шелапутная ребятня.

Ну ведь не в доме же их селить, право! В сарае сухо, тепло, полно места, чтобы разложить тюфяки по полу и кинуть сумки с барахлом. Кормила работников фермерша тут же, рядом с сараем — под специально сколоченным навесом мистер Кроусс установил длинный стол и вкопал по обе стороны от него крепкие дощатые скамейки. И наёмникам привольно, и хозяевам нет нужды переживать за порядок в доме. А то ведь разные люди бывают! Кому-то и стащить то, что плохо лежит — раз плюнуть.

Вот за этим самым столом сейчас и восседала команда Кеннарда — уже умявшая по порции картошки с подливкой. На сладкое миссис Кроусс принесла ребятам целое блюдо оладий с яблочным джемом, а чай они себе разливали сами — из большого слегка помятого чайника. У фамильной посудины был такой вид, будто из него гонял чаи тот самый дед мистера Кроусса — на заре века, отложив в сторону топор и рубанок и пуская из трубочки клубы душистого табачного дыма.

Кстати, это вполне могло так и быть! Чайник выглядел старинным — весь такой массивный, закопчённый и важный. В нашей истории этому предмету отведена особая роль, вот почему о нём говорится так подробно. Но тс-с-с, не станем забегать слишком вперёд.

Мягкий августовский вечер опускался на землю… Стоп, как же так? Ведь только что было утро — и уже вечер? Куда делся целый день?

Всё дело в том, что мистер Дингл довольно быстро нашёл сам Сарн Аббакс — но потом замучался искать Гарри. Чтобы выяснить, где находится школа Святого Брутуса, добраться до неё (кое-где пришлось даже идти пешком!), а после в этом огромном мрачном здании рыскать в поисках мальчика — о, мистеру Динглу пришлось затратить массу времени и почти все свои силы! Не такие уж и великие, в его-то почтенном возрасте! Несколько раз мистер Дингл чуть было не попался на глаза маглам — по школе сновали рабочие, занятые ремонтом, учителя, не уехавшие в отпуск, ученики разных возрастов, по разным причинам избежавшие трудовых каникул. Подслушивая, подглядывая в разнообразные документы на столах, ужасаясь виду решёток на окнах, мистер Дингл всё-таки добился своего: разузнал, где находится Гарри. И случилось это уже под вечер. Отыскивать дом фермера Патрика Кроусса пришлось так же мучительно: пешком, не имея возможности взмахнуть волшебной палочкой и мигом оказаться на месте. Как же это было утомительно!

Но мытарства мистера Дингла наконец-то закончились. И теперь он с умилением наблюдал, затаившись в кустах, как Гарри Поттер жуёт оладьи и смеётся. Как мальчик вырос! Такой… такой… Тут мистер Дингл несколько замялся, подбирая определение. А когда снова взглянул на Гарри Поттера, умиления в нём поубавилось.

Да, Гарри Поттер вырос. И он не выглядел милым ребёнком, о котором нужно позаботиться и проследить, чтобы у него всё было хорошо.

Гарри Поттер, которого мистер Дингл помнил худеньким малышом с большими заплаканными глазками и трогательным хохолком чёрных волосёнок, ни капли не напоминал себя прежнего. По-прежнему худой, правда, но больше к нему сейчас подходило слово «жилистый» (сказались занятия спортивной акробатикой в спортивном зале, о чём мистер Дингл, разумеется, не знал). С очень короткими волосами — Кеннард не терпел в своей команде длинноволосиков. Глаза за очками те же, большие и зелёные, но вот вряд ли в этих насмешливо сощуренных глазах теперь можно увидеть хоть намёк на слезинку.

Гарри Поттер очень изменился, и мистер Дингл не мог даже предположить, что это произошло всего-то за неполных два летних месяца.

Но ведь Альбус просил разузнать… и мальчика надо вернуть тёте… ох, как же всё это сложно! Мистер Дингл глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и вышел из кустов — не убирая, впрочем, в карман сюртука волшебную палочку.

— Гарри! Мистер Гарри Поттер! Наконец-то я вас нашёл!

На мистера Дингла уставились все сидевшие за столом. В резко наступившей тишине звяканье ложечки, которую отложил Кеннард, прозвучало колокольным набатом — мистер Дингл даже чуть подпрыгнул от неожиданности и едва не потерял свой фиолетовый цилиндр.

— Вы кто? — резко спросил Кеннард, поднимаясь из-за стола. — И что вам нужно от нашего Джея, мистер?

Этот рослый пламенно-рыжий подросток выглядел по-настоящему угрожающе. Мистер Дингл сглотнул и поднял палочку. «Это всего лишь магловские дети, — уговаривал он сам себя. — Просто дети! Я их окаменю и поговорю с Гарри… а потом сотру им память… ничего страшного, Статут не будет нарушен…»

— Петри… — начал говорить мистер Дингл, поднимая палочку, и в ту же секунду команда Кеннарда пришла в движение.

Вы же помните, славные невольные свидетели этой истории, о каких детях сейчас идёт речь. Мистер Дингл мог сколько угодно считать их бессильными против взрослых, а уж тем более против волшебства, но, боже правый, как же он ошибался! И как ошибались все те, кто считал подобным образом. Брэдли Кеннард был достойным последователем Джима Брутуса и Сэмюэля Поттфри — хотя и сам об этом не подозревал. Он с самого своего попадания в школу понял всю правоту поговорок «Many hands make light work» и «One for all, and all for one» — хотя раньше эти слова ему казались слащавой чушью. Но понимание правоты прописных истин приходит с собственным горьким опытом — пусть Брэдли Кеннард и не рассуждал подобным заумным образом, но, создавая свою команду, он действовал в лучших законах правил выживания.

Поэтому мистер Дингл не успел произнести заклинание и взмахнуть до конца своей палочкой — кто-то подкатился ему под ноги, обхватывая лодыжки, кто-то очень больно пнул под колено, чья-то пахнущая мёдом ладонь зажала ему рот, а ещё его больно дёрнули за волосы, ткнули в бок и, накинувшись скопом, повалили на землю. Да, вдобавок ему нахлобучили цилиндр на глаза, так что мистер Дингл совершенно ничего не видел, пока с него не сдёрнули головной убор.

В итоге он очухался сидящим на скамье со связанными какими-то обрывками верёвки руками и ногами, его волшебная палочка валялась под столом, а прямо перед носом угрожающе раскачивался старинный пузатый чайник. Из носика чайника поднимался парок, недвусмысленно намекая на то, что внутри у посудины отнюдь не прохладная ключевая водица.

— Что вы делаете?! — возмутился мистер Дингл. — Развяжите меня немедленно!

— Сначала вы ответите на наши вопросы, мистер, — Кеннард качнул чайник так, чтобы из его носика вышло побольше пара. — А то я вежливо спросил, а вы сразу палкой махаться. Нехорошо, мистер. Снова начнём, да? Говорите, кто вы такой? Зачем вам Джей? И как вы вообще сюда попали? Я видел, фермер закрыл ворота на замок! Вы что, через забор перелезли? Вы вор, мистер? Или крадёте детей и потом продаёте их на органы?

— Да что ты себе позволяешь?! — мистер Дингл даже задохнулся от подобных гнусных инсинуаций. — Да я… Ты… Отпустите меня, негодяи!

— Я вас знаю, — Дадли-Джей подошёл поближе и уставился на фиолетовый цилиндр незваного гостя. — Я точно вас знаю!.. Я.. я видел вас! Когда был маленьким! Точно, это вы! Это вы тогда напугали ма… мою тётю!

Дадли-Джей во время пленения незнакомца держался в стороне — как и четверо «умников». Кеннард уже начал понемногу обучать Дадли действовать сообща, но у Дадли пока не было своего собственного набора действий. Хотя все условные знаки, которые были приняты между членами «команды Кеннарда», Дадли уже выучил. Поэтому он без труда разобрался, каким именно жестом Кеннард отправил толстяка Пайкса ловить противника за ноги — именно Бен, проехавшись на пузе по траве, схватил мистера Дингла за лодыжки. Рот затыкал Саммерс — он в команде самый быстрый и высокий, ему не составило труда длинным прыжком очутиться за спиной врага. Толкал Джонсон, как признанный вышибала. А палку из руки выбивал Уилсон — этот будущий эскулап точно знал, на какую болевую точку на руке нажать, чтобы пальцы разжались сами собой. А Кеннард, не разжимая губ, дирижировал этим слаженным нападением короткими жестами, а то и просто кивками. Дадли-Джей прикинул, что он мог предпринять — учитывая свои сильные стороны, которые теперь знал. И понял, что если бы незнакомец кинул своей палкой в кого-то из них, то он, Дадли-Джей, без труда перехватил бы эту палку. Как бы быстро она ни летела. Даже если бы палка летела со скоростью пули!

«Может, я и пули могу на лету хватать?! — с ужасом и восторгом подумал Дадли — Вот же круть!» Он помнил, как вокруг него летали ножи и вилки. Там… ещё дома. «Надо проверить! Пусть в меня кинут не помидором, а камнем!..»

Додумать эту интересную мысль Дадли не успел — Кеннард начал допрос пленного, а к Дадли пришло понимание, что он точно уже где-то видел эту диковинную шляпу. Словно подцепленная на крючок рыбёшка, ухватившись за фиолетовый цилиндр, воспоминание всплыло целиком: о том, как вскрикнула мама, как заревел Гарри — ещё настоящий Гарри Поттер, как самому Дадли было больно руку, за которую мама тащила его домой. Да, это точно тот самый тип!

Краем глаза Дадли заметил, что единственная девчонка в их компании, Энни, снова уселась за стол. И что-то строчит в невесть откуда появившейся тетрадке. Но удивляться поведению «умников» в стрессовой ситуации не было времени — Кеннард начал полноценный допрос.

Мистера Дингла разрывали противоречивые чувства. Оскорблённое самолюбие волшебника и взрослого мужчины вопило, что нельзя давать спуску этим соплякам. Нужно немедленно вскочить на ноги, схватить палочку и… О, существовало множество заклинаний, от которых наглые дети попадали бы на землю, как мешки с картошкой, завывая и скуля от страха! И от боли, чёртовы щенки! Здравый смысл же, деликатно покашливая, объяснял самолюбию, что быстро вскочить не получится — ноги-то связаны. Как и не получится схватить волшебную палочку — она слишком далеко, и руки, на минуточку, тоже связаны. А вот чайник с кипятком недопустимо близко! Мерлин всемогущий, эти юнцы что, всерьёз собрались его ошпарить?!

Но тут, слава небесам, заговорил умница-Гарри — он вспомнил мистера Дингла, вспомнил! И страшный чайник отодвинулся на безопасное расстояние. Мистер Дингл перевёл дух и принял соломоново решение. Дети хотят знать, кто он и зачем он здесь? Хорошо, он им всё расскажет. Пусть послушают, с каким великим мальчиком им выпала честь находиться рядом! А потом мистер Дингл быстренько сотрёт им всем память, возьмёт Гарри за руку и они переместятся в дом его тёти! Гениальный план!

— Да-да, Гарри, это был я! Прости, пожалуйста, что в тот раз напугал тебя и твою семью. Но это всё потому, что мы следим за твоей безопасностью!

— Мы? — зелёные глаза за круглыми очками подозрительно прищурились, и мистер Дингл поёжился, прогоняя невесть откуда пробежавший меж лопаток холодок. — Кто это — мы?

* * *

Краем глаза Дадли-Джей всё так же замечал, что Энни пишет. Она даже сопела от азарта, а ручка так и летала над тетрадным листом. Но он тут же забывал про Энни, едва отвернувшись и снова впиваясь взглядом в мистера Дингла — тот в итоге представился полным именем. Чайник, небрежно брошенный Кеннардом прямо на землю, давно остыл, фермерский двор затопили нежно-фиолетовые сумерки, а мистер Дингл всё говорил и говорил.

В это было трудно, почти невозможно поверить — но Дадли-Джей неким глубинным чутьём понимал: всё правда. Рядом с привычным миром, в котором Великобританией правят королева и премьер-министр, где ездят автомобили, летают самолёты, террористы стреляют в мирное население, а бравые ребята из МИ-6 волокут в спецлаборатории всяких мутантов — рядом с этим миром есть ещё один. Тайный, скрытый от глаз, но совершено реальный. И в нём живут волшебники.

Волшебники прячутся от не-волшебников — мистер Дингл называл обычных людей «маглами». Волшебники умеют колдовать при помощи волшебных палочек (одна такая продолжала лежать под столом), а некоторые, самые сильные, могут колдовать даже просто руками. У волшебников есть свои школы, и самая известная в Англии — это Хогвартс (тут мистер Дингл ностальгически завздыхал, видимо, вспомнив свои школьные годы). У отца… то есть, у дяди Вернона, конечно же, тоже проскакивало что-то этакое, когда он рассказывал о Смелтингсе.

А ещё у волшебников был страшный враг. Могучий волшебник с чёрной-пречёрной душой. И даже имя его было таким страшным, что мистер Дингл напрочь отказался его называть. И говорил «Сами-Знаете-Кто». И вот этот самый жуткий волшебник набрал себе целую армию таких же жутких — но не таких могучих, как он, — слуг и почти захватил власть в Магической Британии. Как же было страшно жить в те ужасные времена!

Но на пути Сами-Знаете-Кого встал великий светлый волшебник Альбус Дамблдор! И его преданные соратники. Самыми преданными, самыми умными и хорошими среди них были родители Гарри — Джеймс и Лили Поттеры. Они не побоялись бросить вызов Сами-Знаете-Кому! И боролись с ним! Настоящие герои!

Но однажды, в Хэллоуин, Сами-Знаете-Кто пришёл в дом к семье Поттеров. Он жестоко убил Джеймса и Лили, и собирался уже убить маленького Гарри прямо в его детской кроватке. Как вдруг — бабах! (На этом месте сам мистер Дингл и его слушатели синхронно подпрыгнули: рассказчик от наплыва эмоций, слушатели — от неожиданности, Пайкс даже умудрился сверзиться со скамьи). Сами-Знаете-Кто исчез! Просто исчез, как будто его никогда и не было! А у маленького Гарри Поттера, которого с той поры начали называть «Мальчик-Который-Выжил», на память о той жуткой ночи остался шрам на лбу в виде молнии.

Дадли-Джей потёр лоб. Да, шрам имелся. Правда, почти незаметный теперь под загаром.

А вот у Поттера, когда он ещё был собой, этот шрам вечно выглядел так, будто вот-вот кровь пойдёт. Или набухал, как прыщ с гноем, фу. Может, Поттер его расчёсывал? Сам Дадли про этот шрам даже не вспоминал — до сегодняшнего вечера.

Мистер Дингл рассказывал так увлекательно, что команда Кеннарда заслушалась не на шутку. Ведь это было похоже на страшилки, которые во все века дети любили слушать по вечерам, обмирая от сладкого ужаса. А тут ещё и сумерки навалились, смолкли птицы, затих ветер, и фиолетово-синее небо раскинулось над их головами, полное ярких и крупных августовских звёзд — лучше декорации под рассказы о волшебном мире и не придумаешь! Никто даже не обращал внимания, что мистер Дингл, подпрыгивая на скамье и размахивая связанными руками, подбирался всё ближе и ближе к своей валяющейся под столом волшебной палочке. А ещё хитроумный волшебник махал руками не просто так: он яростно теребил и дёргал узлы на верёвке. И в какой-то момент ветхая верёвка не выдержала столь отчаянного натиска и лопнула.

Мистер Дингл нырнул под стол с неожиданной для его почтенного возраста прытью. Саммерс, хоть и мог похвастаться отменной реакцией, ухватил только воздух на том месте, где только что сидел маленький человечек. А мистер Дингл, вынырнув из-под стола с другой стороны, обвёл ребят рукой с нацеленной на них волшебной палочкой и громко воскликнул: «Петрификус тоталус!»

Это было страшно. Дадли-Джей не мог шевельнуть даже пальцем. Не мог повернуть голову, чтобы взглянуть на Кеннарда — их вожак всегда умел придумать, как вывернуться из любой неприятной ситуации. Но тот, наверное, тоже сейчас изображал каменную статую — по крайней мере, Дадли именно каменюкой себя и ощущал. Прямо перед Дадли застыли умники — Энни с ручкой в руке, едва не прикасающаяся носом к раскрытой тетради, трое очкариков-ботанов, имён которых Дадли так и не выучил. «Не успел толком познакомиться, — пронеслась в голове Дадли паническая мысль. — А вдруг и больше не успею… вообще ничего?!»

Мистер Дингл навёл палочку на свои ноги, что-то пробормотал — Дадли не разобрал, что именно, — и начал оббегать ребят по очереди. Он тыкал палочкой в висок каждому, опять что-то невнятно бормотал, и бежал к следующему. А за его спиной один за другим опускались на землю члены команды Кеннарда. Дадли этого ещё не видел, он по-прежнему таращился на «умников». Когда мистер Дингл добрался до них и принялся тыкать им в головы своей палкой, Дадли чуть не заорал. Ему показалось, что коротышка убивает ребят. Но Энни, после манипуляций мистера Дингла улёгшись головой прямо на тетрадку, тоненько засопела — так тихонько люди свистят носом во сне — и Дадли малость попустило. Они живы, просто спят. Все они.

— Мистер Поттер… Гарри, — к Дадли-Джею мистер Дингл подошёл в последнюю очередь. Дадли напрягся бы, если б смог, но он по-прежнему не мог шевельнуться, только таращил глаза, как не вовремя разбуженная сова. — Гарри, вы должны довериться мне. Сейчас я сотру вам память. Вы всё забудете. А потом я доставлю вас в дом вашей тёти. Поверьте, Гарри, так нужно! Вы должны быть там! Так велел Альбус… ну, говоря по чести, он велел только всё разузнать, но я думаю… нет, я уверен! Я уверен, что он хотел бы, чтобы вы были дома! Так будет правильно! И безопасно. Вы же понимаете, что всё только для вашей безопасности, правда? Гарри? Почему вы молчите? Ах да, простите, я сейчас!

Мистер Дингл снова взмахнул палочкой и Дадли шумно выдохнул. Он снова мог шевелиться! Быстро оглядевшись, Дадли убедился в том, что все вокруг него действительно спали — упали там, где были, и не двигались. Но дышали! По крайней мере, Пайкс, уютно свернувшийся калачиком на траве ближе всего к Дадли, совершенно явственно похрапывал.

— Мистер Поттер, вы готовы? — мистер Дингл протянул руку к Дадли, но тот отшатнулся, чуть не запнувшись о спящего Пайкса. — Ну же, не надо бояться! Уверяю вас, это совсем не больно! Вы сейчас забудете всё это, как страшный сон, и уже через мгновение окажетесь дома, со своими родными. Не бойтесь! Готовы? Обли…

Что-то, чему Дадли не знал названия, что-то яркое и горячее, будто какая-то большущая звезда, вспыхнуло в его голове. Он не думал связными словами — это было сродни наитию. Мистер Дингл собрался стереть ему память?! Заставить забыть Святой Брутус, Брэдли Кеннарда, Саммерса, Пайкса, Уилсона и Джонсона? Забыть всё, как страшный сон?! Но он, Дадли-Джей, не хочет забывать! Да, он — больше не он, его тело — больше не его, у него дурацкие очки и тонкие руки, но он… он… он волшебник! А ещё — он герой! Он победил страшного Сами-Знаете-Кого! Пусть это был тогда не он, но сейчас-то — это всё он. То есть, Поттер! А Поттер — это теперь он, Дадли! Джей Поттер! Это теперь точно он! Дадли вконец запутался, но одно он понял совершенно точно: он, Дадли-Джей, не хочет возвращаться домой. Он хочет остаться здесь. И вообще!..

Что «вообще» — Дадли не додумал. Он взмахнул сжатым кулаком, целясь мистеру Динглу под челюсть, но немного промахнулся и попал по руке с зажатой в ней волшебной палочкой. Из палочки посыпались искры. Мистер Дингл заверещал, фиолетовый цилиндр слетел с его головы, а седые волосы встали дыбом. И даже, кажется, заискрились — словно присыпанные блестящими конфетти. Дадли размахнулся снова, надеясь на этот раз провести апперкот по всем правилам, и изо всех сил ПОЖЕЛАЛ, чтобы мистер Дингл катился к чёрту вместе со своей дурацкой волшебной палкой и как можно быстрее.

Мистер Дингл заверещал уже совсем пискляво и исчез.

Вот так. Просто взял — и испарился. Остались только разодранные на волокна куски старой верёвки и нелепый фиолетовый цилиндр. Дадли замер, не веря своим глазам.

А вокруг него заворочались, просыпаясь от колдовского сна, его друзья.

* * *

«Волшебники есть! В Лондоне есть целая улица с волшебными магазинами! Называется Косая аллея. И там ещё есть банк, а в банке работают гоблины! У них золотые монеты! Волшебники носят мантии. И шляпы. У них есть волшебные палочки. У них есть школа, называется Хогвартс. Туда волшебники ездят на поезде. Поезд тоже волшебный. Письма они отправляют с совами. Тётя Петунья (зачёркнуто) мама показала письма от своей сестры Лили. Волшебники пишут перьями! И бумага странная. Мама сказала, что это пергамент».

Гарри сидел на кровати, согнувшись в три погибели, и строчил как заведённый. Это была уже третья тетрадь, подумать только! Благо, у прежнего хозяина этого тела обнаружились настоящие залежи новеньких тетрадей, ручек и прочей канцелярии. Но и в новой тетрадке пустые страницы убывали с пугающей скоростью.

Они проговорили целый день, прервавшись только на обед, а про ужин забыли вовсе — от тяжелых разговоров ни у кого не было аппетита, а Петунья вообще слегла с приступом мигрени. Грустные воспоминания, страхи, волнение, много-много слёз — всё это добило бедную миссис Дурсль, и поэтому Вернон настоял, чтобы жена приняла лекарство и немедленно отправилась спать. Какой уж тут ужин! Гарри с отцом выпили по чашке чая и молча разошлись по своим спальням: говорить больше не хотелось, что-то решать — тем более. Как сказал тот мудрый старичок по телевизору (Гарри посмотрел ещё пару передач с ним и кое-что даже записал для себя) — с проблемой надо переспать ночь. Утром всё будет выглядеть иначе, и, возможно, найдётся выход из ситуации.

А ситуация была — хоть плачь! Гарри на минутку перестал писать и задумался. Как быть?! Что теперь делать?! С такими мыслями даже спать ложиться страшно — вдруг он проснётся, а всё опять будет по-старому!

«Волшебники есть, — в который уже раз мысленно повторил Гарри. — Они есть. По-настоящему! И они… они могут всё вернуть как было. Всё-всё вернуть!»

Гарри ужасно этого не хотел. То, что рассказала тё… мама, и подтвердил отец — всё это пугало. Это только в сказках волшебники помогают людям! Делают всякие чудеса, спасают от смерти и дарят богатства. Мамина сестра Лили («Моя настоящая мама», — подумал Гарри, но не почувствовал внутри никакого отклика) — она вначале была хорошей. Мама показала фотографии. Девочка на фото улыбалась и держала за руку другую девочку — и та улыбалась тоже. Гарри сразу понял, что девочка, которая повыше — это Петунья. Его мама. Высокая девочка была красивой, Гарри бы дружил с такой. Даже красивее, чем признанная красавица их класса в Святом Грогории Стелла Маллиган. А маленькая девочка была… ну, симпатичной, наверное. Хотя мама говорила, что её папа и мама (дедушка и бабушка Эвансы, которые умерли ещё до рождения Дадли и Гарри) считали младшую дочь настоящей красавицей, гораздо красивее, чем старшая сестра.

Гарри бы с ними поспорил! Особенно после того, как мама рассказала дальше. Потому что дальше всё было плохо и грустно.

К Лили Эванс пришла волшебница. Мама сказала, что она была похожа на леди из театральной пьесы про времена викторианской Англии (Гарри не понял, что это значит, но записал на отдельной странице, потом посмотрит в словаре). Эта волшебница сказала, что Лили — тоже волшебница. И поэтому не пойдёт учиться в школу средней ступени вместе с Петуньей — а родители им выбрали очень хорошую школу. А уедет далеко-далеко, в специальную школу для волшебников Хогвартс.

— И мои родители согласились! — всхлипывала Петунья, бесцельно перекладывая фотографии из шкатулки на стол и обратно. — Они просто взяли и согласились! Прямо сразу же! И так обрадовались, будто всю жизнь мечтали только о том, чтобы Лили училась в этом их Хогвартсе! Мне кажется, — тут Петунья замерла и понизила голос, — та леди… миссис МакГонагалл… она что-то сделала с нашими родителями. Она… она заколдовала их! Вот точно! Папа никогда никому не верил, он был очень осторожный. И всегда требовал показать документы, если что-то продавал или покупал. Он очень тщательно выбирал школу для нас, они с мамой ездили смотреть, ходили на собрания для будущих учеников! Как мы с тобой ходили, Вернон, помнишь? А тут…

— Ну-ну, дорогая, всё уже в прошлом, — Вернон неловко похлопал жену по плечу, слегка приобнял, но она тут же отодвинулась, покачав головой. — Не плачь, это было давно.

— Ты не понимаешь, дорогой! — Петунья решительно вытерла слёзы и достала из шкатулки пачку писем. — Они, эти волшебники, нас в грош не ставят! Вот, сам почитай, что Лили писала из школы… я не показывала тебе раньше, не хотела расстраивать… Но теперь… Прочитай, ты поймёшь. Читай вслух, пусть Дадли тоже послушает. Он… ему тоже надо знать.

Письма Лили — их оказалось не так уже много, всего-то штук десять или чуть больше — были… странными. Самое первое было самым длинным, Лили описывала красивый замок, в котором располагалась школа, своих сокурсников, новых подружек. Про уроки тоже написала, но очень коротко — всё интересно, необычно, но лучше она расскажет, когда приедет. Больше всего Лили писала про то, как ей хорошо и интересно теперь живётся, какая вкусная в школе еда. «Можно подумать, её дома голодом морили! — фыркнула на этих строчках Петунья. — Мама очень вкусно готовила!»

Дальше письма становились всё короче и суше. «Я бы поделилась с вами своей радостью от того, как у меня всё хорошо получается на уроках профессора Флитвика, — писала Лили, — но вы всё равно не поймёте. Так что просто пишу, что у меня всё хорошо, учусь на одни «превосходно», а ещё мне нужно…» — и далее следовал целый перечень вещей, которые требовались Лили. Как понял Гарри, это всё нужно было покупать. И, наверное, это стоило не так уж дёшево.

— Это только предполагалось, что обучение для Лили бесплатное, — подтвердила мысли Гарри Петунья. — Мы… у нас стало совсем мало денег, всё уходило на Лили. Я не пошла в ту хорошую школу. Ну, ты знаешь, Вернон, как всё было. Папа даже думал, что придётся заложить дом. В Коукворте было всё меньше работы для него. Мне пришлось уйти из дома, жить отдельно. А они… — Петунья снова тихонько заплакала. — Они остались одни и… и погибли.

Теперь Гарри знал, почему у его кузена не было любящей бабушки или строгого, но доброго деда. Вот, значит, как всё произошло. Интересно, а есть ли бабушка и дедушка у Гарри Поттера, которым стал сейчас Дадли? И если есть — почему они не забрали его к себе? Ведь не только у Лили были родители, у Джеймса тоже была семья!

Петунья про это ничего не знала. Она вообще не могла говорить про Джеймса Поттера — опять начала плакать. Рассказал Вернон: о том, как Лили со своими друзьями появилась на их с Петуньей свадьбе.

Гарри был в ужасе. У них на стене была свадебная фотография — мама там такая красивая! И отец тоже выглядит очень солидно. Кстати, он там вовсе не такой толстый, как сейчас. Просто очень крепкий, с широкими плечами. У мамы белое платье и букет цветов в руках.

А эти… волшебники! Они чуть не испортили маме и папе праздник! Смеялись надо всем, что видели, заколдовали гостей и свадебный торт. А потом стёрли всем память. Всем, кроме Вернона и Петуньи. И Лили… Лили, младшая сестра, которую Петунья любила несмотря ни на что, пусть и меньше, чем в детстве, но всё-таки — любила, Лили не остановила это. Она тоже смеялась. Пусть и не так громко, как её друзья. Пусть она потом заставила своих друзей всё исправить, даже извинилась перед Петуньей. Ну, так — вроде как «оно само так получилось, ты уж извини». Но всё-таки! Она извинилась.

И ушла. Не осталась на праздник, позже не поздравила Петунью с рождением сына. Не приехала на похороны родителей. Вообще больше не давала о себе знать до того самого дня, как Гарри Поттера подбросили к дверям дома номер четыре по Тисовой улице.

Гарри прочитал и То Самое Письмо — которое лежало вместе с ним-прошлым на крыльце. Туманно и непонятно. И ничего о том, что же случилось с Лили и Джеймсом Поттерами.

— Я даже не знаю, где её могила. Ну, её же должны были где-то похоронить, после того, как… как она умерла, — Петунья уже устала плакать, её голос звучал совсем безжизненно. — Я очень часто её вспоминаю… Но не ту противную девчонку, которая приезжала на каникулы из Хогвартса и вытворяла всякие гадости… чтобы меня напугать. А маленькую Лили… Мы качались на качелях и играли в школу. Лили всегда была учительницей… У неё хорошо получалось, если бы она осталась с нами и выучилась на учительницу, она бы…

— Хватит, милая, — Вернон собрал разбросанные по столу бумаги и фотографии. — Хватит. Давайте лучше поедим.

После обеда таких душещипательных сцен больше не было: говорил в основном Вернон. Гарри уже частично знал (подслушал, было дело) о том, сколько денег ушло у Дурслей на постоянные ремонты из-за странных и страшных способностей его-прошлого — теперь-то стало ясно, что это то самое волшебство. Вернон не выбирал выражений, рассказывал всё сыну как взрослому — да Гарри и чувствовал себя сейчас совсем взрослым. Потому что он очень ясно осознал одно: назад дороги нет.

Ему во что бы то ни стало нужно скрыть обмен — и обман. Даже если Вернону и Петунье нравится то, каким стал их Дадли сейчас — все эти его успехи в школе, и в спорте, и то, как он помогает маме по дому, и что хочет стать доктором, чтобы вылечить отца — всё это мигом станет неважным, если они узнают, что Дадли — не Дадли. И сколько бы Гарри ни убеждал их, что в нём нет никакого волшебства — они не простят.

Наверное, его всё же не убьют… Ну, скорее всего. Но всё закончится. И у него снова не будет ни дома, ни своей комнаты. Ни бокса, ни родителей, вообще ничего! Никогда.

Гарри очень сильно, всей душой, все сердцем этого НЕ ХОТЕЛ. Так сильно, что у него заныли зубы и прихватило живот. Но он не знал, что делать, чтобы обезопасить себя и свою новую классную жизнь. Просто не знал. Ведь стоит только Дадли открыть рот…

Вот поэтому Гарри не спал, хотя за окном уже сгустилась темнота и даже фонари на Тисовой улице горели через один — для экономии, всё равно тут по ночам никто не ходит. Он писал и писал в толстой тетрадке, записывал всё, что говорили Вернон и Петунья — его любимые мама и папа — всё, что запомнил, до последней капельки.

Должен быть способ защититься. Он должен придумать. Должен! И Гарри снова склонился над тетрадкой.

* * *

— Это вы что тут устроили, а? — у миссис Кроусс голос был ей под стать — такой же могучий, как вся её крепко сбитая фигура. Таким голосом можно на маяке подрабатывать — давать сигнал судам во время тумана, подобно ревуну. Дадли-Джей аж подпрыгнул, когда громкий возглас прозвучал чуть ли не у самого его уха. — Вы чего это тут разлеглись?! Ночь на дворе! И земля уже холодная. А ну, живо в сарай! А это ещё что такое?

Миссис Кроусс подняла с земли фиолетовый цилиндр. В круге света от яркого фонаря, который фермерша принесла с собой, цилиндр мистера Дингла выглядел донельзя странно и неуместно. Дадли похолодел.

Надо сказать, что Дадли Дурсля считали тугодумом — и вовсе не просто так. Он действительно соображал медленно и из-за этого часто выглядел недалёким, если не совсем уж дурачком.

Но бокс и мистер Оуэн совершили маленькое чудо в отношении Дадли Дурсля. Бокс — самим своим существованием, а тренер — наставлениями, научили Дадли действовать на инстинктах. Объяснение всему на свете можно придумать, даже если для этого потребуется время. Но действовать так, как вопит интуиция — это золотое правило для того, кто хочет не только выжить, но и победить. Работает не только в боксе, но и в обычной жизни, уже проверено Дадли лично.

— Это моё, мэм, — Дадли выхватил злополучный головной убор из рук миссис Кроусс. — Мы это… мы тут репетировали. И устали. Вот и… вот. Уснули нечаянно все.

— Репетировали? — миссис Кроусс уставилась на Дадли как на невиданное чудо. — Прям как в театре, что ли? Это что у вас, какой-то новый учитель появился, чтобы из вас, охламонов, ещё и артистов делать?

— Это… нет, мэм. Это мистер Айсберг! То есть, мистер Айзенберг! Он велел! Это для уроков по истории! — Дадли потел и трясся, но за фиолетовый цилиндр держался крепко. — Это по истории, мэм… как будто старые времена, и вот… мэм!

— Чудеса, — покачала головой миссис Кроусс, но цилиндр отпустила. — Надо же… Вот уж не подумала бы, что Роберт на такое способен. Театр, ну подумать только! А шляпа-то прямо как настоящая. Помнится, я видела такое по телевизору, как же она называется? Котелок, что ли?

— Цилиндр, мэм, — Кеннард встал рядом с Дадли и положил руку ему на плечо. — Это называется цилиндр. Мы пойдём. Простите за беспокойство.

— Ступайте, ступайте. Завтра рано вас подниму! — миссис Кроусс посветила на дверь сарая и дождалась, пока первый вошедший — это был кто-то из «умников» — не зажжёт слабенькую лампочку внутри. — Театр, ну надо же… Ну, Роберт, ну и затейник…

Дождавшись, пока все зайдут внутрь, а миссис Кроусс захлопнет дверь в хозяйском доме, Кеннард подтолкнул Дадли и сам вошёл в сарай, не снимая руки с его плеча.

Никто и не подумал укладываться спать, как велела фермерша. Все сгрудились вокруг Кеннарда и Дадли-Джея.

— Что это такое, а? — Пайкс пощупал бархатные поля цилиндра. — Это откуда такое? Джей?

— Это ты чего гнал про театр и мистера Айсберга? — недоумённо свёл брови на переносице Саммерс. — Какой ещё театр, Поттер?!

— Тихо, — скомандовал Кеннард. — Йен, Майкл, тащите тюфяки в круг. Джей, бери табуретку, садись в центр.

Когда все устроились так, как велел Брэдли, Дадли и впрямь почувствовал себя актёром на сцене. Доигрался, вот засада! Накаркал. Все таращились на него, как давеча миссис Кроусс, а Дадли не знал, что говорить.

Кажется, мистер Дингл говорил что-то насчёт того, что сотрёт память. И все смотрят на него так, будто и в самом деле ничегошеньки не помнят! Ни мистера Дингла, ни его рассказа про волшебный мир, волшебников и про него, Гарри Поттера, Мальчика-Который-Выжил! Он им что, на самом деле память стёр?!

— Ну? — поторопил Дадли Кеннард. — Джей, говори!

— Ой, — вдруг пискнула девчонка Энни. — Ой-ёй-ёй-ёй!

— Чего ты? — обернулся к ней Кеннард. — Мышь увидела?

— Я не знаю, откуда это… — Энни протянула Кеннарду исписанную тетрадь. — Это точно я писала! Но… я не знаю, что это и откуда взялось!

Все снова вскочили и обступили на этот раз Энни. Девчонка развернула тетрадь так, чтобы всем было видно. Дадли обалдело уставился на непонятные значки, густо покрывающие страницы. Это что, какой-то шифр?

— Это стенограмма, — пояснил Кеннард, увидев, с каким недоумением его команда пялится на записи Энни. — Энни у нас собирается в секретарши и недавно выучила стенографию. Энн! Можешь прочитать, что ты там написала?

— Ага, — Энни перелистнула тетрадные листы и начала: — В Великобритании помимо мира обычных людей, которых мы называем «маглы», есть особенный мир, в котором мы и живём. Мы — это волшебники.

* * *

Гарри поставил точку. Подумал и поставил ещё одну — рядом с первой. А потом нарисовал целую строчку точек, яростно тыкая ручкой в тетрадный лист — так, что кое-где даже появились дырки.

Ничего не ясно! Всё запутанно и странно. И страшно, очень страшно! Что же делать, что делать?!

От волнения и страха жутко захотелось есть. Гарри вспомнил, что ужина-то у них сегодня и не было — разве можно назвать полноценным ужином чашку остывшего чая? Гарри посмотрел в окно — темно, хоть глаз выколи. В доме царит полная тишина, хотя отец частенько храпит так, что стены трясутся. Кстати, это тоже показатель, что у него со здоровьем не всё в порядке, так в медицинской энциклопедии написано.

Гарри сунул тетрадь под подушку и решительно поднялся с кровати. Всё равно он сейчас не сможет заснуть. А вот если выпить тёплого молока с печеньем — наверняка получится хоть немного успокоиться.

Прокрасться по дому до кухни и при этом не скрипнуть ни одной половицей — это настоящее испытание. Особенно сейчас, когда Гарри стал таким большим и тяжёлым. Но у него получилось! И из родительской спальни не послышалось ни звука, в качестве свидетельства того, что он разбудил отца или маму. Гарри толкнул дверь, мысленно торжествуя победу, и замер.

Упс.

Родители не спали в своей большой кровати, и Гарри совершенно напрасно крался по коридорам, страшась создать хоть малейший шум. Вернон и Петунья сидели за кухонным столом, на столе горела декоративная свеча в декоративном же подсвечнике — насколько Гарри знал, это был подарок от сестры дяди… то есть, отца, мисс Марджори Дурсль. И подсвечник, и свеча в нём изображали собак и выглядели забавно. Сейчас у собаки-свечки уже наполовину растаяла задранная кверху голова — видно, родители тут сидят давно.

Перед Дурслями стояла на столе корзинка с овсяным печеньем и имбирными коврижками, в больших кружках белело молоко. Ну надо же, все они мыслят совершенно одинаково — что родители, что их невсамделишный сын. У всех бессонница, и все решили вылечить её одинаковым манером.

Гарри даже всхлипнул от наплыва чувств. Он не отдаст обратно свою семью! Ни за что! Никакие волшебники не заставят его вернуться обратно и снова стать Гарри Поттером! Он Дурсль! Дадли Вернон Дурсль! Навсегда! Навсегда-навсегда!

— Дадли, — Петунья устало улыбнулась сыну и поманила его рукой. — Тоже не спится? Давай, усаживайся, я согрею тебе молока.

* * *

Дадли-Джей слушал то, что чётко, без единой запинки, словно отвечая в классе у доски, зачитывала из своей тетрадки Энни. Эта девчонка просто нечто! Она записала всё-всё, до последнего словечка! Даже вопросы, которые задавали ребята — и при этом пометила, кто именно какой вопрос задал! И это было очень показательно: Кеннард спросил по полицию в волшебном мире, Пайкса заинтересовала волшебная еда — она какая-то особенная или волшебники едят то же самое, что и обычные люди? Йен Саммерс спросил про спорт у колдунов, здоровяк Джонсон не поверил и даже переспросил у мистера Дингла про драконов — неужели они есть по правде? Сам Дадли не решился ничего спросить, хотя теперь, когда уже всё было позади, в его голове роилась тысяча вопросов — и он жалел, что так и не задал их. Умники тоже спрашивали — Дадли наконец-то услышал, как их зовут. Братьев Хэдсонов, Мика и Пола, интересовало то, как волшебники перемещаются в пространстве, и есть ли у них какой-то волшебный транспорт. А Дик МакКензи выспрашивал у мистера Дингла про путешествия во времени — умеют ли волшебники перемещаться в прошлое? А в будущее? Уилсон, ожидаемо, теребил мистера Дингла насчёт волшебной медицины — и наверняка был разочарован, потому что мистер Дингл ничего об этом не знал. Обмолвился только, что волшебники лечатся зельями, а если заболеют чем-то серьёзнее простуды — то обращаются в специальную больницу для магов. Больницу Святого Мунго.

Дадли-Джей слушал пересказ того, что он уже слышал от мистера Дингла, но теперь, в исполнении Энни, это звучало совсем по-другому. Тогда — болтал, взмахивая руками и подпрыгивая, какой-то нелепый коротышка в старинной одежде, и под мерцающим светом августовских звёзд всё казалось просто интересной и захватывающей сказкой. Но сейчас — в полном теней и шорохов полумраке сарая, в окружении всё позабывших друзей, внимательно слушающих историю его-не его жизни — всё стало настоящим.

Это теперь он. И это — его история.

Он — Гарри Джеймс Поттер. Волшебник. Мальчик-Который-Выжил.

И это, чёрт возьми, чертовски круто!

Дадли Дурсля, Большого Дэ, больше не было. Пусть он испугался вначале, когда всё произошло (это ведь тоже было волшебство, так?), и пусть он мечтал о том, чтобы всё вернулось на круги своя — но не теперь. Он волшебник! Он сможет такое… такое… дух захватывало просто!

И он это не отдаст. Пусть мама и отец его простят. Они хорошие, лучше не бывает, но… Они обычные люди. И этот придурок Поттер, который теперь он — тоже обычный человек. У него больше нет волшебства! Поттер, дурацкий очкарик, сам отдал своё волшебство! Сам, вот недоумок! Сам отказался от того, что самое крутое на свете.

Дадли не хотел больше возвращаться к себе-прежнему. По-настоящему НЕ ХОТЕЛ.

— Это всё правда, Джей? — Энни дочитала, в сарае некоторое время царила полная тишина, даже мышиные шорохи стихли — пока эту тишину не нарушил Кеннард. — Что скажешь, Джей?

Вместо ответа Дадли-Джей вытянул руку и ПОЖЕЛАЛ. Так, как в его день рождения (хотя Дадли и неоткуда было это знать) ПОЖЕЛАЛ, сидя среди розовых кустов, несчастный и обиженный Гарри Поттер.

На ладони Дадли-Джея появился огонёк. Он всё рос и рос, пока не стал размером с крупное яблоко — или помидорину, учитывая то, что сейчас команда Кеннарда имела дело как раз с помидорами. Огонёк горел ровно и ярко. Его лучи прогнали из сарая все тени и легли на лица ребят ласковыми отсветами.

— Ух ты! — первым отмер Пайкс и тут же сунул руку прямо в огонёк. — Не жжётся! Просто тёплый такой!

Следом за Беном к огоньку потянулись все. Дадли-Джей не боялся, что его огонёк кого-то обожжёт или погаснет от того, что его трогали и гладили. Он чувствовал, что отныне сможет вызывать его, когда захочет. И огонёк обязательно появится.

Потому что это — его волшебство. Его! Собственное! Навсегда!

Дадли Дурсля больше не было. Был Гарри «Джей» Поттер. Член команды Брэдли Кеннарда из школы Святого Брутуса. Волшебник.

— Так, — Кеннард задумчиво посмотрел на свою ладонь, которой только что гладил тёплый огонёк, и хлопнул в ладоши. — Энни! Садись и пиши. «Обещаю и клянусь, что никому не расскажу про то, что Джей волшебник. Это тайна команды Кеннарда, и, если я проболтаюсь, пусть я умру на месте». Написала? Уилсон! Тащи свой скальпель, я знаю, что у тебя есть!

Джей понял, что сейчас произойдёт. Он слышал про такое, парни ещё в школе Святого Грогория болтали про всякие клятвы, которые подписывают кровью. Ух, страшно! Неужели Уилсон всем сейчас начнёт резать руки? Вот прям по-настоящему?

Тем временем Уилсон метнулся в угол, где валялась его сумка (туго набитая, в отличие от сумок остальных) и вернулся обратно в круг света. Джей сжал ладонь — огонёк погас, словно втянулся ему под кожу.

— Эй! — протестующе воскликнул Уилсон. — Верни как было, Джей! Доктору нужен хороший свет!

От нахлынувшего ужаса и, почему-то, восторга Джей засветил огонёк в два раза ярче прежнего. Все дружно ахнули. В фермерском сарае посреди глубокой ночи наступил день.

— Когда открою свою практику, возьму тебя, Джей, осветителем в операционную, — Уилсон шустро протёр блестящий, жутко острый и даже на вид опасный скальпель белой тряпочкой. В сарае резко запахло спиртом — ну, по крайней мере, Джей подумал, что так пахнет спирт. Хотя кто его знает, проныру Пита Уилсона! Вполне мог стащить какой-нибудь дорогой коньяк из кабинета самого директора Хоффманна.

— Подходи по одному! — залихватски подмигнул Уилсон и взял скальпель наизготовку.

— Каждый пишет своё полное имя и прижимает под ним палец с кровью, — распорядился Кеннард и первым потянулся за ручкой, которую держала Энни. — Пит, выключай мясника. Нужна всего одна капля.

Никто и не подумал отказываться. Джей решил было, что «умники» уйдут в отказ — это ведь так страшно, когда тебя режут ножиком, да ещё таким блестящим и острым! Но второй после Кеннарда протянула руку под скальпель Уилсона Энни.

Джей стоял рядом с Питом и наблюдал, как под словами клятвы, написанной аккуратным почерком Энни, одно за другим появляются имена, и под ними — кровавые отпечатки безымянных пальцев. Кеннард велел колоть именно эти пальцы — меньше болит, и ранки будут не так тревожиться во время работы, им ведь ещё долго пахать тут, на ферме.

«Брэдли Джуниор Кеннард»

«Энни-Мария Ковентри»

«Бенджамин Пайкс»

«Майкл Юджин Джонсон»

«Йен Саммерс»

«Микаэль Хэдсон»

«Пол Хэдсон»

«Ричард МакКензи»

«Питер Джоэл Уилсон»

Когда Уилсон сам себя уколол в палец и, чертыхаясь, размазал каплю крови по бумаге, Джей понял, что настал его черёд. Его ведь это тоже касается.

Никто в Святом Брутусе — да и во всём остальном мире, кроме команды Кеннарда, не должен знать, что он — волшебник. Другие волшебники, наверное, знают, но… Об этом можно подумать после, и вообще — Кеннард точно что-нибудь придумает, что со всем этим делать. Главное — знает его команда. Он не один. Больше — не один.

Навсегда.

Джей подкинул огонёк вверх, и тот послушно оторвался от его ладони, подлетел к потолку и завис там, как самая обыкновенная лампочка. Вот только яркая и тёплая, словно маленькое солнышко. Дружный свист и аханье сопроводили полёт огонька, Джей шутливо поклонился.

Потом взял ручку, помедлил мгновение и вывел, стараясь, чтобы буквы получились такими же ровными и красивыми, как у Энни.

«Гарри Джеймс Поттер»

От волнения Джей даже не почувствовал боли, когда Пит проколол ему палец. Он дал капле крови упасть на тетрадный лист, а не прижал палец к бумаге, как остальные.

Волшебный огонёк под потолком вспыхнул как молния, заставив всех зажмуриться, и тут же снова вернулся к прежнему ласковому свечению. Капля крови Джея превратилась в тоненький красный ручеёк, пробежала по всем словам клятвы, обвела каждое имя под ней и вернулась под имя Джея — но не осталась красной. На тоненьком тетрадном листе теперь сияла печать, похожая на маленькое солнце — сияла чистым золотом.

— Ты хороший волшебник, Джей, — прошептала Энни и погладила золотое солнце на тетрадном листке. — Ты добрый волшебник. Я уверена.

Кеннард кивнул на слова Энни, сложил листок вчетверо и сунул во внутренний карман своей куртки.

— Это — наш хороший волшебник. Для нас. А насчёт других… Посмотрим. А теперь спать все. Спокойной ночи! Джей, гаси свет.

Джею не пришлось ничего делать. Словно услышав команду Кеннарда, огонёк скользнул к Джею на ладонь и погас, оставив после себя ощущение ласкового тепла.

* * *

Гарри спал, заботливо укрытый одеялом — мама постаралась, подоткнула со всех сторон, как в раннем детстве. После тёплого молока и печенья, после неторопливого разговора на кухне о предстоящих на неделе делах и заботах — и ни слова больше о волшебстве и волшебниках! — у него полегчало на душе. Он что-нибудь обязательно придумает. Он будет очень стараться! Вот очень-преочень.

Гарри снился сон. Он шёл по огромному тёмному полю, тропинка извивалась под ногами, как змея, а высокие травы по обочинам тропки угрожающе шелестели. Небо было таким чёрным, как будто сразу после поверхности планеты начинался открытый космос — с его вечным холодом и пустотой. Гарри было страшно, так страшно, что хотелось плакать, но он боялся нарушить зловещую тишину, в которой слышался лишь шелест травы и негромкий звук его шагов.

А потом над страшным тёмным полем взошло солнце. Оно было маленьким и тёплым, таким ярким, что темнота вмиг рассеялась. Трава стала зелёной, блеснули красные и лиловые лепестки колокольчиков. В синем-синем небе звонко запели птицы. Тропа под ногами превратилась в широкую удобную дорогу, и на другом конце поля показался человек. Он шёл навстречу Гарри, держа в руке тонкую верёвку. Верёвка уходила в небо, и привязанное к ней маленькое тёплое солнце послушно плыло за этим человеком следом.

— Привет, Большой Дэ! — крикнул человек на том конце поля, и под яркими лучами маленького солнца блеснули стёклышки круглых очков.

А что же случилось с мистером Динглом? Почему он так громко кричал и куда потом исчез? Так могли бы спросить невольные наблюдатели всех этих событий — и были бы совершенно правы! Ведь мистер Дингл — отнюдь не пешка в этой игре, а очень даже значимая фигура. Например, слон.

Именно слоном — неповоротливым и неуклюжим — ощутил себя мистер Дингл, когда его закрутила, завертела, сложила пополам и унесла в неведомые дали мощь стихийного выброса авторства Гарри Поттера. Теперь мистер Дингл ни за что бы не назвал Мальчика-Который-Выжил милым малышом! Это просто взрывопотам какой-то, Мерлин сохрани и помилуй!

А слоном себя мистер Дингл почувствовал, потому что оказался в каком-то странном месте, похожем на игрушечный домик. Точнее — на кухню игрушечного домика. В маленьких шкафчиках, на маленьких столах и даже на подоконнике нарисованного на стене окна громоздились маленькие чашки, тарелки, чайнички, супницы и прочая посуда. И всё это было из фарфора! Или не из фарфора — мистер Дингл в этом не разбирался — но горы посуды обрушились на пол с характерным звоном и разлетелись на кусочки в точности как фарфор!

— А-а-ах! — раздался чей-то возглас, по звонкости схожий со звоном стекла. — Он всё сломал! Этот человек всё сломал! Какой ужас! Джастин, Джастин, скорее зови маму и папу! Тут какой-то странный человек, и он сломал всю посуду моей Розетты!

Мистер Дингл рванулся наружу из игрушечной кухни, попутно снеся стену с нарисованным окном. И оказался в ещё более странном месте. Повсюду, куда ни кинь взгляд, были игрушки. Не волшебные, умеющие двигаться и разговаривать, какие мистер Дингл мельком видел в игрушечном магазине миссис Пайпер «Всё для маленьких волшебников», а обычные, магловские. Но человек, понимающий толк в игрушках, окажись он на месте мистера Дингла, пришёл бы в неописуемый восторг. Потому что игрушки были по-настоящему великолепными.

Ах, чего тут только не было! Куклы, большие и маленькие, начиная с крохотных, размером с мизинчик, и заканчивая большими, в рост трёхлетнего ребёнка. Куклы-мальчики и куклы-девочки, куклы-дамы и куклы-кавалеры, принцы и принцессы, короли с королевами, придворные дамы, бравые военные, рыцари в латах, охотники и балерины — просто глаза разбегались. А какие на всех них были наряды! Шёлк, атлас, плотное сукно, бархат, кружева, прозрачная органза, струящийся муар! Сверкали украшения — и можно было бы поспорить, что это самые настоящие изумруды, рубины, жемчуг и золото! А ещё тут было полно кукольной мебели, обитой мягким плюшем, кукольной же посуды, как та, что давеча разбил мистер Дингл, и на отдельном большом диване восседали игрушечные медвежата! Их было с полсотни, не меньше — и все разные. Вот это да! Куда же попал мистер Дингл — в игрушечный магазин для маленьких богачей? Или в чей-то богатый дом? Уж не к самой ли принцессе Анне? Хотя принцесса Анна уже слишком взрослая, чтобы играть в куклы…

Впрочем, мистеру Динглу было не до разглядывания чудесных игрушек. Он оказался прямо перед маленькой девочкой — ростом ненамного выше больших кукол — разодетой точно так же богато и пышно, но, в отличие от кукол, живой и громко кричащей.

— Джастин! Джастин! Ма-а-а-ама! Папа-а-а-а! К нам забрался во-о-о-ор!

За всю долгую жизнь мистера Дингла ещё никогда никто не называл вором! А те противные юнцы, что чуть не ошпарили его кипятком из чайника?! Они тоже посмели подозревать его в том, что он вор и этот… как это… кто крадёт детей и продаёт на органы! Возмутительно! Два раза за один день… точнее, уже ночь!

Мистер Дингл сделал глубокий вдох, чтобы во всех изысках утончённой риторики донести до этой юной леди, что он ни разу не тот, кем она его посмела назвать, но не успел даже открыть рот. Потому что в комнату вбежали ещё люди — сначала появился мальчик, по возрасту выглядевший примерно как недоброй памяти Мальчик-Который-Выжил, только гораздо более красиво и элегантно одетый. За ним следом очень быстро, но явно пытаясь сохранить достоинство, вошли мужчина и женщина — настоящие лорд и леди, как мигом понял разбиравшийся в подобных вещах мистер Дингл.

— Александра, что случилось? — леди поспешно, однако весьма грациозно, как и подобает Истинной Леди, шагнула к девочке — судя по немалому сходству их лиц, своей дочери. — Сэр, кто вы такой и как сюда попали? Александра, ты цела? Этот человек не навредил тебе?

— Он разбил всю посуду моей Розетты! — маленький пальчик обвиняюще ткнул в сторону мистера Дингла. — Он плохой!

— Сэр, итак, кто вы такой и что здесь делаете? — вступил в беседу лорд — по всей видимости, отец мальчика и девочки. — Отвечайте!

— Отец, он волшебник! — вдруг воскликнул мальчик, указывая на палочку в руке мистера Дингла.

Эти люди знают про волшебников?! Час от часу не легче! Мистер Дингл мысленно застонал и поднял палочку. Бежать, скорее бежать отсюда!

— Осторожно! — закричал мальчик, заслоняя собой леди с девочкой и сжавшего кулаки лорда. — Он собирается колдовать!

— Джастин! — взвизгнула маленькая Александра. — Прогони его, как ту собаку! Прогони совсем! Огнём!

Мальчик раскинул руки в стороны, и на мистера Дингла повеяло жаром. Да что ж такое! Этот Джастин — тоже волшебник?!

— Хогвартс! — воскликнул мистер Дингл и взмахнул палочкой, чувствуя, как от волны жара, исходящей от мальчика, у него начинают гореть нос и щёки, и даже, кажется, потрескивают волосы, больше не защищённые утерянным фиолетовым цилиндром. — Хогвартс, во имя Мерлина всемогущего!

* * *

Что ж, драгоценные невольные соучастники столь драматичных событий, настала пора приоткрыть завесу тайны до конца. Конечно, с самого начала рассказчик весьма неумело изображал изумление при малейшем упоминании волшебства, но дело в том, что о волшебстве ему прекрасно известно! Единственное, что может послужить оправданием такому недостойному поведению — так требовалось по сюжету. Вы же будете снисходительны, правда? Надеюсь на это!

Да-да, волшебство, магия, чары, колдовство — всё это абсолютно реально, как бы ни противилось этому факту наше сознание, привыкшее искать логичные и научно обоснованные причины всему необъяснимому, что происходит в подлунном мире. И да, у волшебников есть свои дома, улицы, города и даже целые страны, скрытые от остальных людей — не-волшебников. Не будем сейчас касаться всего мира — это у нас ещё впереди; останемся же в славном Альбионе, до сей поры знаменитом своими туманами, и последуем за мистером Динглом.

Который взмахнул своей волшебной палочкой и исчез прямо на глазах изумлённого знатного семейства. Этот способ перемещения у волшебников называется «аппарация», и физики всего мира отдали бы правые руки, левые ноги и ещё кучу органов в придачу, лишь бы выяснить, как волшебникам удаётся мгновенно перемещаться в пространстве, подобно лучу света. Но, увы! «Это магия, господа», — ответили бы волшебники, очутись они на конференции физиков, посвящённой телепортации (если назвать аппарацию научным термином), и на этом сочли бы вопрос закрытым.

Мистер Дингл, как вы помните, воскликнул: «Хогвартс!» перед тем, как исчезнуть. И, собственно говоря, там он и очутился — не в самом Хогвартсе, конечно, ибо попасть на территорию этой прославленной школы для магов и ведьм без разрешения не мог никто — так распорядились Основатели Школы (о которых, опять же, позднее). Нет, мистер Дингл очутился перед огромными коваными воротами меж двух каменных столбов, с высоты которых на всех посетителей неприветливо скалились каменные же вепри. Ворота, естественно, были заперты — ведь на дворе царила уже глубокая ночь — и мистер Дингл, не в силах больше держаться на ногах, со всхлипом осел перед воротами прямо на землю.

— Альбус… — прошептал мистер Дингл, сглатывая комок в горле и не замечая даже, как по его щекам безостановочно текут слёзы. — Альбус, помоги…

Яркий круг света внезапно появился возле одной из высоких башен. Надо сказать, что Хогвартс выглядел в точности как старинный замок, которые так тщательно и любовно некогда рисовал Венцеслав Холлар. Свет отделился от стены башни и полетел по направлению к тихо плачущему от усталости и пережитых треволнений мистеру Динглу. Приближаясь, световой шар приобретал всё более чёткие очертания, пока в конце концов не превратился в огромную огненную птицу с роскошным длинным хвостом. Мистер Дингл поднял вверх залитое слезами лицо и расплылся в улыбке.

— Фоукс! — птица издала певучую трель и опустилась ниже, так, что коснулась кончиками хвостовых перьев поднятых рук мистера Дингла. — Я спасён!

Миг — и огненная птица исчезла. Вместе с ней исчез и мистер Дингл, и только примятая трава возле ворот свидетельствовала, что здесь кто-то был.

* * *

— Мерлин, друг мой, что с вами стряслось?! — крепкие руки осторожно поддержали мистера Дингла, шатающегося от усталости, подтолкнули к удобному креслу и придержали, пока он неловко усаживался. — Да на вас лица нет!

— До Мерлина я ещё пока что не дотягиваю, но спасибо, — сипло пробормотал мистер Дингл.

— Вы шутите — значит, всё не так фатально! — улыбнулся в ответ обладатель столь дружественных к мистеру Динглу рук и опустил закатанные рукава серой мантии. — Фоукс сообщил мне, что кто-то у ворот Хогвартса просит о помощи, но я подумать не мог, что это вы! Так что же с вами приключилось? Ах да, простите! Вам плохо. Одну минуту!

Действительно, не прошло и минуты, как перед мистером Динглом очутился округлый чайный столик, на нём уже исходила паром чашка с чаем, лежали на блюде сэндвичи с огурцом и с лососем, печенье и пирожные. Дополняла уютный натюрморт небольшая пузатая склянка тёмного стекла с притёртой крышкой. Мистер Дингл первым делом ухватил именно эту склянку, одним долгим глотком опустошил её и, скривившись, потянулся за сэндвичем.

— Уф, как же хорошо… Альбус, я уже не чаял, что выберусь живым из этой передряги! Со мной столько всего случилось!..

Воспользуемся моментом, пока мистер Дингл, чудесным образом оживившийся после проглоченного из склянки зелья, весьма эмоционально излагает историю своих нынешних приключений, и рассмотрим уже внимательно хозяина кабинета, куда чудесный Фоукс перенёс коротышку-волшебника — а именно, Альбуса Дамблдора. Ведь о нём уже столько раз упоминали — и миссис Фигг, и мистер Дингл. Так что же это за человек, точнее — волшебник?

Первым, о чём думалось каждому, что видел Альбуса Дамблдора: «Ого, какой древний старец!» Тому способствовали и длинная седая борода, и седые же густые волосы, и изборождённое морщинами лицо. Но, как следует приглядевшись, некоторые, особо наблюдательные, начинали сомневаться в том, что Альбус Дамблдор так уж и стар. Его глаза, ничуть не потускневшие, как это бывает у стариков, смотрели на мир внимательно и цепко, от уголков глаз разбегались морщинки-лучики — а значит, мистер Дамблдор улыбался гораздо чаще, чем это себе позволяли делать некоторые из спесивых великовозрастных господ (ошибочно полагая, что вечно кислая и недовольная физиономия — признак их высочайшей мудрости). Руки мистера Дамблдора, как уже ощутил мистер Дингл, были крепкими и сильными, а осанке могли бы позавидовать кадровые военные, что полжизни проводят по стойке «смирно». Совсем не прост был этот седой волшебник, столь искусно скрывающий свою силу, но мало имелось в его окружении тех, кто на самом деле понимал, что из себя представляет Альбус Дамблдор, директор Хогвартса, лучшей Школы Чародейства и Волшебства в Магической Великобритании.

Мистер Дингл рассказывал про свои злоключения столь экспрессивно, так широко размахивал руками и высоко подпрыгивал в кресле, что совсем не обращал внимания на собеседника, лишь изредка бросая на господина директора взгляд — убеждался, что его внимательно слушают, и продолжал повествование. Если бы мистер Дингл был чуточку проницательнее и чувствовал бы себя чуть менее утомлённым, он бы непременно обратил внимание на то, что яркие голубые глаза мистера Дамблдора всё больше темнеют от гнева, напоминая цветом штормовое море — вот-вот грянет буря, и горе тогда всем кораблям, и рыбинам, и даже птицам морским! Но мистер Дингл совсем не замечал закипающего гнева в глазах господина директора и продолжал то ругать «несносных магловских детей», то восхищаться магической силой «милого Гарри». Да-да, добрейший мистер Дингл уже простил Гарри Поттеру и исчезновение из Литтл Уингинга, и насильственное выдворение при помощи детского стихийного волшебства из школы Святого Брутуса — и снова считал «маленького Гарри» очаровательным и очень несчастным малышом.

— Друг мой, — мистер Дамблдор дождался, пока мистер Дингл завершит свой рассказ и приложится к чашке с уже давно остывшим чаем, — разрешите мне посмотреть кое-что самому?

— Помилуйте, Альбус, — мистер Дингл поморщился и отставил пустую чашку подальше от края стола, — вы же знаете, что я совершенно не переношу легилименцию… даже такую деликатную, как ваша!

— Я и не собирался, — мягко улыбнулся мистер Дамблдор. — В Хогвартсе имеется великолепный Омут Памяти. Вы сами извлечёте воспоминание или мне помочь?

— Сам, — мистер Дингл вытащил из кармана сюртука свою волшебную палочку, поднёс к виску — выглядело так, будто он собрался застрелиться из своего магического инструмента! Но ничего подобного не произошло: из виска мистера Дингла показался тоненький завиток не то белого дыма, не то тумана — и, повинуясь плавному движению палочки, этот завиток превратился в тонкую белую нить. Ниточка всё тянулась и тянулась, завиваясь колечками, пока не вылезла наружу целиком. Меж тем мистер Дамблдор поднялся из-за стола, подошёл к шкафчику с красивыми резными дверцами и вынул оттуда большую, почти плоскую чашу — надо думать, очень тяжелую. По-видимому, чаша была из камня, а рисунки на её боках были не иначе как выплавлены огнём — уж больно плавно и округло элементы орнамента перетекали друг в друга, образуя нескончаемый хоровод из листьев, цветов и диковинных зверей. Мистер Дамблдор поставил чашу на стол рядом со шкафчиком — на дне чаши плеснула серебристая жидкость — а мистер Дингл взмахом палочки отправил белую нить прямиком в Омут Памяти. Весьма занятный способ делиться воспоминаниями, что да, то да! Маги очень ответственно отнеслись к выполнению вековой мудрости о том, что лучше, всё-таки, увидеть событие самому, нежели выслушать сколь угодно подробный рассказ о нём. Истинное чудо!

Правда, о более комфортабельном способе просмотра этих овеществлённых воспоминаний господам волшебникам, безусловно, стоит подумать. Стоять, скрючившись в три погибели и засунув голову в каменную чашу — это же чертовски неудобно! Особенно такому высокому волшебнику, как мистер Дамблдор! Низенькому мистеру Динглу, наверное, было бы не в пример проще, но мистер Дингл отнюдь не горел желанием заново переживать — пусть и в виде оживших картинок-воспоминаний — все треволнения сегодняшнего дня. Он поудобнее устроился в кресле, сложил на животе руки и прикрыл глаза. Всего на минуточку, а то получится крайне невежливо! Ведь он так уста-а-ал…

Когда мистер Дамблдор (с деликатно подавленным стоном) наконец-то разогнулся и посмотрел на мистера Дингла, тот уже крепко спал — чему-то тихонько улыбаясь во сне. Мистер Дамблдор тоже улыбнулся: его глаза больше не напоминали цветом штормовое море, а прорезавшая лоб морщина разгладилась. Надо думать, то, что мистер Дамблдор увидел в воспоминаниях мистера Дингла, было не совсем таким, как следовало из рассказа коротышки-мага. Во всяком случае, не таким тревожащим.

— Вилли, — негромко произнёс мистер Дамблдор, и в кабинете появился странный маленький человечек. Вернее, он показался бы странным тем сторонним наблюдателям, что невзначай могли бы заглянуть в кабинет директора волшебной школы — но сами волшебники вряд ли бы удивились, встретив этакое создание. Ведь чего только не бывает в волшебном мире! Маленький человечек — намного меньше ростом, чем невысокий мистер Дингл — был большеглазым и большеухим, с несоразмерно большими ладошками и ступнями, а ещё — вот уж забавно! — он был завёрнут в полотенце! Да-да, в самое обычное кухонное полотенце, на манер тех, в которые искусные хозяйки заворачивают домашний хлеб — чтобы полежал в тепле и дозрел до кондиции. Между тем маленький человечек никоим образом не смахивал на свежеиспечённую буханку хлеба! Да и полотенце поражало взгляд своей нарядностью — оно сияло, словно первый снежок, по краям вилась золотая тесьма, а на груди человечка красовался золотом же вышитый герб. Просто королевское полотенце!

— Господин директор? — тоненьким голосом произнёс человечек и низко поклонился мистеру Дамблдору, едва не подметя пол своими большими ушами. — Чем Вилли может услужить господину великому волшебнику?

— Перенеси мистера Дингла в гостевую спальню, — распорядился мистер Дамблдор. — Устрой со всеми удобствами.

— Будет сделано, — снова поклонился человечек, прищёлкнул пальцами и исчез — а вместе с ним исчез и безмятежно спавший мистер Дингл.

— Мда, — мистер Дамблдор медленно провёл волшебной палочкой — она у господина директора была длинной и массивной даже на вид, больше смахивая на короткий жезл — не чета тоненькой палочке мистера Дингла. Из Омута Памяти, повинуясь пассу мистера Дамблдора, вытянулась белая нить — и, неспешно пролетев через кабинет, нырнула в горлышко хрустального флакона на полке. Крышка флакона сама собой подпрыгнула и накрепко закупорила флакон — теперь воспоминание можно будет пересмотреть заново столько раз, сколько пожелается, и оно ничуть не потеряет яркости и достоверности.

Омут Памяти на своё место в резном шкафчике директор вернул так же, как и вынул — вручную. Видимо, этот артефакт чурался применения к себе магии — совсем как некоторые капризные приборы в мире обычных людей.

— Фоукс, — позвал мистер Дамблдор, устроившись за своим массивным столом и вооружившись пером — да, самым настоящим птичьим пером, которыми люди писали давным-давно! — Нужно будет отнести письмо Римусу. Совы его не отыщут, вся надежда на тебя.

Феникс — а Фоукс являлся именно этой легендарной мифической (ну, для не-волшебников, конечно же) огненной птицей — согласно склонил увенчанную хохолком голову. Мистер Дамблдор с минуту поразмышлял, а потом окунул перо в бронзовую чернильницу — помнится, похожая стояла на столике у миссис Фигг — и принялся писать.

* * *

Проснувшись на следующее утро, Джей — вчера, засыпая, он решил, что даже в мыслях станет называть себя так, а не принадлежащим уже ему именем Дадли, — первым делом позвал огонёк. Ну, как позвал — уставился на свою ладонь и прошептал: «Гори!» Огонёк послушно вспыхнул, согрел ласковым теплом ладонь и пальцы Джея, и нетерпеливо заплясал — видно, хотел взлететь под потолок, как вчера вечером. Но в сарае было уже совсем светло, дополнительного освещения не требовалось, и потому Джей просто подул на огонёк, как бы задувая свечку, и подумал: «Гасни!» Огонёк мигнул на прощание и исчез. Джей потянулся, приподнялся на своём тюфяке и обнаружил, что в сарае уже никто не спит: команда Кеннарда разглядывала своего личного волшебника из разных позиций, кто сидя, кто лёжа. И разглядывала с разной степенью деликатности. Например, Энни просто бросала быстрые взгляды исподтишка (она тоже ночевала в сарае, но за специальной ширмой, и теперь выглядывала в щёлочку, как белка из дупла). А вот Уилсон таращился совершенно неприкрыто и при этом сиял широченной улыбкой. Видать, уже прикидывал, сколько денег сэкономит на освещении в своём крутом личном врачебном кабинете. Или мечтал разрезать Джея тем жутко острым скальпелем и посмотреть, что там внутри у волшебников. Может, какая-нибудь жемчужина, как в раковине. Бр-р, живодёр!

Джей открыл было рот, чтобы сказать всем: «Доброе утро!», но не успел. В дверь сарая громко застучали и донёсся бодрый голос миссис Кроусс:

— Подъём, работнички! Завтрак на столе! Но вначале всем умыться! Бегом марш!

Наверное, в прошлой жизни миссис Кроусс была спортивным тренером. Или сержантом Сухопутных войск Великобритании. Судя по силе голоса — вне всякого сомнения!

Ребята вскочили разом и побежали к двери. Джей не отставал — есть хотелось просто до слёз. «Так вот почему Поттер — то есть, я теперь — такой худой, — думал он на бегу. — Это волшебство всю еду вместо меня жрёт! Прямо как тот дорогущий серебряный «Роллс-Ройс», про который рассказывал па… дядя Вернон. Да уж, это вам не какой-нибудь дешёвый «Форд Англия»! Ладно… фух… одно хорошо… фух… если волшебство жрёт еду за меня, я точно никогда не буду жирным, как Пайкс!»

До накрытого стола под навесом Джей добежал первым, оставив позади не только толстяка Пайкса, но и юркого Уилсона, и силачей Майка с Йеном, и даже самого Кеннарда — что уж говорить об «умниках»! Когда остальные, стряхивая капли холодной воды с волос и толкаясь, расселись по своим местам, Джей уже ополовинил тарелку с кашей — и ещё никогда обычная овсянка не казалась ему такой вкусной.

* * *

Как это ни печально, но всё на свете имеет обыкновение заканчиваться. И, когда заканчивается что-то неприятное — например, экзамены или приступ зубной боли, — то это прекрасно, кто бы спорил! Но и самые хорошие события рано или поздно приходят к финалу. Такие прекрасные и во всех смыслах великолепные события, как летние каникулы.

Раньше, когда Джей ещё был Дадли Дурслем, жил с мамой и папой и не задумывался над тем, откуда в холодильнике берётся еда, он замечал то, что наступила осень и начался новый учебный год в дурацком Святом Грогории именно что в самый первый учебный день. И никогда не мог понять свою мамочку, наряжавшую его на эти рабские галеры так, словно Дадли шёл на праздник.

Теперь же окончание трудовых каникул ознаменовалось честным расчётом с мистером Патриком Кроуссом — тот с нарочито строгим видом выдал чек Кеннарду, как признанному командиру, и крепко пожал руку каждому из их команды. Даже Энни. А миссис Кроусс, хоть и казалась такой же суровой, как её муж, но Джей заметил подозрительно блестевшие глаза боевой фермерши — когда они всей командой загружались в прибывший за ними школьный автобус.

— Это даже не сотая часть выручки, которую старый Кроусс получит за наши труды, — усмехнулся Кеннард, внимательно изучив чек. — Но это только наши деньги, согласны? Ну что, будем делить или отдадим отцу Пайкса?

Джей сначала не понял, почему их честно заработанные — тяжёлым трудом, между прочим! — денежки Кеннард собрался отдать какому-то неизвестному мужику, даже если он и отец Бена. Не поняли этого и уже официально принятые в команду «умники». Видя такое дружное изумление на их лицах, Кеннард кивнул Пайксу, и Бен пустился в пространные объяснения — по своему обыкновению размахивая руками и корча потешные гримасы.

— В общем, ребята, тут такое дело! Мой старик, хоть и бросил нас с мамой, когда я был ещё вообще карапузом, но он это сделал не по своей воле и вообще не по правде! То есть, на маме-то он не женился по-настоящему, но он меня не бросал! И маму тоже не бросал, просто так всё получилось, что они вроде как хотели пожениться, но тут его подставили по-крупному, и ему бежать пришлось, аж в Америку, прикидываете? Там всё серьёзно было! Не сбежал бы, его бы просто по-тихому в Темзе притопили или вообще в бетон закатали, слыхали про такое? А он когда уехал, маме пришлось искать работу, и мне тоже… пришлось, ну, не важно. А потом мама умерла, под машину попала, и меня сначала в один приют, потом в другой, потом… в общем, это не важно! Потом меня Брэдли нашёл, точнее, я сам нашёлся… ну это тоже потом расскажу! В общем, попали мы в Брутус, я Брэдли всё про себя рассказал, а он говорит: «Давай найдём твоего отца!» Я ему — да он в Америке! А Брэдли такой — так не на Луне же! И нашёл! Потому что это же Брэдли Кеннард! И мой старик приехал ко мне сюда! Только он не смог меня к себе забрать, у него… в общем, у него уже есть новая жена и дети, но… Он хорошо устроился тут, в Англии. Теперь его уж точно никто не закопает, он сам кого хочешь… того! И Брэдли с ним договорился, что он нам поможет. И мой старик открыл счёт в «Барклайс». Знаете, да, что это? Это банк, Джей, самый крутой и надёжный, во! Так мой старик считает и Брэдли тоже. А счёт… Это на учёбу. Потом, после Брутуса. Нам всем надо будет учиться, так Брэдли сказал. И мы теперь все деньги туда отправляем, через моего старика. Он не обманет! Он это… очень маму любил, вот. И передо мной вроде как виноват теперь. Но я ничего! Мне в Брутусе хорошо, потому что Брэдли и команда наша! А учиться… вот, Брэдли сказал, значит, будем учиться, а то отправят нас… — Пайкс вдруг смешался и оглянулся на Кеннарда. Тот отрицательно мотнул головой и внимательно посмотрел на заинтригованных Джея и «умников».

— Я потом вам расскажу, в школе, про «отправят». Но что учиться после Брутуса надо — вы согласны?

— Конечно, — первой отмерла Энни. Она вообще соображала быстрее всех в их команде, Джей это уже заметил. — Я точно пойду. Ты мои деньги отправляй, Брэдли. Я согласна.

Братья Хэдсоны и Дик МакКензи тоже согласно закивали, а Джей задумался. По словам того коротышки, мистера Дингла, ему предстоит учиться совсем в другом месте, в волшебной школе «Хогвартс», и уходить из Святого Брутуса ему уже совсем скоро — когда исполнится одиннадцать лет. А у него, как у Гарри Поттера, совсем нет денег, и долг перед его семьёй… то есть семьёй Дурслей ого-го какой, ему же Айсберг показывал. Но…

На него опять все смотрели. Брэдли Кеннард, командир — с пониманием и еле заметной усмешкой, Пайкс — с ещё не остывшим азартом. Майкл и Йен щурились очень похоже на Кеннарда — главные мускулы команды чутко реагировали на настроение вожака. Уилсон нахмурился — он тоже понял сомнения Джея. «Умники» его пока плохо знали, но явно почувствовали пробежавший по салону холодок — словно они все оказались по одну сторону, а Гарри «Джей» Поттер — по другую.

И только Энни не перестала улыбаться. Она смотрела на Джея так же, как давеча любовалась на его огонёк — с доверчивым ожиданием. Словно знала про Дадли-Джея что-то такое, о чём он сам даже не подозревал, но это было что-то очень, очень, очень хорошее.

«Ещё целый год до этого «Хогвартса». И вообще, может, я туда не поеду! А вот не захочу, и пусть меня кто заставит! Я же этого мистера Дингла вон как запулил! Он просто улетел и всё тут! И ножики тогда летали… Я смогу снова так сделать, интересно? Надо рассказать Кеннарду, он придумает…»

И вот тут-то Джей понял, что никуда он отсюда не уйдёт. По своей воле — на за что. Ни в какую школу волшебства ему неохота. И даже домой уже тоже неохота… почти. У него тут команда. И у этой команды есть План! Так что, он в деле — потому что…

Это

Его

Команда!

— Само собой, Бен, Брэдли. Раз так решили, то всё правильно. Пускай.

И дурацкий холодок моментально исчез. Так не будет больше никогда — чтобы Джей и его команда были по разные стороны. Уж точно не из-за каких-то там дурацких денег! Потому что деньги — это просто деньги.

А друзья — это друзья.

У Дадли Дурсля были приятели, даже что-то типа своей банды, где его называли Большой Дэ и говорили, что он крутой. Но тогда у него были обеспеченная семья, хороший дом и комната, набитая видеокассетами, конфетами и комиксами. У Гарри «Джея» Поттера не было ничего — даже вещи в чемодане ему не принадлежали, а были куплены ма… тётей Петуньей. Но у Джея была Команда Кеннарда. И огонёк. И клятва с золотой печатью.

И улыбка Энни Ковентри.

— Хей, команда Кеннарда! — первым заорал Пайкс.

— Хе-е-ей, команда Кеннарда-а-а!

Старенький «Ситроен Джампер», подаренный школе Святого Брутуса тем же милостивым Министерством обороны, ощутимо качнуло — водитель решил, что под колесо попал камень. И мистер Уильямс — уже, кстати, знакомый Джею с первого дня его пребывания в Святом Брутусе — решил просто удвоить бдительность на дороге, чтобы не попасть в аварию. А вот обернуться назад, на веселящихся и орущих в салоне малолетних бандитов, да и хотя бы просто повнимательнее посмотреть в зеркало заднего вида мистер Уильямс не догадался.

А то бы точно попал в аварию — ведь вместе с девятью мальчишками и одной девчонкой по салону прыгал яркий огненный шарик размером с самый крупный томат в хозяйстве мистера Патрика Кроусса.

* * *

— Мама! — туго набитая спортивная сумка полетела прямо на пол, по пути сбив с обувной полки тщательно начищенные туфли. Но Петунья даже не обратила внимания на это. Она со слезами и, одновременно, сияющей улыбкой обнимала своего наконец-то вернувшегося сына.

Если Джей за прошедшее лето узнал о том, что магия реальна и он самый настоящий волшебник, то бывший Гарри Поттер, окончательно ставший Дадли Дурслем, на собственном опыте познал, что это такое — творить волшебство своими силами, безо всякой магии.

Ведь он… он… Впрочем, позволим истории быть рассказанной по порядку.

Когда тренер Оуэн в начале летних каникул спрашивал Дадли, хочет ли тот быть чемпионом, он оценивал шансы на согласие ученика примерно как двадцать к восьмидесяти. Да, Дадли Дурсль обладал хорошими исходными данными — был крепок в кости, вынослив, выдавал неплохую скорость реакции на ринге. Но при этом имел изрядный лишний вес и очень низкую мотивацию. Парню нравилось побеждать, но он не стремился к победе любой ценой. И мог смухлевать в бою — провести исподтишка запрещённый удар, а потом, на разборе ошибок, ныть противным голосом завзятого школьного хулигана: «Сэ-э-эр, я не нарочно, оно само-о-о!» Джейкоб Оуэн как никто другой знал подобные отмазки — сам был таким, пока за него не взялся всерьёз его собственный наставник.

И поэтому радостно заблестевшие глаза мальчишки и его звонкое: «Я хочу… я хочу побеждать на ринге! И стать чемпионом!» стали для тренера Оуэна приятной неожиданностью.

А потом Джейкоб Оуэн, от природы проницательный человек, да ещё и усиливший своё чутьё за годы тренерской работы, вынужден был признать, что его мнение о Дадли Дурсле надо кардинально менять.

Мальчишка будто переродился. Исчезла некая внутренняя гнильца, растаяла вместе со сползшими с Дурсля лишними фунтами жира. Он больше не опаздывал на тренировки, как позволял себе раньше, а зачастую приходил раньше и — вот уж чудо-то! — помогал привести зал в порядок вместе с дежурными. Дурсль слушал все объяснения от тренера и старших спортсменов так внимательно, словно сразу же заучивал наизусть, а пару раз Оуэн видел, как Дадли рисует схемы увиденных боёв в толстой тетрадке. Для проверки Оуэн порекомендовал самому многообещающему своему ученику, Мэлу Аткинсу, прочесть одну книгу, которую когда-то Оуэн штудировал сам — «Английский бокс: история развития». Написанная профессионалом для профи, эта книга была, во-первых, достаточно дорогой, во-вторых — довольно-таки редкой. Оуэн постарался сделать так, чтобы этот разговор произошёл рядом с напряжённо вслушивающимся Дурслем, убедился, что мальчишка всё расслышал, и принялся ждать.

Ждать почти что и не пришлось. На следующий день тренеру Оуэну позвонил Дурсль-старший. Уточнил, в каком именно книжном магазине можно найти эту книгу, и предупредил, что Дадли придёт на тренировку не с утра, как было запланировано, а вечером. Даёт ли тренер добро на такое изменение расписания?

Оуэн добро, конечно же, дал. И когда вешал трубку, улыбался так широко, что даже щекам стало больно.

Он рискнул и не проиграл. И тренерское чутьё его не подвело. Дадли Дурсль сумеет стать чемпионом, и тренер Джейкоб Оуэн в лепёшку расшибётся, но сделает для этого всё возможное, и даже чуточку больше.

Словом, данное Дадли обещание тренер Оуэн выполнил и перевыполнил. Он гонял мальчишку так, что тот был готов выползать из зала на четвереньках — только гордость не позволяла ему сделать этого. И за немыслимый срок в пять недель из этого неуклюжего полена Джейкобу Оуэну удалось вытесать пока что не полноценного деревянного человечка, но уже нечто похожее на юниора — по крайней мере, сразу его с ринга не вынесут. Глядя на то, как тренер гоняет младшего, старший спортсмен, Мэл Аткинс, звезда тренерского таланта Оуэна, тоже поднажал и улучшил свою технику. Так что на соревнования в университет Суррея все трое ехали, полными надежд, ожиданий и немного страха — особенно Дадли Дурсль.

Старший Дурсль вначале хотел отвезти их всех лично, но дела на работе ему не позволили отвлечься так надолго — ведь соревнования и мастер-классы должны были продлиться не меньше недели. Петунью Дурсль тренер Оуэн вежливо выслушал и не менее вежливо отказался брать с собой — Дадли уже не младенец, чтобы за ним приглядывала нянька. Гарри, присутствовавший при разговоре тренера с мамой, крепко держал её за руку, и только это помогло Петунье не расплакаться при постороннем человеке. Она всё ещё не могла приспособиться к новой для неё реальности — той, в которой её маленький милый сын уезжает из дома (Боже!) на целую неделю (Боже мой!) и будет где-то там, страшно далеко от неё, совсем один (Боже, это просто страшный сон! Надо проснуться!)

— А как же здоровое питание? — сделала последнюю попытку настоять на своём Петунья. — Ведь мальчикам нужно хорошо питаться… и что насчёт сна? Там будут спальни? Душевые? И… А если они поранятся?! Там же будут врачи, правда?

— Мэм, — сочувственно глядя на расстроенную миссис Дурсль и понимающе — на её сына, произнёс тренер Оуэн, — в университете Суррея прекрасный кампус. Там есть отличные спальни с крепкими и мягкими кроватями для спортсменов, душ, медпункт и горячая еда в любое время суток. Всё это написано в том буклете, который я передал вам с Дадли ещё в начале месяца. Ваш муж уже оплатил проживание Дадли в кампусе, его питание, спортивную медстраховку и даже выделил мне некую сумму на незапланированные траты, а также оплатил бензин для моего «жука» — чтоб хватило туда и обратно. Не переживайте вы так. Это же не другая страна. Это всё ещё старый добрый Суррей.

— Да, но…

— Мам, всё будет хорошо, — Гарри сжал ладонь Петуньи посильнее — но так, чтобы ей не стало больно, ведь у неё такие нежные и маленькие руки. Даже у самого Гарри ладони почти догнали по размерам отцовские, а уж огрубели так, что скоро можно будет ножи на его мозолях точить — как на самом настоящем наждаке.

И Петунье ничего другого не оставалось, как сдаться. И отпустить своего ненаглядного малыша, своё милое солнышко в этот непостижимо далёкий, страшный и очень опасный спортивный вояж.

Хорошо ещё, что на время отъезда младшего Дурсля в Литтл Уингинг приехала сестра Вернона, мисс Марджори Дурсль. И приехала не одна, а со своим любимцем — английским бульдогом Злыднем.

Конечно, Петунье и в голову не пришло делиться с Мардж своими проблемами. Уж слишком они были разными — худощавая, даже в чём-то изящная, насквозь правильная Петунья и крепко сбитая, слегка мужеподобная, громогласная Марджори. Но одно их объединяло крепче родственных уз (весьма условных) и возможных общих интересов (чего не было и в помине). Они обе очень любили Вернона Дурсля и его маленькую копию — Дадли.

Мардж одобрила спортивную карьеру племянника, даже пообещала вложиться деньгами в его недешёвое обучение и самую лучшую боксёрскую форму — она неплохо зарабатывала разведением элитных бульдогов и их дрессировкой. А насчёт того, что Дадли вот уехал слишком далеко от дома, и Петунья себе места не находит от волнения за него, Мардж высказалась весьма ёмко, хоть и грубовато (чему способствовали два бокала бренди в качестве аперитива).

— Тебе дай волю, Петунья, так ты пришьёшь мальчишку к своему подолу и будешь над ним кудахтать до смерти — и, клянусь, он помрёт от такой заботы раньше, чем ты! Мужчины должны уходить из дома, должны драться и всем на свете доказывать, что они самые сильные. Посмотри, вон, на Злыдня — он бросается в бой даже с сенбернарами и догами! Хотя дышит им в лучшем случае в подмышку, хе-хе! Но, знаешь, Петунья — он ведь побеждает, мой маленький герой. А если он поранится или заболеет — у него есть я. И это то, что я точно могу для него сделать. Могу его вылечить, приласкать, накормить. И отпустить снова. Понимаешь, о чём я тебе толкую?

— Значит, ты полагаешь, моё дело их кормить, жалеть и лечить? — Петунья проговорила это с приличествующим случаю возмущением, но… как-то не очень искренне. В глубине души она чувствовала, что сестра Вернона, возможно, права…

— И отпускать, — Мардж отсалютовала Петунье бокалом и опустошила его одним долгим глотком. — Они всегда будут возвращаться к тебе, Петунья. Уж поверь. За такую готовку даже я готова приезжать к вам хоть на каждый уикенд!

Петунью эта сомнительная похвала не очень вдохновила, но она пока решила оставить всё так, как есть. Вот вернётся Дадли, и они поговорят обо всём серьёзно. А пока… Ладно. Значит, вкусно готовить, заботиться и лечить? Она и раньше неплохо справлялась, а теперь вообще постарается достигнуть совершенства!

Из-за такого рвения Петуньи Вернон и Мардж (и даже Злыдень) целую неделю не находили в себе сил отказаться до добавки за обедом (и за ужином тоже). Что, конечно, не пошло на пользу их и так лишнему весу, зато в разы прибавило благодушия. А Петунья освоила десятка два новых рецептов, разбор которых всё откладывала на потом.

И вот, наконец-то, Дадли вернулся. Вернулся! Петунье показалось, что все лампочки в их доме засияли не хуже солнца — настолько сильной была её радость при виде её любимого малыша.

— Мама! — сын вывернулся из её объятий, рывком подтащил к себе сумку, открыл боковой карман и вытащил оттуда блестящий кругляш на синей ленте. — Мама, это тебе!

Петунья смотрела во все глаза, пока сын, захлёбываясь словами, рассказывал ей, выглянувшей из гостиной Мардж, заинтересованно принюхивающемуся Злыдню и, видно уже по второму кругу, зашедшему в дом следом за ним Вернону — как он рассказывал о том, как было круто на соревнованиях. Как они добирались и сколько интересного увидели по дороге. Потом, без всякого перехода, как он выходил на тренировочные спарринги с ребятами старше себя, с ровесниками, и снова со старшими. И снова — как было круто в кампусе, какие вкусные в университетской столовой котлеты («Но у тебя, мам, всё равно лучше!») Как ему сначала было страшно и хотелось домой, а потом — не хотелось уезжать. Как он три раза подряд выходил на ринг с настоящими мастерами и один раз даже почти победил — но потом понял, что ему просто поддались, зато объяснили, где он ошибся. И как им всем вручали медали — победителям и участникам, старшим — самые настоящие, золотые и серебряные, и Мэл Аткинс взял золото, и теперь он самый крутой в своём весе и возрасте по всему графству, вот! А ему дали медаль участника, и тренер Оуэн сказал, что это самая крутая заявка на будущее, потому что теперь никто не скажет, что Дадли Дурсль просто с улицы пришёл! И тренеру Оуэну тоже дали специальный диплом, где написано, что он воспитал чемпиона, а тренер Оуэн сказал — прямо в микрофон! — что он надеется воспитать ещё чемпионов, и не только по всей Великобритании, а мировых, и даже олимпийских! Вот! «А ещё там был торт, и фейерверки ночью, и даже давали шампанское, но тренер нам запретил, потому что режим, а вообще не дорос ещё, он так сказал», — тараторил Дадли, а Петунья всё смотрела, смотрела… Он так изменился за эту неделю, её маленький милый сын. Он стал уже совсем взрослым. Бился на ринге с мастерами, подумать только! И привёз медаль. И сказал: «Мама, это тебе».

Конечно же, был праздничный ужин в доме номер четыре по Тисовой улице, и Петунья превзошла саму себя, приготовив вкуснейшее мясо, гарниры, подливу, салаты и два великолепных торта. И не зря она так старалась, потому что позвонила миссис Полкисс, узнала про победу Дадли и тут же напросилась в гости вместе с сыном Пирсом. Пришли и другие приятели Дадли — видимо, Пирс им растрезвонил — но, отпробовав угощения и полюбовавшись на медаль, быстренько распрощались — завтра всем рано вставать и идти в школу. Петунья вертелась на кухне, обихаживала семью и гостей, улыбалась, снова и снова обнимала Дадли, а в голове крутилось, как заезженная пластинка: «Ты уже совсем вырос, мой сыночек. Ты уже совсем взрослый». Она ни за что никому не призналась бы в том, как болело её сердце — но себе врать не имело смысла. А сердце Петуньи болело и сжималось от горькой мысли: «Ты вырос, Дадли. А я? А как же теперь я?..»

Серьёзно поговорить в тот вечер не удалось — все слишком устали и разошлись спать. Петунья засыпала в слезах, которых Вернон, к счастью, не заметил. Но плакать долго она не смогла — устала так, что даже мысли в голове отказывались ворочаться, улёгшись тяжёлыми глыбами до утра.

Гарри перед сном ненадолго задержался у зеркальной дверцы шкафа в своей комнате. Снял с шеи медаль на синей ленте, которую с гордостью протаскал весь вечер. И внимательно посмотрел в глаза своему отражению.

— Я это сделал, — он говорил тихо-тихо, почти шептал, но в сонной тишине дома каждое слово звучало отчётливо, будто стальными гвоздиками вбиваясь в мягкую тёмную древесину последней летней ночи. — Я это сделал и сделаю ещё… много. Это сделал я, Дадли Вернон Дурсль!

Ложась спать, Дадли поклялся себе самой страшной — пиратской! — клятвой, что больше никогда, никогда-никогда, ни вслух, ни про себя, никак вообще он не назовёт себя «Гарри Поттер».

* * *

Ну какому школьнику, скажите на милость, доставит радость начало учёбы? Даже заправские «умники» в школе Святого Брутуса выглядели несчастными и плелись на уроки, еле переставляя ноги. Что уж говорить о намного более свободолюбивых и совершенно отвыкших за лето от жёсткой дисциплины малолетних бандитах, которых в Святом Брутусе было большинство? Команда Кеннарда, само собой, не являлась исключением, и готова была на всё, чтобы только увильнуть от сидения в душных аудиториях и ещё хоть чуть-чуть побездельничать.

Правда, когда после скучнейших математики и истории вой сирены позвал учеников в физкультурный зал, настроение у школьников заметно поднялось. И на урок они явились без опозданий — благо, хоть и учились они теперь в разных классах, Джею повезло (или не очень, это как сказать) оказаться за одной партой с Уилсоном, а вот Кеннарда, Пайкса, Джонсона и Саммерса перевели в группу на год старше — занятия спортом у их возрастной группы, ученики от десяти до тринадцати, остались общими. Что характерно, «умников» с ними не было — Энни, Мик, Пол и Дик по результатам тестов умудрились обогнать всех остальных членов команды Кеннарда и перескочили сразу через две ступени! Они учились теперь с ребятами от четырнадцати и старше, и общими для всей команды остались только встречи в столовой и еженедельные общешкольные «уроки нравственности и морали» (скука смертная, по мнению Джея, но Кеннард запретил пропускать эти нуднейшие два часа по пятницам).

Ученики пришли вовремя и даже пока что не пытались разбрестись по залу, примеряясь к тренажёрам и полосе препятствий, но вот учителя и его помощников всё ещё было не видать. Кеннард болтал с Джонсоном, Пайкс дразнил вечно голодного Саммерса шоколадкой, откусывая от плитки по кусочку и закатывая глаза якобы от неописуемого наслаждения (из-за спины Брэдли, само собой). Уилсон вытащил из-за пазухи растрёпанную книжку — Джей сунул было туда нос, но тут же отшатнулся, разглядев на картинке в книге детально прорисованный череп. Вот кому надо было волшебником уродиться! Из Уилсона вышел бы отменный колдун, настоящий чернокнижник, это точно. Или экзорцист.

Джей вспомнил, как принял за экзорциста мистера Айсберга. И то, как он пытался посмотреть в глаза от… дяде Вернону, чтобы тот понял правду. И то, как дядя сказал, что тётя больна. И как она плакала, тётя Петунья… мама… Она же поправилась? С ней же всё хорошо? А с… дядей? И как там этот… который теперь Большой Дэ?

Джей вдруг осознал, что он вот уже два месяца почти не думал об оставленной семье и друзьях. Даже перед сном, когда в наступившей сонной тишине его душа оказывалась беззащитной перед спрятанными поглубже страхами и тоской по родным — он задумывался обо всём этом лишь на мгновение и почти сразу засыпал. Просто новая реальность каждый день подбрасывала ему целый ворох ярких впечатлений, Кеннард загружал всю команду по полной идеями, затеями и на ходу придуманными тренировками — и ни у кого не оставалось сил на то, чтобы переживать и скучать.

Это же… хорошо? Ну, он же не предал никого, ни Дурслей, ни бывшую банду Большого Дэ, ведь он же… он же никуда не делся от них? Он там, в Литтл Уингинге, всё по-прежнему. То есть, не по-настоящему он, конечно, а, как любит говорить Саммерс «технически» он, а на самом деле совсем даже дурацкий очкарик — хотя теперь как раз Джей очкарик, точнее, бывший очкарик, а тот, который там… интересно, Большой Дэ нормально видит? Или теперь носит очки? Потому что Джей их больше не носит.

Это произошло в самом-самом конце лета. Вообще-то, всё произошло из-за краски. Точнее, не совсем из-за краски, а потому что чёртов Уилсон ворвался в их с Кеннардом комнату как раз в тот момент, когда Джей обмакивал кисть в ведро с краской. А то ведро… Стоп, лучше с самого начала!

В самом конце лета команда Кеннарда вернулась в Святой Брутус и прямо на пороге дружно взвыла — в школе невыносимо воняло краской. Понятно, что ремонт в школе нужен и важен, но зачем использовать такую вонючую краску-то?! А ещё хуже стало, когда они поднялись на жилой этаж. Там краска не просто воняла — она ещё даже толком не высохла! Пайкс моментально прилип к подоконнику, а когда отлип — оставив чёткие отпечатки ладоней на серой краске — этими же руками заляпал дверь комнаты Кеннарда. На вопли и грохот примчался злой, как голодный аллигатор, мистер Айсберг — и тут же плохо стало всем. Пайкса отправили в медицинский кабинет — отмывать краску растворителем и «чтоб морду свою дурную чем-нибудь замотал, а то сейчас нанюхашься всякой химии и пойдёшь чертей зелёных ловить!» Саммерсу и Джонсону влетело за то, что пихали и пинали Пайкса вместо того, «чтоб изначально не подпускать к свежеокрашенным поверхностям!» Кеннарду поставили на вид, что «совершенно распустил своих лоботрясов за лето, хреновый ты командир, Брэдли!» Уилсон лишился очередной не вовремя вынутой книжки, а Джею влетело просто за компанию. Итогом разборок стали вооружённые швабрами и загнанные в общую учебную комнату Джонсон, Саммерс и Уилсон, деморализованный Кеннард, притихший Джей и ведро синей краски, «и чтоб ни пятнышка на двери в течение сорока минут!»

Красить кистью для Джея было дело новым, непривычным — немудрено, что он, пока Кеннард ожесточённо швырял свои вещи на полки в шкафу, успел два раза утопить кисть в ведре, заляпаться сам и заляпать пол и стены в коридоре. Словом, когда Кеннард запинал в шкаф последний ботинок, Джей и окружающее его пространство радовало глаз синими горошинами самых разнообразных очертаний.

Как же Уилсон тогда ржал! Он выбрался из учебной комнаты, выждав, когда мистер Айсберг уйдёт с этажа — в комнате Майкл и Йен как раз устроили рыцарский поединок на швабрах, а Уилсон же не дурак, под копья подставляться. К тому же, отнятую у него книгу мистер Айсберг отдал Кеннарду — Уилсон успел это заметить. А тут… Спешите видеть! Великий волшебник в синий горох! Уах-ха-ха!

Джей предсказуемо обиделся, Кеннард, тоже предсказуемо, присоединился к веселящемуся Уилсону — и в итоге в синий горох стало всё и вся. А потом Уилсон нечаянно толкнул Джея под руку — и старые очки в круглой оправе, перемотанной скотчем, булькнули в ведро с краской.

Мистер Айсберг на них даже не орал. Он их реально сначала приморозил взглядом к полу, а потом за уши — одновременно держал троих, настоящий профи! — отволок в медицинский кабинет. Потому что краска у них была везде — на лицах, на руках, в волосах, даже под одежду попало. И, как поведал им школьный медик, мистер Грегори Скайлз, эта дешёвая вонючая краска, если её вовремя не смыть, могла разъесть кожу не хуже кислоты.

От холодной воды и усиленного растирания глаза у Джея болели просто адски. А многострадальные очки так и утонули в ведре — мистер Айсберг отправил наёмных маляров устранять гороховое безобразие на жилом этаже, а те, естественно, и не подумали пошуровать в ведре на предмет упавших туда посторонних предметов.

Джея, с его беспрестанно слезящимися глазами-щёлочками, оставили переночевать в больничном кабинете — тут имелся просторный изолятор с довольно-таки удобными кроватями. Уилсон, к которому мистер Скайлз благоволил, как к потенциальному будущему коллеге, напросился составить Джею компанию. А Кеннард отправился спать в комнату Пайкса, которую тот делил с Уилсоном — ибо в собственной комнате Брэдли и Джея спать можно было только в скафандре. Ну, или хотя бы в противогазе.

Боль не давала Джею не то что уснуть — даже просто закрывать-открывать глаза было тягостно. Устроившийся на соседней кровати Пит (с новой толстой книжкой, выпрошенной из запасов школьного медика) понаблюдал некоторое время за мучениями Джея, наморщил лоб и выдал:

— Джей, а чего ты себе глаза не вылечишь — ты же волшебник?

Джей так удивился, что даже перестал пытаться моргать — вытаращился на Пита, открыв рот. А правда — чего это он? То есть, сначала, чего это прошлый Поттер — таскался в этих дебильных очках, слепой как крот, и даже не пытался избавиться от плохого зрения. Он что, не знал?

Не знал… что он волшебник?

НЕ ЗНАЛ?!

— И как мне это сделать, Пит? Я же ни разу не того… не доктор же!

— Ну-у-у… — Уилсон отбросил книжку, уселся на кровати по-турецки и принялся, по своему обыкновению, фонтанировать идеями. — Я, конечно, не знаю, как там у вас, у волшебников, принято, но вот всякие святые, например, лечили больных наложением рук! И молились при этом, конечно! Давай тоже, руки на глаза положи и скажи что-нибудь такое… заклинание какое-нибудь! Типа: «Прозрей!» Или там: «Орлиный взор!» Или ещё чего придумай! Огонёк же ты можешь делать!

— Сравнил, огонёк! А если я себе чего-нибудь ну… сломаю там в глазах?! Выжгу ко всем чертям и всё?!

— О, так я тебе помогу! Я тебе сейчас расскажу, как там в глазу всё устроено и ты ничего не поломаешь! — Всё, Уилсон оседлал любимого конька, теперь не заткнётся. — В общем, человеческий глаз устроен довольно сложно, но очень логично! Вот смотри: собственно глаз состоит из…

Джей накрыл глаза ладонями. Темнота под веками была тёплой и спокойной. Если бы ещё так не болело… Почему-то вдруг вспомнился Литтл Уингинг, школа Святого Грогория, задняя парта, которую обычно выбирал себе Джей — тогда ещё Дадли Дурсль. Была поздняя осень. Тучи обложили небо полностью, не оставив даже крошечного просвета — и от их свинцовой серости мир за школьными окнами был таким же беспросветно серым. Неимоверно хотелось спать, но голос училки ввинчивался в уши не хуже алмазного сверла — ни за что не заснёшь.

И вдруг в зазор между тучами пробился солнечный луч. Это было похоже на настоящее чудо: серые и чёрные деревья вдруг ожили, бурые листья превратились в сложенные грудами золотые монеты. Заискрились мелкие лужи на школьном дворе, блеснул серебром конфетный фантик. Джей в тот миг даже проснулся, помнится. Жаль, что солнечный луч быстро пропал, спрятавшись за очередной серой тучей.

— …А самое главное в глазу — это специальные клетки, понял, да, Джей? Они называются палочки и колбочки, они чувствуют свет! И вот они-то…

Палочки… Колбочки… Палочки… У того коротышки, мистера Дингла, была палочка. Он ею колдовал — заставил ребят сначала окаменеть, а потом всё забыть. Если бы он наставил свою палочку Джею на глаза и сказал «Орлиный взор!» — волшебство бы получилось? Джей представил, как бы это могло быть, даже умудрился припомнить в точности, как выглядел мистер Дингл и его палочка. А потом прижал ладони к глазам поплотнее и мысленно произнёс: «Орлиный взор!»

— Да чёрту ж в душу Питера-угодника и коленом ему в рыло! — заорал Уилсон, и, судя по звукам, свалился с кровати. — Это осточертеть как круто, Джей!

Джей осторожно отнял ладони от лица. Он по-прежнему держал глаза закрытыми, но под веками больше не щипало и не пекло. У него получилось?

— Охренеть! — Уилсон холодными пальцами прижал Джею веки, быстро ощупал лоб, нос, подёргал за ухо. — А если откроешь глаза, Джей? Вообще будут как фары у кадиллака?

Джей открыл глаза. По потолку больничной палаты скользнули два световых луча. И правда как фары. У кадиллака. Или у грузовой фуры.

— А стенку сможешь взглядом прожечь?! Или вот на, попробуй подожги! — Пит сунул Джею под нос какую-то скомканную бумажку. — Давай, Поттер, покажи класс!

Бумажка не подожглась, хотя Джей на неё старательно таращился целую минуту. А потом свет, выходивший лучами из его глаз, постепенно стал меркнуть, пока не погас окончательно.

— Охренеть… — Пит привалился к Джею плечом и подсунул себе под спину его подушку. — Ну ты чего, как? Ты нормально теперь видишь? Видишь, да? Сколько пальцев показываю?

— Ты мне какую-то хрень показываешь, а не пальцы, — Джей изловчился и выдернул свою подушку из-под тощей спины Уилсона. — Вали на свою кровать, я спать хочу.

Уилсон не обиделся и оперативно свалил — видать, тоже хотел уже лечь и заснуть после суматошного дня. Но всё равно не удержался и, что-то нацарапав на листе бумаги, вытянул руки по направлению к Джею. Света от ночника из коридора хватало еле-еле на то чтобы различать в комнате очертания предметов, но…

— Джей, видишь? Ты видишь это?

— Сам такой, — огрызнулся Джей и не смог удержаться от того, чтобы громко фыркнуть — всё-таки рисовал Пит здорово, как настоящий художник прямо. Но в этом тощем человечке с глазами-фарами Джей не уловил сходства с собой, вот ни капельки!

— Ты крутой волшебник, Джей, правду Энн сказала. Охренеть…

Наутро выяснилось, что очки Джею действительно больше не нужны. И ещё: его глаза перестали быть такими зелёными, как были у Поттера. Они потемнели, став чуточку похожими на серо-зелёные глаза его ма… его тёти, миссис Петуньи Дурсль.

Джей вспоминал всё это мельком, пока пристраивался на спортивных матах рядом с Уилсоном — ведь скоро придёт мистер Грейвз, и поторчать у стеночки не получится. Да и неохота бездельничать на уроках физкультуры в Святом Брутусе, если честно. Джею начало нравиться, каким ловким и гибким становилось его тело, как классно высоко прыгать и быстро бегать, а уж если мистер Грейвз разрешит ему в этом году заниматься со старшими — ух, будет круто! Они там такое выделывают, так скачут и вертятся в воздухе, что циркачи отдыхают! Вот бы ему разрешили так же…

Интересно, а можно наволшебничать чего-нибудь, чтобы реально летать? Как птица! Или хотя бы как подброшенный кверху мяч. Или как огонёк, во! Он же летает и крутится в воздухе! А если…

Додумать Джей не успел. Уилсон толкнул его в бок, скатываясь с матов и пряча книжку. Джей тоже торопливо поднялся. В зал вошли двое ассистентов мистера Грейвза, Джей ещё не запомнил толком, как их зовут. А следом…

Человека, вошедшего в спортивный зал школы Святого Брутуса, точно никто раньше не видел. О чём и свидетельствовал негромкий гул голосов — школьники недоумевали, спрашивали друг друга, теребили соседей. Мало-помалу все выстроились в не слишком ровную шеренгу и замолчали, разглядывая незнакомца.

— Здравствуйте, — негромко произнёс тот, внимательно всех разглядывая. — Мистер Грейвз немного приболел и меня пригласили провести у вас пару занятий, пока он не поправится. Меня зовут Римус Люпин.

Чем дальше шёл урок, тем больше Джея охватывало чувство неправильности происходящего. Он, конечно же, не думал столь сложными словами — просто его чуйка вопила, как резаная: «Засада! Что-то не то!» И дело было, вне всякого сомнения, в этом странном мистере Люпине.

Во-первых, после зычных команд и временами вырывающихся крепких словечек мистера Грейвза, тихий и вежливый голос мистера «учителя-на-замену» вызывал недоумение у большинства школяров. Его слушались, по привычке, намертво вбитой всем ученикам Святого Брутуса в их буйные головы — карцер очень здорово способствует быстрому усвоению школьных правил, знаете ли! Но кое-кто, из наиболее отвязных, уже начал огрызаться в ответ на все эти его: «Будьте добры» и «Пожалуйста». Во-вторых — и Джей был готов поклясться в этом! — у мистера Люпина были крайне необычные глаза. Светло-светло-карие, почти прозрачные, а когда ему на лицо падал отблеск лампы (в спортивном зале окна были высоко под потолком и к тому же узкие, будто смотровые щели, и поэтому лампы горели чуть ли не круглые сутки) — глаза мистера Люпина будто вспыхивали золотыми искрами.

Если бы в спортивном зале школы Святого Брутуса неожиданно появился настоящий Гарри Поттер, он бы сразу понял, что именно напоминают ему эти всполохи золота в глазах мистера Люпина. Да-да, ту недоброй памяти встречу с мистером Лапкой и его хозяйкой, миссис Фигг.

У них так же вспыхивали и отливали злой желтизной прищуренные глаза.

Но истинному Гарри Поттеру неоткуда было здесь взяться, да и если бы его сюда каким-то чудом перенесло — что бы он сделал? Разве что удрал бы поскорее — как это и произошло в тот день в Литтл Уингинге.

Джею некуда было удирать. В Святом Брутусе пропускать уроки дозволялось только если ты умер, или лежишь в лазарете, или заперт в карцере — других причин тут не признавали. Да и почему это он должен удирать? Подумаешь, какой-то мямля желтоглазый! Что он ему сделает?

Так Джей успокаивал себя, но ему становилось всё тяжелее сосредотачиваться на упражнениях — странный Люпин пристально следил за ним, безошибочно отыскивая Джея даже за чужими спинами.

Поэтому Джей, отбегав положенное число кругов вокруг зала, принял самый независимый вид и направился к турникам, где сейчас занимались ребята постарше.

— Пятнадцать! — выдохнул Кеннард (Джей прикусил себе щёку изнутри, чтобы не взвыть от самой чёрной зависти) и ловко приземлился на пол. — А, Джей! Видел, да? Я побил свой собственный рекорд! Пятнадцать! Ещё немного подкачаюсь и буду двадцать раз подтягиваться! Саммерсу тогда придётся слопать свой ботинок, ха-ха! Мы с ним поспорили. А то он…

— Брэдли, надо поговорить, — перебивать командира было, конечно же, очень невежливо и даже немного опасно — Кеннард мог за такое и по шее надавать — но Джей уже затылком чувствовал, как рыщет по залу непонятно-пристальный взгляд учителя. Прям как подлодку сонаром ловит, честное слово! Чего он к Джею пристал?!

Кеннарду не надо было ничего объяснять — чуйка командира их стаи могла дать фору интуиции любого в этой школе на сто очков вперёд. Он как-то по-хитрому изогнулся, пару раз подпрыгнул на месте, неуловимо двинул рукой — и Джей, сам не поняв как, очутился в тёмном углу между стойкой турника и кипой наваленных друг на друга спортивных матов.

— Он следит за мной, — в минуты опасности Джей умел не тормозить, по своему обыкновению, а шустро собирать мысли в кучу и облекать их в нужные слова. — Таращится, как сова. И у него глаза жёлтые.

— Думаешь, он из этих, как тот, в шляпе? — Кеннард моментально сообразил, о ком идёт речь.

— Не знаю. Мне просто не по себе. Чего ему надо?

— Выясним, — Кеннард хлопнул Джея по плечу, и тому моментально стало легче на душе. Командир разберётся, он самый крутой в этой школе! — Иди найди Пайкса, пора устроить охоту за сокровищами.

Джей радостно ухмыльнулься, а потом и вовсе расхохотался. Командир у них и в самом деле — голова! Охота за сокровищами — это самый весёлый способ устроить настоящий хаос на уроке, и никакой мистер Люпин не справится с оравой вечно голодных школьников, гоняющихся за шоколадками из бездонных карманов Пайкса. А Пайкса поймать невозможно, если тот сам не поддастся.

Оставшиеся от урока минуты мистер Люпин и два его временных ассистента носились по всему залу как ужаленные и орали до хрипоты, пытаясь добиться хотя бы видимости дисциплины — даже желтоглазый пару раз не промычал, а взрыкнул своё: «Пожалуйста!» Но если уж Кеннард велел Пайксу развлекаться, то Бен оттянется по полной, к гадалке не ходи. И стихийные драки из-за вброшенных в толпу шоколадок вскипали то в одном углу зала, то в другом, словно в стаю крикливых чаек скучающий моряк швырял хлебные корки, а потом наблюдал за птичьей сварой. Джей следовал за Пайксом по пятам, давясь от смеха — лучше любого цирка, просто блеск! В толпе мелькали Саммерс и Джонсон, раздающие тумаки особо ретивым — массовая драка стенка на стенку ни к чему, достаточно просто суматохи. Уилсон уже кому-то размазывал по царапинам коричневую жижу, остро пахнущую алкоголем. И где этот доктор-недоучка берёт такие отменные гадости?

Сирена, зовущая учеников на обед, прозвучала для Джея слаще, чем хор ангелов небесных. И он был уже почти рядом с дверью из зала — всё так же за спиной у взмокшего растрёпанного Пайкса. Ещё совсем чуть-чуть, пара шагов — и долгожданная свобода! Но…

— Мистер Поттер, — крепкие пальцы впились в плечо Джея с неумолимостью стальных зубьев волчьего капкана. — Задержитесь, пожалуйста, на несколько минут. Мне нужно у вас кое-что уточнить.

* * *

— Ну, чего он хотел от тебя?

— Джей, рассказывай давай!

— Джей!

— Поттер, ты чего тормозишь, рассказывай!

— Заткнулись все, — Кеннард внимательно посмотрел на бледного до синевы Джея и скомандовал: — Уилсон, накапай Джею своей химии. Пайкс, тащи моё одеяло тоже. Энн, готова?

— Да, — Энни привалилась к боку Джея, уже закутанного в два одеяла, и пристроила на коленях толстую тетрадь. — Я готова.

Уилсон молча протянул Джею крохотный стеклянный стаканчик с бесцветной жидкостью. Джей так же молча опрокинул содержимое себе в рот. Сразу всё, целиком. И задохнулся от ощущения взорвавшейся во рту бомбы. Или целой горсти перца. Того, который чёрным горошком… мама его любит добавлять в овощное рагу… мама… мама…

Из глаз Джея градом хлынули слёзы. Какое-то время он только шумно дышал и всхлипывал, не в силах выдавить из себя ни словечка. Команда Кеннарда, хоть и ёрзала от нетерпения (особенно Пайкс и братья Хэдсоны), но больше не торопила его. Видно же, что человеку совсем худо. Йен Саммерс отвёл глаза — он не выносил вида чьих-либо слёз, особенно если это плачет кто-то из своих. А Джей Поттер — он ведь уже совсем свой. И вообще его личный ученик в спортивной акробатике и в подлых приёмчиках уличных драк. «Даже когда грохался и расшибался в кровь, так не ревел, — Йен, не оборачиваясь, протянул руку и неловко похлопал Джея по плечу. — Что ему наговорил этот гад?»

То, что между Джеем и учителем на замену мистером Люпином произошёл только не очень долгий разговор, и этот мутный тип не бил его, и вообще не тронул Джея и пальцем, команда Кеннарда знала совершенно точно. Потому что здоровяк Джонсон усадил себе на плечи Дика МакКензи — как самого лёгкого — и Дик всё прекрасно разглядел через узкое окошко в самом верху двери, ведущей в подсобку для физруков. Вот только подслушать не удалось. Мистер Люпин говорил очень тихо, а ещё в коридоре сильно орали — там толпа неслась на обед в столовую.

— Он… — Джей наконец-то отдышался и перестал всхлипывать. — Он тоже… из этих…

— Ты ничего не забыл? Всё помнишь, что он тебе сказал? — Кеннарду не надо было объяснять, про каких «этих» толкует Джей, и почему так важно уточнить про сохранённую память. Джей кивнул, не отводя взгляда от спокойного лица командира. Даже дышать легче стало от вида Брэдли — ни чуточки не испуганного, а внимательного, собранного и немного хищного. Словно у охотника, выслеживающего добычу. — Тогда давай, говори всё в точности, не пропускай ни одного слова. Энн, записывай!

* * *

«Уважаемый директор Дамблдор! Я сделал всё, о чём вы просили. Гарри ничего не знает о мире магии и не помнит о том, что встречался с Дедалусом. Видимо, тот стихийный выброс, о котором упоминал Дедалус, сработал сродни Обливиэйту. Когда я начал расспрашивать мальчика о его родителях, его ответы прозвучали крайне скупо и отчуждённо. Очевидно, что его родственники не делились с ним никакими подробностями из прошлого. На вопрос о друзьях Гарри ответил, что друзей у него нет. Проверка тем артефактом, что вы мне дали с собой, подтвердила, что некая защита на нём есть, только понять природу этой защиты я не сумел. Надеюсь, вы разберётесь. Свои воспоминания и ваш артефакт прилагаю к письму. У меня, ввиду моих особых обстоятельств, больше нет возможности находиться рядом с Гарри, как бы мне этого ни хотелось. Он похож на Джеймса больше, чем я предполагал, но не отличается живостью ума и крайне недоверчив. Может быть, когда он отправится в Хогвартс, он научится быть более открытым, как полагаете?

С уважением, искренне ваш Римус Люпин.

P.S. Гарри не носит очки. Я поинтересовался, хорошо ли он видит, и Гарри сказал, что не очень, но в очках не нуждается. И шрам у него на лбу выглядит еле заметным. Впрочем, всё это вы сами увидите в моих воспоминаниях. Мне это показалось несколько странным, ведь в воспоминаниях Дедалуса очки были и шрам выглядел ярче. Засим прощаюсь. Берегите себя».

Если вы, драгоценные невольные и невидимые наблюдатели этой истории, полагаете, что данное письмо постигла та же участь, что и послание миссис Фигг — то есть тубус, похожий на архитекторский, и ревущее зелёное пламя в камине — то спешу вас разочаровать! Ведь в школе Святого Брутуса если и имелись камины, то только в самой старой части здания, построенной ещё при содействии досточтимого сэра Сэмюэля Поттфри. А в тренерской — так официально называли подсобку для учителей физкультуры — как и во всём современном учебном корпусе помещения обогревали батареи центрального отопления, работавшие от имеющейся при школе котельной. Однако… Вы готовы к новым чудесам? Хотя письму мистера Люпина и не суждено было отправиться в путь столь экзотическим способом, его тоже ожидало то, что никак не связано с Королевской почтой или срочной курьерской доставкой. Мистер Люпин, тщательно сложив и упаковав письмо в необычайно широкий конверт, свернул его в трубочку и пропихнул в узкую горловину кожаного мешочка с завязками из чёрной тесьмы. И что странно — мешочек при этом ни капли не увеличился в размерах! В тот же мешочек последовательно отправились маленький стеклянный флакон, заполненный будто бы серебристым дымом, и массивное кольцо-печатка, на миг блеснувшее золотом в свете потолочной лампы. А затем…

Затем мистер Люпин завязал на мешочке тесёмки и вынул из кармана перчатку. Да-да, обыкновенную мужскую кожаную перчатку, тёмно-бордовую, аккуратно прошитую толстой бордовой же нитью. Перчатка шевельнулась и повернулась лицевой стороной вверх. Мистер Люпин положил на перчаточную ладонь мешочек. Перчатка крепко обхватила мешочек всеми пальцами и… растворилась в воздухе.

Немного помедлив и задумчиво поразглядывав пустой письменный стол, мистер Люпин поднялся, дошёл до двери, выключил в тренерской свет и вышел в коридор, аккуратно притворив дверь за собой.

* * *

— Значит, сказал, что знал твоих родителей?

— Да.

— И что они умерли совсем не так, как рассказывали тебе дома?

— Ага.

— А не сказал, почему тебя раньше не навещал? И как в нашу школу попал? Сюда людей с улицы не берут, если что!

— Не, про это не говорил.

— А чего не спросил?

— Да я… Я не подумал даже.

— Эх…

По въедливости Дик МакКензи мог бы посоревноваться с самым дотошным полицейским следователем. Джей пересказал свой разговор с мистером Люпином три раза — сначала один, потом вместе с повторявшей его слова Энни, которая хотела проверить, всё ли правильно записала. И ещё раз — понукаемый уже Диком, постоянно останавливаясь и морща лоб в надежде вспомнить самые мелкие детали беседы. И чем больше они всей командой обсуждали мистера Люпина и его интерес к Джею, тем больше им всем становилось очевидным, что этот мистер Люпин и в самом деле странный до крайности.

— А палку он не доставал? — Пайкс снова что-то грыз, рассыпая по всей кровати Джея крошки. Вот же хомяк несчастный! — Тот, в колпаке, палкой махал, я помню, Энн про это читала!

— Не, — в очередной раз помотал головой Джей. Он устал от пережитого волнения, слёз и страха, а ещё он здорово проголодался. От обеденной перемены оставалось уже совсем мало, если они прямо сейчас не двинутся в столовую, то потом до ужина придётся страдать от голода.

Похоже, подобные мысли пришли в головы и остальных членов команды Кеннарда — все начали потихоньку подниматься, отряхиваться от налипших крошек и пушинок. Энни торопливо что-то дописывала в тетради, Саммерс помог Джею выпутаться из одеял и снова сочувственно похлопал его по плечу.

— Мои родители тоже умерли, — Йен говорил негромко, но Джей отчётливо слышал каждое его слово — привык уже вслушиваться, Саммерс вообще редко когда голос повышал. — У многих тут умерли. Так что… ты не один такой. И… ты держись давай. Ты же сам не умер. Просто думай про них иногда и всё. Им хватит.

Джей только кивнул. У него снова перехватило горло, а к глазам совсем близко подступили слёзы.

Ведь когда этот Люпин начал говорить про его родителей — не про его настоящих, конечно, а про родителей задохлика Поттера — Джей вдруг совершенно как наяву увидел маму и отца. И представил, что это не с Поттером такое случилось, а с ним, с бывшим Дадли Дурслем. И это его мама, Петунья Дурсль, умерла. И его отец, Вернон Дурсль, — тоже. И их просто больше нигде нет и никогда не будет. От этой мысли у Джея будто сердце проткнуло острой сосулькой и стало так больно везде. Он чуть не упал, потому что ноги сделались как ватные. Хорошо, что успел зацепиться рукой за край стола и устоял на ногах.

Мама… Его мама жива. И папа тоже. Пусть они больше не знают, что он теперь далеко, а рядом с ними мерзкая обезьяна Гарри Поттер. Пусть! Главное — они живые.

Это у Поттера родители умерли. Не у него!

А ему… ну, Поттеру… тоже так больно про родных думать?..

До столовой команда Кеннарда домчалась в рекордные сроки. И еду в себя все закидывали с такой скоростью, что в воздухе свистело. Дадли наелся, выпил два стакана сока подряд и наконец-то перестал ощущать противную ледышку в груди. Хватит трястись! Его родители живы. А этот Люпин…

— Бенджамин, — если уж Кеннард называл Пайкса его полным именем, значит, затевалось что-то крайне серьёзное, Джей это уже знал. — Дуй в лазарет. Пусть док тебе выпишет справку. И на уроки сегодня больше не ходи. Следи за Люпином. Если увидишь, что он уходит из школы — общий сбор.

— Я понял, Брэдли. Всё сделаю.

Зачем Пайксу следить за Люпином — Джей даже представить не мог. Разве что Кеннард хочет, чтобы Пайкс подсмотрел, есть ли у мистера «учителя-на-замену» волшебная палка? Пайкс всё разглядит, он тот ещё шпион и ловкач. Но для чего это нужно Кеннарду? И почему нужно отследить, уйдёт ли Люпин из школы?..

Ничего путного Джею в голову не пришло, да и не до этого ему было — сирена уже завывала, разгоняя школяров по классам, и до конца учебного дня было ещё так же далеко, как от Сарн Аббакса до Литтл Уингинга на своих двоих.

* * *

К вечеру Джей и думать забыл о мистере Люпине, своих переживаниях о родителях и волшебниках, к роду-племени которых он неожиданно оказался причастен. Казалось бы, учебный год едва начался, но учителя в Святом Брутусе совершенно не брали в расчёт недавно прошедшие каникулы и общую расслабленность учеников. На каждом уроке — а их здесь было гораздо больше, чем в обычной школе — Джея заставляли то вслух отвечать на каверзные вопросы, нещадно потроша собственные скудные познания, то вручали пачку листов с теми же проклятыми вопросами и вариантами ответов на них — и требовали пройти тест за какие-то жалкие минуты! Ещё и с секундомером над душой стояли! Джей зачастую не успевал даже просто прочитать и вникнуть в эти трижды клятые вопросы! Конечно, не только он так страдал. Если совсем уж правдиво, на Г.Дж.Поттера обращали внимания ровно столько, сколько и на остальных. Разве что мистер Роберт Айзенберг на своём уроке уделил Джею пару секунд сверх положенного, пронзив подозрительным взглядом. Но и ему пришлось вскоре отвлечься от пристального наблюдения за предполагаемым паранормалом — попробуй-ка вести натурный эксперимент в классе с парой десятков буйных школяров, ни за что не желающих соблюдать тишину и порядок! Проще утихомирить стаю диких гамадрилов, чем этих, спаси и сохрани, святой Георгий, детишек!

Словом, когда закончилось время, отведённое на самоподготовку, и сирена принялась разгонять школьников по спальням, Джей уже практически спал на ходу. Если бы Кеннард целенаправленным тычком не отправил Джея в умывальню, он бы рухнул на кровать прямо так — не почистив зубы и даже не раздевшись. Но нерях в команде Кеннарда не водилось — Джею пришлось-таки встряхнуться и шагать умываться. Прохладная вода немного прогнала усталость, но вместе с ясностью в мыслях, к сожалению, вернулись беспокойство и страх.

«За Поттером, то есть, за мной — следят. Уже второй припёрся. Что они хотят? Как узнали, что я здесь? На мне есть какой-то маячок? Или… они узнали это от родителей? Им же… они же их не тронули? А вдруг… А вдруг они их пытали?! Чёртов Поттер! Чёртов, чёртов, чёртов Поттер!»

Джей накрутил себя так, что у него затряслись руки. Таким, с дрожащими руками и снова сильно побледневшим, он вернулся в спальню — что, само собой, не ускользнуло от внимательного взгляда Брэдли Кеннарда.

— Джей… — начал говорить Кеннард, но торопливый стук в дверь прервал его на полуслове. Поскольку дверь была не заперта, повторный, ещё более торопливый стук заставил её отвориться. Пайкс влетел в комнату с такой скоростью, будто за ним гнались не просто, чтобы отобрать шоколадку, а, по меньшей мере, проломить голову.

— Брэдли! Джей! Я всё узнал!

Кеннард метнулся к двери, быстро выглянул в коридор — там было пусто и темно, горели только слабые дежурные лампы. Потом аккуратно притворил дверь и задвинул защёлку. Пайкс тем временем уже успел плюхнуться на кровать Джея и выудить из своего бездонного кармана упакованные в целлофан булочки — три штуки, по одной на каждого.

— Ну? — поторопил Пайкса взволнованный Джей, даже не обратив внимания на подсунутую ему прямо под руку булочку. — Что ты узнал?

Пайкс умел рассказывать, этого у него не отнимешь! По его рассказам можно было книжки сочинять. Или сценарии для крутых боевиков. Кеннард время от времени обрывал цветистые и слишком пространные описания ужасных опасностей, которым якобы подвергался хитромудрый Бенджамин Пайкс, пока шпионил за мистером Люпином, но и того, что Пайкс успевал рассказать, хватало, чтобы Джей поневоле проникся уважением к непревзойдённой ловкости их командного разведчика.

— Доку было скучно, а ещё он, вроде как, хлебнул что-то из своих медицинских запасов — ну, что у него ещё Уилсон не стащил, — хихикая и подмигивая, рассказывал Пайкс. — А тут я прихожу, весь такой больной и несчастный, и совсем не желающий быстро свалить из лазарета. И слушать его мне, конечно же, жуть как интересно. Так что док не затыкался целый час, пока я больного там изображал. Короче, нажаловался он мне, что мистера Грейвза, по-хорошему, надо было в Дорсет отправить, в нормальную больницу, а не заставлять с этим контуженным возиться честного школьного дока.

— Контуженным? — Кеннард сузил глаза и напрягся. — Чем это мистера Грейвза контузило, интересно? У нас тут вроде пока ничего не взрывалось.

— Ну, док так сказал. Что все эти… как их… все симптомы контузии, во! Глаза там в разные стороны, соображает туго и ходить не может. А этот Люпин, вроде как, родственник мистера Грейвза, как раз в гостях у него был, когда нашего физкультурника скрутило. Док сказал, что тут одно из двух — или они напились, пока встречу отмечали, и у мистера Грейвза этот случился… эх, Уилсон недавно рассказывал, я же помнил! Ну это, когда с головой беда!

— Удар? — Джей вспомнил, как ма… тётя рассказывала подружке по телефону про одну старую леди из их города — та как-то свалилась прямо в магазине и встать не могла. И глаза у неё тоже были в кучу! — Ин… инстулт, что ли…

— Инсульт, неучи, — фыркнул Кеннард. — Мозговой удар из-за тромба. Слушайте Уилсона внимательнее, а то красней тут за вас!

— Во-во! — обрадовался Пайкс. — Этот вот самый. Или что они подрались, и мистер Грейвз обо что-то головой приложился — вот тебе и контузия. И если бы этот Люпин не оказался тоже учителем, то полетел бы наш мистер Грейвз из школы как бабочка в торнадо — ему уже директор Хоффманн один выговор влепил. Ну, помнишь, Брэдли, когда Грейвз пьяным на урок припёрся? Так что не пришёл бы Грейвз на урок — и всё, прощай, Брутус! А тут всё по-тихому провернули, Хоффманну ничего не сказали, а наш Айсберг, он же старший препод, на один день Люпина типа нанял — на замену. У этого Люпина всё при себе было — дипломы там всякие. Док сам видел, потому что всё в лазарете и случилось — Грейвза туда Люпин притащил, и Айсберга туда же принесло, как на заказ.

Далее Пайкс рассказывал — с многочисленными отступлениями, описаниями и восхвалениями себя-неуловимого — как он рыскал по всей школе, выискивая мистера Люпина. Как нашёл-таки странного временного учителя в одной из подсобок неподалёку от спортзала. Пока мистер Люпин вёл уроки, Пайкс проник в эту подсобку и тщательно осмотрел там все его вещи — но ничего подозрительного не заметил. Само собой, Пайкс не полез в чемодан Люпина — ещё потом обвинят в воровстве! Но всё, что лежало в шкафу и на столе, обсмотрел внимательно и чуть ли не обнюхал. Вещи были самыми обыкновенными — куртка, ботинки, линялый шарф бордового цвета с тусклой жёлтой каймой. Потрёпанная книжка на столе оказалась не на английском — Пайкс по памяти накарябал название на листочке и Кеннард сказал, что это вроде как латынь. Никаких странных палок, нелепых шляп или ещё чего необычного Пайкс не нашёл, а когда подглядывал за Люпином во время перерывов, тот ничего особенного не делал — просто сидел за столом и листал свою книжку или лежал на узком жёстком диванчике у стены подсобки. Сходил на ужин, поговорил о чём-то с Айсбергом — подслушать Пайксу не удалось. Зато потом, когда преподаватели, кроме дежурных, отправились в свой, отдельно стоящий, жилой корпус, Пайксу улыбнулась удача. Он засёк, как Айсберг звонил из комнаты охранника на входе мистеру Уильямсу, их школьному водителю. И подслушал весь разговор, конечно же.

— Грейвз завтра вернётся, а Люпина Айсберг велел отвезти на станцию, — завершил своё повествование Пайкс и опрокинулся на спину, всем своим видом выражая крайнюю степень изнеможения. — Джей, я тут у тебя посплю, ладно? Не дойду до своей комнаты, так уста-а-ал…

— Устал он, — проворчал Кеннард и одним резким движением сбросил Пайкса с кровати на пол. Тот обиженно вскрикнул, но вполголоса, почти шёпотом — ночь за окном, не хватало ещё шумом привлечь к себе чьё-нибудь ненужное внимание. — Потом выспишься, Бен. Сейчас тебе придётся ещё побегать. Мне нужны Энни и Чез.

— Брэдли, ты соображаешь? — Пайкс резво вскочил на ноги, совсем забыв про свою практически непреодолимую усталость. — Ладно, к старшакам я, положим, пролезу, но к девчонкам в блок? Как? Я тебе не мышка и не птичка!

— А тебе и не надо к девчонками в блок, — Кеннард широко ухмыльнулся. — И к старшакам не надо. Сегодня среда. И сегодня дежурит Мэри Кью.

Пайкс расплылся в такой же широкой ухмылке. Джей, ничего не понимая, таращился то на Кеннарда, то на Пайкса. Сон у него как рукой сняло — судя по всему, затевается что-то глобальное, интересное и, возможно, даже опасное. А его возьмут? Или он пока слишком мало знает и умеет, по мнению командира?

— Джей, — Кеннард проследил, как за выбежавшим Пайксом тихо затворилась дверь, и снял колпак с ночника, чтобы в комнате стало посветлее. — Мне не нравится эта возня вокруг тебя. Ты — наш волшебник и мы все связаны клятвой. Надо понять, что происходит. Ты согласен?

Джей усиленно закивал — ему тоже надо понять, чего эти странные типы толкутся с ним рядом. И не навредили ли они ма… то есть, семье Дурслей. И да, он не просто так сам по себе волшебник, он в команде Кеннарда! Так что «да» сто раз — надо во всём разобраться. Только как Кеннард будет это делать? И у Джея тут появилось несколько вопросов — вроде Кеннард в нормальном настроении и сможет утолить любопытство Джея прямо сейчас?

— А почему Бену не надо будет залезать к старшакам и в блок к девчонкам? И кто такая эта Мэри Кью?

— О, я тебе сейчас расскажу! Мэри Кью — это наша училка. Точнее, она у самых старших преподаёт химию. Особенную химию… я тебе потом расскажу, Джей, это отдельный разговор. Так вот. Она совсем на своей химии сдвинутая. Про Марию Кюри слышал? Ну, она ещё радиацию открыла. Что, совсем не слышал? Чему тебя вообще учили в этой твоей деревне? Ладно, не куксись, здесь нормально учат, потом спокойно можно в колледж экзамены сдавать. В общем, на самом деле училку зовут мисс Зои Ламберт, но все её зовут мисс Мэри Кюри или просто Мэри Кью, потому что она как та учёная — вообще без тормозов. Химичит только так, ей волю дай — она бы жила в лаборатории. А лаборатория здесь, в Брутусе — высший класс. Военные потому что делали. Уилсон туда рвётся как хорёк в курятник, только нам пока рано — это в старших классах будет. А наша Энни у Мэри Кью в первых любимицах. И когда по ночам дежурит мисс Зои — а она почти всегда дежурит по средам и в какой-нибудь выходной — то она и все её любимчики ночью не спят, а торчат в лаборатории и что-нибудь химичат. А любимчиков у неё полно. Так что Пайкс по-тихому заберёт оттуда Энни и Чеза, никто и не заметит.

— А Чез — это кто?

— Он из старших. Так-то его зовут Оливер Джеймисон, и он… Слушай, Джей, а про Чезаре Борджиа ты тоже не слышал? Нет? Вообще ничего? Ну ты даёшь… Ты хоть одну книжку в жизни прочитал?

Джей насупился. Командир, конечно, может издеваться сколько хочет — он же реально очень умный и тесты сам пишет, за него не трудятся «умники». Но ведь Джей уже всё понял! И он будет учиться, вот будет! И книжки будет читать… хотя это ужас, конечно.

— Я на тебя всё-таки натравлю Дика или Хэдсонов, — безжалостный взгляд Кеннарда заставил Джея ощутить себя муравьём, на которого надвигается гигантский фермерский сапог, угрожая раздавить всмятку. — Энни слишком добрая, она тебе просто подсказывать будет и задачки за тебя решать. А вот Дик… Да, пускай Дик тобой займётся. Джей, физуху ты уже подтянул и Саммерс тобой доволен. Но быть тупым в моей команде не позволено никому, понял?

— Я понял, Брэдли, — Джей поднял голову и смело посмотрел Кеннарду в глаза. — Я всё понял и буду учиться.

— Будешь, — кивнул Кеннард. — Никуда не денешься. А то Дик тебе выест мозги через уши чайной ложкой. Чез — он потому Чез, что может сварганить из всякой хрени жуткую отраву. И её ни одна собака не унюхает. Был такой Чезаре Борджиа, жил в средние века в Италии — так он своих врагов только так травил и никто его не мог за руку поймать. Наш Чез ещё круче того средневекового типа, теперь понятно?

— Ага, — Джей призадумался на мгновение и восхищённо округлил глаза: — Ты хочешь отравить мистера Люпина?! А зачем?

— Не только мистера Люпина, — ухмылка Кеннарда стала донельзя зловещей, и Джей невольно поёжился, ощущая, как по спине бегут мурашки. — Травить придётся много кого, чтобы получилось правдоподобно. А зачем… Затем, Джей, что если человека хорошенько потравить, он много чего интересного может рассказать. Если, конечно, задавать правильные вопросы. Правильным способом и в правильном месте.

— И ты умеешь так, Брэдли? Ну… правильные вопросы задавать?

— Само собой, — Кеннард встрепенулся и уставился на дверь. В коридоре послышались тихие шаги, девчачий голосок придушенно ойкнул. — Ага, они идут. Ну что ж, приступим!

* * *

Учителя в Святом Брутусе питались отдельно от учеников, в большой столовке устраивались только дежурные и младшие кураторы, которых за учителей никто и не считал, да и не уважал особо — так, хамили чуть поменьше, чем префектам и друг другу. Поэтому запланированную суматоху и массовый исход преподавателей из столовой в лазарет наблюдала только команда Кеннарда — поодиночке и попарно занявшая все стратегически важные подоконники. Джей устроился рядом с Пайксом — Бен являлся неистощимым источником полезной информации и всегда был не против вывалить её в свободные уши. Так что про каждого пробегавшего мимо них учителя Джей узнал сразу много всякого-разного — вплоть до неких очень личных подробностей, от которых ощутил явственное потепление во вспыхнувших ушах. Ну реально, Пайкс временами берегов не видит! Ну вот зачем, скажите на милость, Джею знать про во-о-он того лысого старикашку, что он обожает долгие воспитательные беседы со старшими из девочек — и проводит их всегда за запертой дверью? И то, как Пайкс, выкладывая эту историю Джею на ухо, гримасничал и подмигивал, не оставляло сомнений, что беседы те были весьма… занимательными. Как киношки для взрослых, про которые миллион лет назад, ещё в Литтл Уингинге, любил трепаться Пирс Полкисс.

Да уж, теперь на этого старикашку Джей будет смотреть с той же самой гримасой, с которой пробежал мимо них очередной учитель — будто его вот-вот стошнит. Ой, а ведь этого мужика точно сейчас стошнит! Ф-фу-у-у!

— Что им Чез такое намешал?! — Бен чуть не свалился с подоконника, азартно вытягивая шею и разглядывая столпотворение в дверях лазарета. — Джей, он сказал, что подмешает? И куда?

— В чай, — Джей отодвинулся подальше от подпрыгивающего Пайкса, а то вместе сейчас полетят на пол. — Он что-то говорил… Что-то типа того, что в чае неплохо смотрятся красные ягодки.

— Красные ягодки? — Пайкс хлопнул себя по коленям и расхохотался. — Вот это Чез! На него точно теперь никто не подумает!

— Почему?

— Потому что есть тут у нас один… вон, видишь, в синем костюме? Это мистер Дрейк, библиотекарь. Он каждый отпуск мотается в какой-нибудь лес и привозит оттуда всякие листья, ягоды, в общем, кучу сена. И потом заваривает в учительской чай! Сам! Смекаешь? Всё рассказывает, как это полезно и вообще круто — пить такой чай! Теперь все на него подумают, понял, да? Типа, насобирал каких-то ягод ядовитых и чуть не отправил всех на свидание с ангелами! Ну, Чез, ну, голова!

Джей был абсолютно согласен с Пайксом — Чез ужасно умный. И Кеннард тоже. Это же Кеннард придумал, чтобы всех учителей разом вырубить, а не только одного Люпина. А где, кстати, этот самый Люпин? Он же пришёл на завтрак? Пайкс сказал, что мистер Уильямс с машиной будет ждать его во дворе как раз после завтрака. Так где Люпин-то?

Мистер «учитель-на-замену» выбрался из учительской столовки самым последним, Джей уже начал переживать, что тот вообще не пришёл на завтрак. И выглядел мистер Люпин получше остальных, хотя тоже периодически судорожно сглатывал и осторожно поглаживал живот. И в лазарет, что характерно, не побежал следом за всем педагогическим составом Святого Брутуса. Обвёл коридор малость расфокусированным взором и пошагал к лестнице, ведущей вниз — туда, где располагались спортивный зал и тренерские подсобки. Пайкс тут же подорвался за ним следом, на прощание хлопнув Джея по плечу. Сам Джей, не торопясь, слез с подоконника и завернул в маленький коридорчик по соседству — там пережидали «великий учительский исход» Кеннард и Саммерс. Командир кивнул Джею и прогулочным шагом удалился в направлении класса самоподготовки. А Джей и Йен, выждав ещё немного, отправились туда же, куда и мистер Люпин — в сторону спортивного зала.

Всё равно уроков сегодня не будет — Чез обещал полностью свободный от учёбы день. Так что никто и ничто не помешает Джею с Йеном от души оттянуться в пустом спортзале — тем более что Йен пообещал Джею научить его делать двойное заднее сальто. Круто!

* * *

Джей нервничал. Хотя все детали операции «Выведи колдуна на чистую воду» были тщательно разработаны самим Брэдли Кеннардом, и Джей внимательно слушал инструкции для каждого участника (в очередной раз поражаясь тому, какой у их команды продуманный и хитрый командир) — всё равно ему было тревожно. Ладно бы если с этим Люпином разговаривал сам Брэдли, или, на худой конец, Йен, а у них за плечами маячил бы здоровяк Джонсон! Они все такие крепкие ребята, ни одному колдуну их нипочём не заломать! Вот честно, Джей в это свято верил.

Но в том-то и дело, что задавать «правильные вопросы» мистеру Люпину предстояло Дику МакКензи и Энни. Насчёт Дика понятно — он въедливый и дотошный, любую запинку в разговоре уловит, запомнит и проанализирует, прямо как компьютер — Джей смотрел фильмы про такие умные компьютеры, хотя сам он на подаренном отцом компике только в игрушки резался — когда один, но чаще с Пирсом. И думать не думал тогда, что компьютеры ещё на что-то годятся, кроме стрелялок и гонок. Это он здесь, в Брутусе, стал намного умнее — потому что в команде все должны быть умными, так Брэдли сказал! Но что-то он отвлёкся.

Так вот, Дик должен был задать Люпину те самые «правильные вопросы». А Энни… Её Кеннард отправил вместе с Диком, чтобы мистер Люпин, по словам Брэдли, «расслабился и очаровался». Ведь Энни — девочка, а это автоматически снижает уровень опаски и недоверия. Потому что девочка же, да ещё маленькая, худенькая и в очках. Так-то Энни очков не носила, но у неё имелись окуляры — тоже круглые, похожие на те, что до недавнего времени таскал на носу сам Джей. Их Энни использовала, чтобы читать совсем мелкие буквы, а ещё надевала в лаборатории, если получалось там зависнуть ночью с мисс Мэри Кью — чтобы уберечь глаза, если из какой-нибудь пробирки вдруг брызнет едкая гадость. А ещё у Энни великолепная память. Она должна будет запомнить всё, что ответит Люпин на вопросы Дика, и, как только окажется от него подальше — немедленно всё записать. Той самой стенографией, ага. Чтобы точно никто, кроме неё, не прочитал.

«Умники» справятся, Брэдли в них был уверен, и Джею тоже не стоило бы сомневаться в их успехе, но… Он просто переживал.

Ведь Энни — она реально такая маленькая и худая. На полголовы ниже того задохлика, которым волею судьбы (или всё же чёртова Гарри Поттера?) стал Джей. У неё нет мускулов, вот вообще, тоненькие ручки и ножки. Сам Джей уже с некоторым удовольствием начал поглядывать на себя в зеркало — его-то мышцы крепли с каждым днём, сказывались постоянные тренировки. Жалко, что рост подкачал, но он же ещё вырастет, наверное? А вот Энни… Джей вздыхал, постоянно оглядывался на дверь спортзала и не всегда успевал уворачиваться от подзатыльников, которыми его щедро награждал сердитый Йен — за невнимательность.

— Да что ты таращишься на эту дверь? — уже по-настоящему вспылил Йен и отвесил Джею хорошего пинка. — Всё будет нормально! Пайкс и Кеннард следят! И Майки там рядом трётся! А ты давай сосредоточься уже, а то свернёшь себе шею! Давай ещё раз! Разбег, разворот, сальто назад! Пошёл!

Джей встряхнулся и отвернулся наконец-то от злополучной двери. В самом деле — хватит уже трястись на пустом месте. Всё у них получится. «Умники» зададут свои вопросы, а Брэдли и Майки не дадут их в обиду. И Пайкс начеку, если что — он позовёт на помощь старших. Того же Чеза, например. И Уилсон где-то там рядом, и братья Хэдсоны. Словом, вся команда бдит. И они с Йеном быстро добегут, куда надо, если вдруг их позовут. Хватит переживать. Время прыгать!

На этот раз у Джея получилось намного лучше, чем в предыдущие разы — когда он, не в силах правильно сгруппироваться, позорно валился на маты, словно куль с сеном. На короткое мгновение, когда его ноги и руки оторвались от пола, Джей почувствовал такой восторг и лёгкость, что почти что полетел. Честное слово! Даже ладонь защекотало — как перед тем, когда из неё появлялся огонёк. Но, само собой, взлететь выше положенного по законам физики у Джея не вышло — да этого и не требовалось. Всё равно он был по-настоящему счастлив и горд собой — у него получилось!

Именно в этот замечательный момент, когда Йен одобрительно улыбнулся и как раз собирался сказать Джею что-то, несомненно, хвалебное и приятное, дверь спортзала распахнулась настежь.

* * *

Римусу Люпину было плохо. И не просто плохо, а — тысяча извинений за грубость и экспрессию! — по-настоящему хреново. И только этим можно объяснить то, что мистер Римус Люпин, окончивший некогда Хогвартс с отличием и обладающий, помимо недюжинных познаний в магии, ещё некими специфическими умениями, и вообще крайне осторожный и осмотрительный человек — только его плохим самочувствием и можно объяснить потерю им той самой осторожности и осмотрительности.

Это было одно из самых неудачных дел, выполненных Римусом по поручению Альбуса Дамблдора. Начать с того, что достопамятный феникс, разыскав Люпина в некоем секретном и отлично защищённом месте, напрочь всю эту защиту разрушил. И, конечно же, рассекретил тайное убежище Римуса для всех, у кого имелись глаза и уши. Ведь только слепые и глухие в магической Британии не знали, что единственный на Острове феникс по имени Фоукс принадлежит директору Хогвартса. У Римуса имелась ещё пара мест, где можно было укрыться на время — но, увы, уже не настолько тайных и надёжных. Так что теперь, после выполнения задания, перед Римусом стояла почти невыполнимая задача по поиску нового места жительства — а почему невыполнимая, будет объяснено позднее, прошу, наберитесь терпения, невольные и благородные соучастники этой истории!

Это во-первых. А во-вторых — Римусу Люпину отчаянно не понравился Гарри Поттер. В этом мальчике всё было не так, как Римус представлял себе, хотя внешне он был почти полной копией своего отца, некогда очень близкого друга и дорогого сердцу Люпина человека — Джеймса Поттера. Гарри был таким же темноволосым, но если у Джеймса его непокорная шевелюра топорщилась забавно торчащими прядками во все стороны, то Гарри носил короткую стрижку. Настолько короткую, что ещё чуть-чуть — и он был бы совершенно лысым. Нельзя сказать, что это портило внешность Гарри — он был довольно симпатичным, как и Джеймс. Но видеть знакомые черты без привычно падающей на глаза чёлки Люпину было почти физически больно. И глаза… Гарри не носил очков — хотя в воспоминаниях Дедалуса Дингла, которые Римус посмотрел в Омуте Памяти перед тем, как отправится в школу Святого Брутуса, очки имелись. И такие же круглые, как у Джеймса. Но у Гарри Поттера, пришедшего на урок физкультуры, который вёл «учитель-на-замену» Римус Люпин, не было никаких очков. И Римус мог бы поклясться, что никакие очки мальчику и не нужны — он прекрасно ориентировался в зале, пока шёл урок, и ни разу не столкнулся с кем-то из других учеников, что было бы неизбежно, будь у мальчика плохое зрение. А потом, когда Римус задержал Гарри после занятия, чтобы задать ему несколько осторожных вопросов о недавних событиях, мальчик невнятно пробубнил, что очки у него есть и зрение неважное. Но он точно соврал.

Потому что у Гарри Поттера, по воле нерадивых опекунов оказавшегося далеко от хорошо защищённого, по мнению Альбуса Дамблдора, дома, были очень непростые глаза. Не такие ярко-зелёные, как описывал Дедалус. И совершенно лишённые какой бы то ни было наивности, присущей обычным детям.

Римусу Люпину серо-зелёные глаза Гарри Поттера напомнили о магловских полицейских и магловских же военных, с которыми он, к своему глубокому сожалению, имел не одну крайне неприятную встречу (и об этих деталях биографии Римуса Люпина будет непременно рассказано, но… чуточку позже!). Гарри изо всех сил притворялся обыкновенным десятилетним мальчиком, слегка туповатым и крайне неразговорчивым. Но внимательный и цепкий взгляд выдавал его с головой — пусть Римусу и удалось поймать его взгляд всего пару раз.

Да, Гарри с искренним недоумением отрицал, что знаком с человеком по имени Дедалус Дингл, про своих родителей сказал, что знает только их имена и то, что они погибли в автомобильной аварии, когда сам Гарри был ещё совсем маленьким. Когда Римус намекнул ему, что был знаком с его отцом и матерью, и они даже учились в одной школе — Гарри не проявил ни капли интереса. Просто кивнул и снова уставился на носы своих кроссовок, не задав Римусу ни единого вопроса.

Вот поэтому Римус и написал довольно сдержанное письмо Альбусу Дамблдору, рассчитывая поделиться своими наблюдениями и чувствами несколько позже — а именно, после того, как закончится полнолуние, что уже вот-вот должно было наступить.

Почему же это так важно — полнолуние и его наступление? И вот тут-то, драгоценные незримые слушатели, и настаёт время раскрыть некоторые секреты этого в высшей степени занимательного персонажа нашей, вне всякого сомнения, увлекательной и загадочной истории! Итак, вы готовы?

Римус Люпин был не только волшебником. Он был ещё и оборотнем.

Вы ведь уже привыкли к тому, что в этой истории про двух очень даже неординарных мальчишек всё время оживают самые невероятные легенды и мифы? Одной такой ожившей на ваших глазах легендой и является мистер Римус Люпин.

Когда придёт время — а оно непременно придёт, не сомневайтесь! — история жизни мистера Люпина будет вам поведана с той же самой цветистостью оборотов и множеством мелких деталей, что присущи вашему благодарному рассказчику, но пока… Ограничимся тем, что теперь вы знаете, какой необычный волшебник был отправлен в школу Святого Брутуса, чтобы выяснить, как там поживает Гарри Поттер и знает ли он о мире магии.

Да, Римус выяснил всё, что на данный момент волновало директора Хогвартса Альбуса Дамблдора. Гарри не знал про своих родителей (и не хотел узнавать, как выяснилось), не помнил встречу с Дедалусом Динглом и не напрягался при словах «магия», «волшебство» и «чудо» — хотя Римус умело ввернул эти слова в свою речь несколько раз. И да, на мальчике явственно чувствовалась магическая защита и чары сокрытия, которые подтвердило и кольцо-артефакт, выданное Римусу мистером Дамблдором — но какого рода эта защита, Римус, даже при том, что он некогда был круглым отличником и даже префектом своего факультета в Хогвартсе, определить не смог. Но защита имелась, и весьма прочная. Так что со стороны волшебников Гарри Поттеру ничего не грозило — ведь никто не знал, где этот мальчик находится, а Дедалус Дингл, Римус Люпин и Альбус Дамблдор дали обоюдную клятву об этом молчать.

Если бы в глазах Гарри промелькнул хотя бы намёк на интерес при упоминании Римусом его родителей! О, Римус бы из кожи вон вылез, но исхитрился бы рассказать Гарри про то, какими замечательными они были — Джеймс и Лили Поттеры! Его настоящие друзья, таких больше у него никогда не будет… Как жаль, что смерть забирает лучших — и не щадит тех, кто остаётся жить с грузом бесконечной скорби в душе по тем, кого уже не вернуть… Но не будем о грустном — ещё наступит момент поговорить об этом.

Гарри не заинтересовался. Хотя — и Римус мог поклясться в этом — мальчик всё-таки не остался совсем уж равнодушным к словам Люпина о родителях. В его слишком внимательных, неприятно сощуренных глазах даже блеснуло что-то, похожее на слёзы — когда Гарри, неловко попрощавшись, выходил из тренерской подсобки.

Может, он просто напуган? Ведь эта магловская школа ужасна…

Римус провёл ночь без сна, ворочаясь на неудобном узком диване. Ему так хотелось остаться рядом с Гарри подольше, разговорить мальчика, намекнуть, что он не одинок и ему есть на кого положиться. Однако полнолуние уже близилось, а, как нам всем известно из легенд и мифов, полнолуние — это именно то время, когда оборотни превращаются в зверей. И Римус, к сожалению, был не исключением. Он уже чувствовал, как внутри него просыпается страшное неуправляемое чудовище, несущее смерть всему живому, что окажется у него на пути — и не хотел причинить вред никому, даже этим кошмарным магловским подросткам, а уже тем паче — сыну Джеймса. Он должен был покинуть школу Святого Брутуса как можно быстрее.

Ранним утром следующего дня Римус Люпин навестил мистера Грейвза в школьном лазарете — чтобы убедиться, что последствия наложенного им мощного заклинания Конфундус уже прошли. Так и оказалось: мистер Грейвз ещё испытывал некоторую слабость, но был вполне здоров. Римус был волен покинуть школу хоть сию же минуту и отправиться в одно из оставшихся у него убежищ — ведь для волшебников, как мы уже убедились, дальние расстояния не играют особой роли. Однако следовало задержаться ещё ненадолго и отбыть из школы на машине, якобы до железнодорожной станции, а то внезапное исчезновение «родственника» мистера Грейвза могло спровоцировать ненужные толки среди маглов.

И Римус отправился на завтрак вместе с остальными учителями.

О, как же он потом проклинал это своё решение! Лучше бы он просто выпил воды из-под крана и спокойно дождался водителя с машиной во дворе школы!

Завтрак был вполне хорош — тосты, омлет, каши на выбор, сосиски и бекон. Римус всегда отличался отменным аппетитом (ведь, как уже убедился Джей, волшебство способно сжигать даже обильную еду без остатка). Тем более, в преддверии полнолуния, подкрепиться для Римуса отнюдь не было лишним. И он воздал должное мастерству школьных поваров. От сытости и проведённой без сна ночи его разморило. Этим, а ещё испытанным разочарованием в сыне Джеймса Поттера, и можно объяснить потерянные Римусом Люпином бдительность и осторожность.

Когда тот человек в синем костюме — кажется, школьный библиотекарь, — принялся разливать по чашкам собственноручно заваренный чай, Римус только отметил, что пахнет довольно приятно. И даже не насторожился, разглядев в стеклянном заварочном чайнике какие-то красные ягодки. Ну что такого обычные маглы могут добавить в чай, что оказалось бы опасным для волшебника? Особенно — для оборотня! Не так ли? И Римус без всякой опаски от души глотнул из чашки душистого напитка.

Чувство непоправимой ошибки охватило его в тот миг, когда соседи по столу принялись судорожно кашлять и прижимать ко рту кто салфетку, кто носовой платок. А когда учителя начали выбегать из столовой, продолжая всё так же кашлять и сдерживать рвотные позывы, Римус наконец-то догадался схватить заварочный чайник и заглянуть внутрь. О, нет! Ну как он мог так оплошать? Эти красные ягодки, казавшиеся абсолютно безопасными — это же ягоды падуба! Почему он не учуял их характерный запах, ведь острый нюх оборотня никогда его прежде не подводил? Наверное, дело в том, что кроме злополучного падуба в чайник было напихано столько всего с не менее резкими запахами — и трав, и других ягод… Как же так ему не повезло?!

Организм волшебника — и оборотня к тому же — оказался устойчивее к отраве, чем у обычных людей. Римус не побежал следом за остальными в лазарет, а поспешил в ту самую тренерскую подсобку, где провёл ночь. Он точно помнил, что в кармане куртки у него имеется невзрачный камешек, который несведующие приняли бы за обычный комок грязи — но на самом деле это был безоар, универсальное противоядие от большинства простых ядов. Римус таскал его с собой по привычке, оставшейся ещё со школьных времён — ведь тогда главным врагом его друзей и его самого был один школьник, весьма сведущий в ядовитых зельях. Давным-давно Римус уже не пересекался с этим бывшим сокурсником, хотя кое-что знал о его судьбе — не самой приглядной, надо сказать. Надо же, пригодилась подзабытая привычка!

Однако добраться до вожделенного противоядия Римус сумел не сразу.

Его задержали — буквально в двух шагах от заветной двери тренерской подсобки.

— Мистер Люпин! Простите, пожалуйста, вы не уделите нам немножко времени?

Окликнувший Римуса мальчик был чем-то неуловимо похож на ещё одного школьного друга Люпина. Погибшего друга. Это неявное сходство, вкупе с плохим самочувствием, недосыпом и слишком тусклым светом в школьном коридоре породили в Римусе чувство некоей нереальности происходящего — он будто бы оказался в ночном кошмаре, в котором призраки прошлого оживают. А ещё… За спиной мальчика переминалась с ноги на ногу девочка — невысокая, с тусклыми волосами, собранными в два тощих хвостика. И в очках.

— Миртл? — потрясённо прошептал Римус. — Питер? Что вы тут…

— Я Дик, мистер Люпин. Дик МакКензи. А это Энни Ковентри. Вы вчера у нас проводили урок, — мальчик подошёл ближе, и Римус понял, что сходство с мёртвым другом ему почудилось. Разве что нос у этого Дика был таким же острым, как у Питера. А в остальном — ничего общего. Какое облегчение… А то уж Римус решил было, что ему явились призраки.

— Да, мистер МакКензи, слушаю вас.

— Мистер Люпин, — в беседу вступила девочка, и её голос был ни чуточки не похож на голос той Миртл, про которую Римус вспомнил при виде этой школьницы. Слава Мерлину! — Мы нечаянно узнали, что вы… — девочка замялась и кинула умоляющий взгляд на своего товарища.

— Мы узнали, что вы знакомы с Джеем, то есть, с Гарри Джеймсом Поттером из класса «А-бис», — Дик тут же понятливо перехватил инициативу в беседе. — А можете нам кое-что сказать про него?

— Что вас интересует? — проклятые ягоды падуба продолжали туманить его сознание, и Римус ничего так не хотел, как добраться уже скорее до противоядия и скинуть с себя ядовитый морок. Как же ему мешали эти доставучие магловские дети! Отправить бы их куда подальше, предварительно заткнув рты прекрасным заклинанием Силенцио! Но, увы… Волшебная палочка лежала в зачарованном чемодане, а чемодан прятался в шкафу за дверью тренерской — путь к которой преграждали два несносных подростка. Почему они никак не оставят его в покое? Что там они хотят знать?

Когда, уже проглотив безоар и быстро собрав свои немудрящие пожитки, Римус Люпин ждал возле школьных ворот обещанную машину до станции, он всё пытался и никак не мог дословно воссоздать в памяти состоявшийся между ним и теми детьми разговор. Вроде бы они не спрашивали ничего такого… что-то про родителей Гарри, про его бабушек и дедушек, ещё какие-то незначительные мелочи. А, точно! Девочка, очень мило покраснев, почти шёпотом поинтересовалась у Римуса, правда ли, что родители Гарри Поттера были богатыми. Да уж, девушки похожи во всех мирах — что в магическом, что в магловском. Мечтают о богатых женихах, ха! Римус припомнил, что еле удержался, чтобы не обломать все меркантильные мечты этой малявки одним жестоким ударом. А он мог бы! Ведь Гарри Поттер не задержится в этой Мордредовой магловской школе — его, сына Джеймса и Лили Поттеров, Мальчика-Который-Выжил, ждёт великолепный и блистательный Хогвартс! А эта клоака и все имеющиеся здесь глупые малявки могут идти лесом. Запретным.

Ох, он же, кажется, не наговорил лишнего? Не упоминал магию, нет?

Римус совсем бы извёлся, занимаясь самокопанием, но, на его счастье, подъехал мистер Уильямс на служебной машине и посигналил, чтобы мистер «учитель-на-замену» поторопился — поезда через Сарн Аббакс ходили не так уж часто, а ехать до станции им предстоит долго.

В дороге же Римусу было не до анализа того глупого и не очень долгого разговора с магловскими детьми — мистер Уильямс нынче утром пропустил завтрак и теперь жаждал узнать все пикантные подробности об эпохальном отравлении всего педсостава Святого Брутуса разом.

* * *

Джей уже был наслышан о том, что Дик МакКензи мечтает стать частным детективом. Или врачом-психиатром. Или, на худой конец, работать в Скотланд-Ярде, раскручивать всякие хитроумные преступные схемы и ловить преступников. Желательно, до того, как эти преступники совершат свои злодейские дела. Недаром же даже в приснопамятной беседе с мистером Динглом (о которой никто не помнил, но умница Энни сумела заполнить этот досадный пробел в их командной памяти своей стенограммой) Дик расспрашивал о волшебных путешествиях во времени! Потому что, подумайте сами, как это круто и здорово — вызнать про преступление, а потом прыгнуть в прошлое и всё предотвратить! А насчёт психиатрии — так ведь кучу преступлений совершают разные психи, это факт. И хороший психиатр запросто может выудить из сумасшедших мозгов нужную информацию. И тоже — предотвратить преступление! Словом, Дик пока что колебался, кем он точно станет в будущем, но нужные навыки начал отрабатывать уже сейчас.

И ещё он был совершенно уверен, что любому детективу, или врачу, или даже полицейскому следователю нипочём не обойтись без толкового помощника. В свои помощники Дик МакКензи прочил Энни — с её прекрасной памятью, острым умом и умением стенографировать. Джею даже стало малость обидно и завидно, что Дик практически уверен в их совместной будущей работе с мисс Ковентри, тем более, что Энни этого не отрицала напрямую. Но и не соглашалась безоговорочно — к тайной радости Джея. Ведь Энни… Она же так хорошо улыбалась, когда видела магический огонёк, и сказала как-то: «Ты добрый волшебник, Джей». Джей пока не думал про всякие взрослые дела, типа там влюбиться в кого-то или вообще жениться — хотя, что в старой компании в Святом Грогории, что здесь, в команде Кеннарда подобные разговоры между мальчишками велись довольно часто, а сам командир — по сведениям от вездесущего Пайкса — уже даже с кем-то целовался! Но… Просто Энни — она хорошая. И Джею хотелось бы снова услышать от неё что-то вроде тех слов. И улыбка у неё очень, вот просто очень хорошая…

Но ладно, это так, лирическое отступление — просто, чтобы почтенным незримым соучастникам этой истории стало понятно, почему Дик МакКензи был выбран Брэдли Кеннардом для задавания «правильных вопросов» предполагаемому колдуну мистеру Люпину. А теперь настало время озвучить рассказ самого Дика и его напарницы Энни — ведь они уже вбежали в спортзал, в следом за ними явились и остальные члены команды Кеннарда.

— Ему хорошо так по мозгам дало от Чезовых ягодок, — Дик не мог усидеть на месте, пересказывая беседу с учителем в самых мельчайших деталях, и потому возбуждённо подпрыгивал, вертелся во все стороны и даже совершал короткие перебежки между ребятами. — Язык малость заплетался, а ещё он то сразу отвечал на вопрос, даже не задумываясь, а то зависал и таращился, как будто забыл, как слова произносить! Энни сейчас всё допишет, и мы с ней вам целый спектакль покажем! Энн! Ты там как, готова?

— Ага, — Энни нарисовала в тетради последнюю закорючку. Джей сидел на спортивном мате рядом с ней и потому видел, как она быстро строчит эту свою «стенографию». Выглядело круто, прямо натуральное волшебство! И никому ничегошеньки не понятно — ну, кроме самой Энни, конечно.

— Тогда давай, читай, а я буду показывать мистера Люпина.

Дик не соврал — получился самый настоящий спектакль. Энни с выражением читала заданные ими вопросы, а Дик изображал Люпина — как тот морщился, заторможенно отвечал, или наоборот, кидал резкие фразы, словно раз за разом пытался прервать этот ненужный ему разговор. А потом началось самое интересное.

— Дик спрашивает, — Энни даже голос немного понизила, чтобы было похоже на МакКензи: — «Вы учились вместе с мистером Грейвзом, да? В Сандхерсте?»

— Слыхали, да? — Дик аж подпрыгнул от восторга. — Ты мне не говорил про это спрашивать, Брэдли, меня будто осенило, во как! Само на язык прыгнуло! А мы же все в курсе…

— Что ни в каком Сандхерсте Грейвз не учился, — договорил за Дика Брэдли и одобрительно кивнул. — Старина Грейвз всю жизнь пахал спортивным инструктором в военной части на границе с Ирландией. И его однажды подстрелили, когда были беспорядки в Ольстере. Для службы Грейвз больше не годился и уже готовился загибаться на пенсии. Но он какой-то старый знакомый Хоффманна, тот подсуетился и после госпиталя Грейвза перевели сюда, в Брутус. Типа, после парней из ИРА здешние хулиганы-малолетки Грейвзу на один зуб, ха-ха!

Рассмеялись все. Мистера Грейвза слушались, потому что он был толковым и хорошо объяснял про всякие упражнения и силовые приёмы. И, конечно же, мог всё это показать — ну, разве что кроме самых заковыристых акробатических трюков. Всё-таки он уже не такой молодой. Но чтобы бояться его — такого не было и в помине.

— Ага, так вот, я, значит, загнул про Сандхерст, а этот Люпин мне и говорит… Читай, Энни!

— «Нет, мистер МакКензи, я учился в Хог… я учился в другом месте. Не там, где мистер Грейвз», — прочитала Энни.

Дик, улыбаясь, обвёл всех сияющим взглядом. Джей пока что не понял, чему это Дик так обрадовался, да и Йен с Майки тоже таращились на МакКензи с недоумением. А вот Брэдли, Пайкс, Уилсон и братья Хэдсоны с лёту поняли, в чём самый смак оговорки Люпина, и расплылись в похожих широких ухмылках.

— Ну же, Джей, напряги мозги, — Пайкс ткнул Джея в бок локтем, да ещё так больно, что Джей чуть не заорал. — Ты же ничего не забыл и всё помнишь! А мы все забыли, но потом Энни нам прочитала! Ну же, вспоминай, как тот мистер в шляпе рассказывал про волшебников! Вспомнил? Про их школу, ну?

«Хогвартс!» — осенило Джея, и он тут же повторил это чудно́е название вслух. Ребята вокруг загалдели и зашумели, повторяя название волшебной школы на все лады. Да уж, вот это прокол случился у мистера Люпина…

— А теперь самое главное! — перекрикивая шум, возвестил Дик, и все притихли, снова обращаясь в слух. — Читай, Энни!

— «Мистер Люпин, — Энни не понизила голос, и Джей понял, что этот вопрос задала учителю она сама. — Скажите, а это правда, что родители Гарри были очень богатыми?»

Джей вспомнил, что Брэдли, когда обсуждал список вопросов для Люпина вместе с Пайксом и Энни нынче ночью, особенно напирал на то, что надо выяснить про финансовое положение Г.Дж.Поттера — вдруг мистер «учитель-на-замену» в курсе? Сам Джей, не вмешиваясь в разговор более умных друзей, мысленно усмехнулся. Будь Поттер из богачей, разве за него не платили бы побольше денег? А так — всего-то пособие из социальной службы, не покрывавшее и десятой доли расходов семьи Дурслей на содержание племянника. Джей ведь сам видел те таблицы, которые для мистера Айсберга составили ро… то есть, дядя и тётя. Как же, богатенький Поттер! Звучит как неудачная шутка. Интересно послушать, что же ответил Люпин на вопрос про предполагаемое богатство Поттеров?

Дик выдержал эффектную паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием, и кивнул Энни, чтобы та продолжила чтение.

— «Да, — низким голосом, тщательно подражая глуховатому баритону Люпина, медленно прочла Энни. — Род Поттеров весьма состоятелен, мисс. И Гарри Поттер, когда вырастет, унаследует много денег».

В полной тишине Дик скорчил кислую и презрительную гримасу — словно унюхал какой-то противный запашок. А Энни, поглядев на МакКензи, быстро-быстро закивала.

— Именно так он на меня и посмотрел, когда это сказал, — вздохнула Энни. — Мне даже показалось, что… что он мне сейчас язык покажет, как маленький. Словно… словно хотел намекнуть, что Джей — богатый мальчик, ну, в будущем, но такой, как я, ловить нечего.

До Джея не сразу дошло, про что толкует Энни, но когда он понял… Он вскочил на ноги и так сильно сжал кулаки, что ногти больно впились в ладони. Только Джею было наплевать. У него всё внутри буквально полыхало от злости.

— Да как он!.. Да как этот гад!.. Он просто гад, вот и всё! Энни, это неправда! Ты… я… Это неправда, понятно?! Он просто гад и всё!

Знакомый жар пёк затылок Джея, и казалось, что ему на плечи падают тяжёлые горячие капли. Лампы под потолком спортивного зала потускнели и принялись мигать, будто вот-вот перегорят. Жалобно хрупнуло стекло в одном из узких окон. А ребята вокруг вдруг принялись сгибаться к самому полу, словно на них давила невидимая каменная плита.

— Джей… — Кеннард на полусогнутых ногах сумел подобраться к Джею вплотную и ухватил его за руку. Поморщился — видно, горячими у Джея стали и руки, не только голова — но пальцы не разжал. Наоборот, схватил ладонь Джея ещё крепче и сжал изо всех сил. — Джей, дыши. Просто дыши медленно и всё, ладно? Давай, я буду считать. Раз… два… три...

Джей послушался. Злость внутри него затихала, будто сворачивалась в клубок. Стёкла в окнах больше не дребезжали и лампы горели так же ярко, как прежде. Жар в затылке и ладонях постепенно угасал, но Джею казалось, что если он что-то не сделает — вот прямо сейчас! — то этот жар не пропадёт просто так, а что-нибудь всё-таки сожжёт. Например, выжжет у него на голове проплешину. Или обожжёт уши.

И тогда Джей представил, как этот странный — несомненно, волшебный! — жар собирается в комок. Вроде снежка. Или того огонька, что Джей умел выпускать из ладони. Только это вовсе не тёплый и ласковый огонёк, а… а… маленькая шаровая молния, вот! И эта молния вылетает у него из головы и летит прямо к этому гадскому Люпину! Чтобы шарахнуть его по башке! И ещё раз — по заднице! И чтобы он больше никогда, никогда-никогда в жизни даже близко не подошёл к Джею! И к Энни! Никогда-никогда-никогда!

Жар исчез так внезапно, что Джею показалось, будто ему на голову выплеснули ковшик холодной воды. Как тогда, ещё дома, сделал гадский Поттер — целую кастрюлю воды ему на голову опрокинул, обезьяна очкастая! Команда Кеннарда выпрямлялась, ощупывала себя и вовсю глазела на своего волшебника — но в устремлённых на него взглядах Джей не увидел страха.

Совсем.

На него смотрели с восхищением, а Йен Саммерс даже показал сразу два задранных кверху больших пальца. И широко улыбнулся.

— Осточертеть просто, какой у нас крутой волшебник в команде, — первым окончательно отмер неугомонный Пайкс и тут же полез к Джею поближе. — Ты как это сделал, а? Можешь рассказать? А ты теперь есть не хочешь, а? Хочешь шоколадку?

Джей хотел, и даже очень. Впрочем, шоколада хотели все — ещё бы, столько волнений с самого утра! А обед там ещё нескоро, да?

Словно в ответ на коллективные мысли о еде, взвыла сирена. Пусть уроков сегодня и не было, но столовая трудилась исправно — поваров-то никто не поил «чаем с ягодками». Команда Кеннарда рванула из спортивного зала на такой скорости, что, вне всякого сомнения, побила какой-нибудь из мировых рекордов — ну, из прошлых времён, так точно. Нормальным шагом из зала вышли только двое — предварительно сложив в кучу разъехавшиеся спортивные маты и дисциплинированно закрыв за собой дверь.

Какое-то время они просто шагали рядом — молча. И Джей уже собрал мысли в кучу, чтобы задать Брэдли первый из обуревавшей его сотни вопросов, как Кеннард заговорил сам.

— Теперь ты понял, Джей, почему волшебники тебя никак не оставят в покое? Ты у нас, оказывается, из богатой семьи… Вот они и пасут тебя. Чтобы не сбежал куда подальше. Ты же это понял, да?

Джей подумал — как раз они успели пройти ещё с десяток шагов — и кивнул. Да, теперь всё стало понятно. Всякие там разговоры про то, что он герой, что этот мистер Люпин знал его родителей, и прочая лабуда — это просто ширма. Как дымовая завеса. Всё намного проще — у родителей дурика Поттера было много денег, и их грохнули. А его самого — не смогли. Наверное, не знали, где искать — Дурсли же не общались с Поттерами, вообще никак, а Гарри к ним на Тисовую просто подкинули.

А теперь волшебники прознали, где находится младший Поттер. И пасут. Как Кеннард правильно сказал — чтобы не сбежал. А то как деньги-то забрать — без наследника?

— Чёрт… — жизнь в Святом Брутусе, которая уже начала жутко нравиться Джею — ведь здесь у него самая крутая команда в мире! — внезапно осложнилась. И стало даже немного страшно. Ведь он теперь знал, что волшебники могут здорово навредить не-волшебникам. Даже он сам — он же тоже чуть не покалечил ребят, хорошо, что Кеннард понял, как этот приступ жара останавливать.

Брэдли Кеннард по праву считался самым крутым командиром самой крутой команды в школе Святого Брутуса. Потому что он моментально понимал, если кого-то из его ребят охватывает тревога. И никогда не оставлял даже самые мелкие проблемы без своего внимания и в последующем — решения.

— Не бойся, — рука у Кеннарда была горячей, и Джей с внезапно накатившим стыдом подумал, что Брэдли наверняка обжёгся — ну, когда его хватал и успокаивал. Но командир даже не морщится… какой он, всё-таки сильный! — Тот, в шляпе, сказал, что тебя заберут в волшебную школу после одиннадцати лет. У нас есть ещё почти целый год, Джей. Мы будем тренироваться. Все вместе. И ты ещё покажешь этим волшебникам, ясно? Ты не один, Джей. Понял?

— Хей, команда Кеннарда! — негромко произнёс Джей и наконец-то смог вдохнуть полной грудью. — Да, Брэдли. Я понял. Я не один. И я им всем покажу… обещаю!

* * *

Забегая несколько вперёд, хочу сказать вам, любезные и терпеливые соратники мои в этом волшебном и уже довольно-таки опасном путешествии, — Брэдли Кеннард, в силу своего своеобразного жизненного опыта (о коем я непременно вам поведаю в дальнейшем!), не совсем правильно распознал мотивы волшебников, что следили за Джеем Поттером. Вне всякого сомнения, корыстные интересы присущи практически всем людям в подлунном мире — и волшебники не составляют исключения, но… Смею вас заверить, Альбус Дамблдор, Римус Люпин и Дедалус Дингл, давшие клятву хранить нынешнее местоположение Гарри Поттера в тайне, совершенно не преследовали корыстных целей и даже не помышляли о богатствах рода Поттеров. О, нет! Этих троих магов волновало совсем другое — и вы обязательно скоро узнаете, что именно.

А ещё вы узнаете, почему Римус Люпин не добрался до Лондона в том поезде, на который его благополучно проводил мистер Уильямс, и что увидел в воспоминаниях оборотня-мага директор волшебной школы Хогвартс, и как именно Дадли Дурсль сумел защитить себя и свою семью от неких магических тварей, сам при этом вовсе не являясь колдуном, и… Словом, вас ждёт просто масса интересного и интригующего — так что, продолжим путешествовать вместе?

Итак! Прежде чем страницы этой истории начнут перелистываться быстрее, и нашему нетерпеливому взору будут представать только самые яркие события — оставляя детальное описание будничного и обыденного в тени — следует как можно подробнее рассмотреть два значимых события. Одно из них, трагичное и в чём-то до ужаса нелепое, на самом деле является начальным этапом становления Второго Короля. Вы же помните, драгоценные соратники мои в этом путешествии, как называется сама история? Да, именно так — это история про Джокера. И объединёнными усилиями судьбы и магии тут разыгрывается самая настоящая партия в покер! Вот только вместо карт — живые люди и их непростые жизненные коллизии… Однако же, довольно философских отступлений и невольных подсказок! Нам предстоит не просто окунуться в события с головой, но и опознать тех самых Королей — что вкупе с Джокером сумеют образовать сильнейший расклад в игре и безусловно победить! Итак…

Римус Люпин страдал. К чести его, делал он это молча и совершенно незаметно для окружающих. И уж тем более страданий мистера Люпина не замечал его назойливый спутник — штатный водитель школьного автотранспорта мистер Перри Уильямс. Надо сказать, что мистер Уильямс был от природы человеком общительным и любопытным. Он обожал слушать сплетни, строить многочисленные теории заговоров на их основе, злорадствовать над неудачами тех, кто ему не нравился, и вплетать в беседы истории из собственной жизни. Служба в военизированной школе Святого Брутуса не баловала мистера Уильямса хорошими собеседниками — почти все, кто там работал, были или действующими кадровыми офицерами, или войсковыми отставниками, а это, как известно, накладывает свой отпечаток на личности людей, делая их менее доверчивыми и не склонными к досужей болтовне. А ещё несколько более прямолинейными и грубоватыми, чем это принято в обществе. Так что мягкого и вежливого Люпина мистер Уильямс воспринял как дар небес за его долготерпение в среде откровенных солдафонов, и моментально втянул его в оживлённый разговор. Точнее, в затяжной монолог, в котором от Люпина требовалось только время от времени кивать и согласно хмыкать. Вытянув из безропотного «учителя-на-замену» все подробности скандального чаепития нынешним утром, мистер Уильямс тут же принялся строить предположения, кто из учителей или учеников Святого Брутуса мог учинить подобную диверсию, попутно вываливая на Люпина горы всяческих сплетен и слухов про этих самых учителей и их подопечных.

Вот уж кто бы точно обошёлся без этой информации, так это Римус Люпин! Ну для чего, скажите, волшебнику и оборотню знать о том, что директор Хоффманн в последнее время частенько благоухает дорогим коньяком и тем же самым коньяком попахивает от его любимчика и дальнего родственника, учителя математики Марка Эллиота? Или что мистер Роберт Айзенберг в очередной раз выиграл какой-то престижный конкурс среди преподавателей истории и политологии, и целых три его статьи напечатали в летнем альманахе Королевского Исторического Общества? Или… да великий же Мерлин! Сколько можно болтать, не закрывая рта ни на минуту?! От трескотни этого магла о других, таких же не интересных Люпину маглах, бедная голова Римуса вот-вот взорвётся на тысячу осколков! Он не выспался, он взвинчен и расстроен встречей с таким не похожим на своих родителей Гарри Поттером, а ещё буквально через несколько часов наступит полнолуние, и Римусу просто жизненно необходимо добраться до своего убежища! Что?! Поезд?! Какой ещё поезд, Мордред его раздери?!

Если бы не надоедливый Уильямс, Римус Люпин уже давно свернул бы в какой-нибудь переулок рядом с железнодорожной станцией и аппарировал в столь желанный его сердцу маленький дом в лесной глуши. И уже, наверное, выпил бы прекрасно заваренного чая без всяких ядовитых добавок и улёгся подремать перед тем, как спуститься в подвал домика и запереть за собой крепкую дверь — на засов и на чары. Римус был всегда крайне осторожен в дни полнолуния и никогда не позволял себе оставаться на открытом месте — ведь чудовище, в которое он обращался, могло навредить не только диким животным, но и людям. Монстру всё равно, кого разорвать на куски… От этих мыслей Римусу стало ещё хуже и захотелось взвыть, будто он уже превратился в волка, не дожидаясь восхода полной луны.

А ничего не подозревавший Перри Уильямс торопился наболтаться всласть с таким хорошим слушателем, и потому не отправился сразу же обратно в Святой Брутус, едва только они добрались до станции, а вылез из машины вместе с Люпином и повёл его к кассам. Проследил, чтобы тот купил билет на правильный поезд — в Сарн Аббаксе все поезда были лишь проходящими и потому надо было внимательно проверять, чтобы билет продали именно в ту сторону, куда тебе надо. А то ещё окажешься в Ливерпуле вместо Лондона! А что, запросто — вот, скажем, не далее, как месяц назад, один из младших кураторов из Святого Брутуса, Джеггинс — не успели познакомиться, нет? Ну, не беда, скучнейший человек, между нами! — так вот, этот самый Джеггинс…

Люпин уже даже мысленно не взвывал и не поминал Мерлина. Он смирился. Этот магл ему послан в наказание, наверняка. За то, что так и не сумел проникнуться симпатией к Гарри. А ведь мальчик — круглый сирота…

Окончательно впасть в уныние ещё и от самобичевания Люпину не дал гудок тепловоза. Вожделенный проходящий поезд до Лондона приближался к платформе. Мистер Уильямс, на несколько минут оставивший Люпина в блаженной тишине, выскочил из небольшого станционного магазинчика и вручил Римусу бумажный пакет.

— Это вам в дорогу! Ничего особенного, пара булочек и яблочный сок. Вы же не взяли ничего перекусить? Ну да, после такого чаёчка-то, ха-ха-ха! Я ещё там прихватил газету и кроссворды, чтобы вам не было скучно! Ого, а вот и поезд! Давайте, давайте же, мистер Люпин! Быстрее, а то не успеете! Ну всё! Хорошей вам дороги! Будьте осторожнее! Счастливого пути!

Ошеломлённый Римус только кивал и сжимал в руке бумажный пакет… Надо же. Обыкновенный магл. Не друг, даже не приятель, случайный знакомый — Римус не сразу вспомнил его имя-то.

А купил в дорогу булочки. И сок. И даже газету с кроссвордами…

Обыкновенный магл…

Поезд, выстояв положенные две минуты, пронзительно свистнул и залязгал, отправляясь в путь. Уильямс замахал руками и шагал рядом с вагоном, пока не закончилась платформа. А Римус всё продолжал сжимать в руке коричневый бумажный пакет.

Люди крайне редко бывали добры к Римусу Люпину. В последние годы — вообще никогда. Что волшебники, что маглы — оборотню никак не находилось места ни в одном из миров. А характерные для Римуса мягкость и даже некоторая мягкотелость не позволяли ему это место выгрызть зубами — хотя в обеих своих ипостасях Люпин обладал зубами весьма крепкими, а периодически — ещё и острыми. И потому любые проявления доброго к себе отношения Римус ценил на вес золота.

Булочки и сок. Ну надо же…

— Проходите в вагон, мистер, — хмурый проводник выглянул в тамбур. — С билетом или купите у кондуктора?

Люпин показал проводнику билет, и тот, кивнув, скрылся в вагоне. А Люпин задержался в тамбуре ещё ненадолго, успокаивая растрёпанные чувства.

Именно то, что Римус Люпин находился в тамбуре, и спасло от неприятностей всех остальных пассажиров в вагоне — да и, пожалуй, во всём поезде.

Потому что как раз в тот момент, когда поезд до Лондона набирал ход, в рассказе Энни Ковентри прозвучало то самое описание презрительного взгляда на девочку от мистера «учителя-на-замену», взбесившее Джея Поттера.

Как мы помним, странный жар покинул голову и руки Джея в тот момент, когда он представил себе две шаровые молнии, вылетающие из его тела и шарахающие противного Люпина так, «чтоб прямо по башке и по заднице!»

Вы уже догадались, верно? Вот-вот, это было оно — то самое ЖЕЛАНИЕ, с которого и началась эта невероятная история.

Магия спорит не только с любыми логическими выкладками хоть сколь угодно тренированного и продвинутого разума. Она спорит ещё и с законами природы, повергая ниц все закономерности, которыми оперируют фундаментальные науки. Вот, к примеру, что науке известно о шаровых молниях? О, вы удивитесь — но почти что и ничего! Однако все досконально изученные случаи появления шаровых молний утверждают одно: эти молнии весьма медленные. Их скорость движения не превышает одного метра в секунду, тогда как обычная молния несётся к земле со скоростью двухсот тысяч метров за ту же несчастную секунду! Вы только представьте! Фух… Но вернёмся же к молниям, мысленно (как он думал) сотворённым Джеем. Если бы эти две молнии были обычными, с их черепашьей скоростью они нипочём бы не успели добраться до мистера Люпина, застывшего в тамбуре поезда. Ведь от школы Святого Брутуса до Сарн Аббакса даже на машине нужно добираться не один час!

Но молнии Джея Поттера появились перед Римусом Люпином ровно в то мгновение, как Джей этого ПОЖЕЛАЛ.

Магия, что тут скажешь.

Зависший прямо перед его лицом огненный шарик Римус вначале по-простецки отпихнул ладонью — он был совершенно выбит из колеи пережитыми событиями и внезапной добротой к нему, проявленной мистером Уильямсом. Хотя волшебная палочка Люпина уже покинула своё зачарованное укрытие в его чемодане и заняла привычное место в рукаве куртки. Однако, находясь в магловском мире, Люпин меньше всего был склонен ожидать, что опасности здесь могут иметь магическую природу.

В ответ на столь пренебрежительный жест маленький огненный шарик полыхнул красным и мгновенно раздулся до размеров хорошенького такого арбуза. Глядя на это багрово-алое, стреляющее протуберанцами и отчётливо шипящее диво, уже никто бы не усомнился, что природным явлением тут и не пахнет, а явно творится какая-то потусторонняя дичь. К счастью для себя, Люпин это тоже понял крайне быстро, сбросил свой внезапный ступор и выхватил волшебную палочку. Произнесённое быстрым шёпотом: «Протего!» воздвигло мерцающий щит между бешено вращающимся огненным шаром и Римусом, но — как уже убедился бедолага Дедалус Дингл — ЖЕЛАНИЯ Джея Поттера чихать хотели как на законы природы, так и на законы самой магии.

Защитное заклинание не удержало сгусток огня и полминуты. Щит исчез, будто его и не было, а огромный огненный шар взвился под потолок и рухнул на голову Люпина с неотвратимостью кувалды, обрушивающейся на рельсовый костыль (ну, раз уж мы в поезде, то и метафоры всплывают соответствующие).

Взрывная волна раскурочила дверь тамбура и вынесла её, вместе с распластавшимся по опалённому стеклу и металлу Римусом Люпином.

Вторая дверь, ведущая из тамбура в вагон, тоже пострадала — она выгнулась внутрь, пребольно ушибив спешившего на шум взрыва проводника. Тот, будучи профессионалом своего дела в лучшем смысле этого слова, стоически стерпел боль и бросился в служебное купе — где рванул стоп-кран, вынул из стойки огнетушитель и, переждав судорожные рывки тормозящего состава, поспешил обратно на место происшествия.

Когда ранее было сказано, что пассажиры поезда не пострадали — то против истины это заявление не погрешило. Разумеется, если не принимать в расчёт возникшую кое-где панику, отшибленные локти, колени и носы, а так же отдавленную лапу маленькой собачки, принадлежавшей одной пожилой леди. Но фатально никто не пострадал от взрыва первой волшебной молнии — кроме, разумеется, мистера Люпина и вылетевшей вагонной двери.

А ведь имелась ещё и вторая молния…

Римус Люпин ещё никогда не колдовал так быстро. Заклинания, замедляющие и смягчающие его беспорядочные удары о землю — хорошо, хоть дверь вагона не летела вместе с ним! — слетали с его волшебной палочки со скоростью мысли. Мельком подивившись тому, как легко ему даётся теперь невербальное волшебство — то есть, без произнесения формулы заклинания вслух, — Римус успел наколдовать огромный круговой щит и рухнул в траву, чудом избежав столкновения с корявым сухим деревом. Но не успел он перевести дух и поблагодарить высшие силы за своё спасение, как вторая молния Джея с шипением прожгла сухое дерево насквозь и зависла над Люпином, явно выбирая место, куда его ударить на этот раз.

Римус вскочил на ноги и взмахнул палочкой, намереваясь незамедлительно перенестись в своё убежище — подальше от этой огненной напасти. И ему это даже удалось! Почти.

Потому что молния Джея влетела в воздушную воронку вместе с Люпином и выполнила своё предназначение — хорошенько наподдала бедному оборотню аккурат в то место, куда определил её попадание не на шутку разозлившийся Джей.

Волшебники крайне аккуратно выполняют все правила при своём магическом перемещении — аппарации. Ведь если зазеваться и сделать что-то неправильно, можно расщепиться — то есть, прибыть к месту назначения не в целости и сохранности, а крепко поранившись или даже лишившись какой-либо части тела! Римус всё сделал правильно, и опыта в перемещениях ему было не занимать, но… Шаровая молния, моментально испарившаяся после того, как мстительно ударила Люпина пониже спины, свела на нет все его умения и богатый опыт.

Всё тело Римуса содрогнулось от жёсткого и жестокого удара. Спрятанный до поры внутри волшебника зверь взвыл и, чуя смертельную опасность, попытался выбраться наружу — хотя до восхода полной луны ещё оставалось достаточно времени. И у волка получилось сделать то, что уже никак не выходило у человека — вырваться из ставшего гибельной ловушкой вихря аппарации и свалиться на блаженно твёрдую и устойчивую землю.

Окровавленный, с перебитыми лапами и полуослепший волк с жутким воем и грохотом рухнул прямо на середину просёлочной дороги — аккурат перед бампером резко затормозившего фургона. Из кабины раздался рёв, не уступающий по громкости и жути волчьему вою, и на дорогу вылез водитель — человек настолько большой и широкий, что вполне мог претендовать на звание «Мистер Настоящий Великан». А следом за ним из кабины выпрыгнула девочка — раз в десять меньше водителя, но очень похожая на него чертами лица.

— Волчок! — воскликнула девочка и повисла на мощной руке великана, явно собиравшегося не погладить непонятно откуда взявшегося на дороге зверя. — Дядя! Не убивай его! Заберём его с собой!

— Думаешь? — водитель сунул обратно в карман наполовину вытащенный кастет и пригляделся к рвано дышащему зверю. — Не жилец ведь, Эми. Разве что шкуру потом снять, когда издохнет.

— Не издохнет! Я не дам! — детская ладошка бесстрашно погладила жуткую морду, стирая с неё капли крови. Волк дёрнулся в последний раз и обмяк — даже у оборотня имеется свой запас прочности, и он, увы, не бесконечен. — Вот увидишь, дядя, я его вылечу. Я смогу, правда!

— Ладно, играйся, — великан погладил девочку по голове, нагнулся, одним движением сгрёб обеспамятевшего зверя в кучу и, хекнув, забросил его на плечо. — Давай тогда, дверь мне заднюю открой. И оттащи там рассаду в сторону, а то перемажет всё кровью-то.

На этом мы покамест прощаемся с мистером Римусом Люпином — как бы нам ни хотелось узнать, что же с ним произойдёт дальше, и кто эти странные люди, что не побоялись подобрать на пустынной дороге взявшегося будто ниоткуда раненого зверя. Мы с ним непременно встретимся вновь — ведь его история обещает быть захватывающе интересной! Но произойдёт это не очень скоро, так что, наберитесь терпения, незримые и великолепные спутники автора в этом полном чудес пути, договорились?

Ах, да! Чтобы уж совсем не оставлять белых пятен в этом происшествии, стоит упомянуть ещё раз о славном и почти что героическом проводнике поезда, из вагона которого так неудачно начал своё Большое Путешествие мистер Римус Люпин. Так вот, этот самый проводник сумел-таки выбить заклинившую дверь в тамбур и вырвался на оперативный простор с огнетушителем наперевес — настоящий боец! Только тушить возгорание ему не пришлось: на полу тамбура тихо дотлевал коричневый бумажный пакет, а рядом с ним валялись обрывки газет, бутылочные осколки и дочерна обгоревшие хлебные крошки — всё, что осталось от прощального подарка мистера Уильямса. Когда поезд прибыл в Лондон, все эти обрывки и осколки тщательно собрали бравые парни из антитеррористического отдела Скотланд-Ярда — и так уж получилось, что на осколках нашлись следы химических веществ. Которые идентифицировали как остатки самодельной химической бомбы — кто ж знал, что воздействие стихийной детской магии на обыкновенный яблочный сок может привести к таким необычным результатам! Словом, было решено, что в поезд проник некий террорист, хотевший устроить взрыв при помощи этой самой бомбы, но что-то у злодея пошло не так, и бомба рванула прямо у него в руках — вынеся дверь и самого террориста наружу. Были тут же организованы поиски преступника (а, учитывая силу взрыва, предполагалось найти его фрагментированное тело), но после нескольких дней прочёсывания местности вдоль железной дороги была обнаружена только искорёженная дверь и несколько капель засохшей крови. Поиск по ДНК в те времена был ещё процедурой дорогостоящей и не во всех регионах доступной — так что его проводить не стали. Объявили в округе повышенный уровень опасности, проверили все близлежащие больницы и усилили полицейские патрули на дорогах — но преступника и след простыл. Тем не менее, событие получило достаточное освещение в прессе, о нём сняли репортаж и прокрутили на всех новостных каналах Великобритании — и проводник Сэм Фишер в одночасье сделался национальным героем. Многие пассажиры того поезда полюбили рассказывать о страшном происшествии на семейных посиделках — и с каждым пересказом рывок поезда становился всё страшнее, а неведомый террорист обретал всё более мистические черты. Особенно в таких рассказах преуспела некая пожилая леди — хозяйка той самой пострадавшей собачки. И все остались довольны: Сэму значительно повысили жалованье и выдали памятный значок «Лучший проводник», у пассажиров прибавилось популярности в их семейных кругах, пожилая леди была произведена в почётные члены клуба «Дорсетские Домохозяйки», а пострадавшая собачка знатно растолстела от всевозможных лакомств, которыми её усердно угощали на заседаниях этого самого клуба, чтобы компенсировать пережитые страдания.

Вот теперь точно всё — и нам пора следовать дальше!

* * *

Альбус Дамблдор получил послание от Римуса Люпина ровно в то мгновение, как волшебная бордовая перчатка исчезла из школы Святого Брутуса. К счастью, именно в этот момент директор прославленной школы чародейства и волшебства находился в своём кабинете в полном одиночестве — если не считать дремавшего на своём насесте феникса Фоукса — и совершенно никуда не спешил. Это был тот редкий день в насыщенной событиями жизни мистера Дамблдора, когда никто не требовал его внимания, текущие дела не нуждались в его контроле, а планы на будущее находились в стадии разработки и могли немного подождать. И это воистину было счастьем! Господин директор как раз попросил школьного домовика (вы же помните Вилли?) принести ему чашку горячего чая с каким-нибудь сэндвичем и предвкушал целый час, а то и два блаженного ничегонеделанья, но… Человек, как говорится, предполагает, а высшие силы всегда имеют своё мнение о том, как оно всё будет происходить на самом деле. Увы.

Извлечённые из кожаного мешочка с чёрными тесёмками предметы улеглись в рядок на столе директора — для этого пришлось сдвинуть на края стола многочисленные свитки пергамента и стопки книг с во множестве торчащими из них закладками. Отхлебнув глоток прекрасно заваренного чая и с сожалением отставив чашку в сторону, мистер Дамблдор первым делом вынул из конверта послание Люпина. По мере прочтения, директор мрачнел всё больше и, дочитав письмо до конца, скомкал бумажный лист в кулаке.

— Этого не должно было случиться… — прошептал мистер Дамблдор и сжал кулак так сильно, что письмо Люпина окончательно превратилось в бесформенный бумажный ком. А потом вдруг меж пальцев старого волшебника заплясали язычки пламени, грозя обратить бумагу в пепел. Мистер Дамблдор вскрикнул от неожиданной боли, швырнул тлеющее письмо на пол и взмахнул своей необычной волшебной палочкой (как вы помните, она своей формой и толщиной напоминала, скорее, небольшой жезл). Бумага тут же перестала гореть, расправилась и посветлела — письмо Римуса приобрело изначальный вид, будто его и не пытались только что безжалостно уничтожить. И надо заметить, что при свершении этого чуда мистер Дамблдор не произнёс ни слова — только выписывал палочкой в воздухе некие геометрические фигуры и продолжал хмуриться. Вот что значит — настоящий волшебник!

Сложив письмо и убрав его обратно в конверт, мистер Дамблдор поднялся из-за стола и направился к шкафчику с очень красивыми резными дверцами — за ними таился уже виденный нами Омут Памяти. Серебристый дым из присланного Римусом флакона юркой струйкой скользнул в Омут — и мистер Дамблдор опустил лицо в искрящуюся дымку живых воспоминаний.

Когда Альбус Дамблдор выпрямился, просмотрев воспоминания Римуса Люпина о встрече и разговоре с Гарри Поттером, он больше не хмурился. Напротив — на лице директора школы Хогвартс сияла улыбка, смешливые морщинки лучиками разбегались от его по-молодому сверкавших глаз и даже седая шевелюра, казалось, посверкивала тысячей золотых огоньков.

— С Гарри всё в порядке! — мистер Дамблдор взмахом палочки вынул воспоминание из Омута Памяти и отправил обратно во флакон. Звякнула хрустальная пробка, надёжно запечатывая свидетельство правоты слов директора. Флакон взлетел и пристроился на полке — рядом с точно таким же сосудом, хранящим воспоминания приснопамятного мистера Дедалуса Дингла.

— А теперь посмотрим, что тут у нас, — мистер Дамблдор вернулся на своё место, поудобнее угнездился в кресле и провёл палочкой над кольцом-печаткой. От гладкой золотой пластины отделились и закружились в воздухе разноцветные круги — очень похожие на искусно сплетённые венки, только вместо цветов и стеблей в этих венках переплетались странно выглядевшие знаки и цифры. Повинуясь ещё одному взмаху палочки мистера Дамблдора, венки закружились быстрее и распрямились — став мерцающими в полумраке директорского кабинета строчками текста на непонятном для не-волшебника языке.

Хотя следует честно признать, не таким уж непонятным являлся этот язык. Его наверняка частично поняли бы… м-м-м… примерно две стотысячных процента от всего населения земного шара на тот момент. А это, согласитесь, не так уж мало! И что это были бы за люди — интереснейшие, образованнейшие личности, право слово! Историки, археологи, популяризаторы высокой науки, лингвисты, разнообразные хранители древних знаний, архивариусы и представители некоего тайного сообщества, адепты которого имелись по всему миру — и об этом сообществе вы непременно узнаете в своё время, драгоценные мои спутники. Но пока что ограничимся тем, что больше не будем развешивать занавеси из флёра таинственности над происходящим, а попросту дадим название этим странным закорючкам и линиям, что так пристально разглядывал мистер Дамблдор. Это были руны — да-да, именно они самые! Правда, не совсем привычные уже упомянутым учёным людям-не-волшебникам. Ну, этого следовало ожидать. Ведь маги и колдуны вовсе не стремились сделать свои записи совсем уж простыми для расшифровки всем кому не попадя. И внесли коррективы в общепринятую рунную вязь — ещё в те достославные времена, когда волшебники не таились от обычных людей.

Кстати говоря, мистер Айзенберг сумел бы понять каждый третий из переливающихся в воздухе знаков. Правда, у него получился бы не осмысленный текст, а сущая галиматья, но сам факт! Это вам в копилочку, незримые сторонние наблюдатели, для понимания того, что «мистера Айсберга» следует считать весьма серьёзным игроком за нашим воображаемым ломберным столиком — пусть он и не является тем, кто хоть сколько бы значимо влияет на ход разыгрываемой партии.

Мистер же Дамблдор читал таинственные строки так же легко, как примерный ученик оттарабанивает на уроке предварительно вызубренный текст из «Книги для внеклассного чтения». И с каждой прочитанной строчкой всё выше поднимались кустистые седые брови на лице старого волшебника.

Ещё один взмах волшебной палочки превратил вязь из рун и цифр в гротескно изображённого человечка. Так рисуют людей совсем маленькие дети — овал с шариком сверху вместо туловища и головы, чёрточки-ручки и палочки-ножки. Человечек перекувыркнулся в воздухе, закружился вокруг собственной оси и замер, покачиваясь, а разлетевшиеся от его движений по всему директорскому кабинету красные и золотые искры вернулись обратно и окутали смешную фигурку тонкими ленточками.

— Это ты, Лили, — Альбус Дамблдор прикоснулся самым кончиком пальца к мягко мерцающей алой ленте. — Твоя жизнь, твоя любовь. Твоя беспримерная жертва. Ты продолжаешь хранить своего сына и после собственной смерти, храбрая, безрассудная девочка… Это Джеймс, — ещё одна алая ленточка, более тёмная, чем первая, легко соскользнула от движения руки директора с головы человечка и тут же вернулась обратно. — Такой же храбрый и такой же безрассудный… Дети, дети… Гарри по-прежнему защищён своими родителями… Да, хорошо… И связь с его родственниками, с тётей и кузеном — вот она, никуда не делась… — алые ленточки послушно колыхались и сдвигались в стороны, показывая мистеру Дамблдору все хитросплетения своих завитков. — Но это! Что это такое? Откуда? Какой-то неучтённый ритуал?... Сириус?! Нет, быть того не может… Или… или кто-то ещё? Что же это такое?..

На ручке-чёрточке человечка горела золотая искорка. Временами она разгоралась сильнее и выпускала тонкие лучи — становясь похожей на крохотное солнце. Тонюсенькие золотые нити гармонично переплетались с алыми ленточками, и человечек казался опутанным сияющей ало-золотой сетью — тонкой, но даже на вид несокрушимо-прочной.

— Кто или что ещё хранит тебя, Гарри Поттер? — директор школы Хогвартс, величайший светлый волшебник Магической Британии, а то и всего магического мира — по мнению живущих в Англии волшебников (ну, несколько снобскому мнению, надо сказать, но, однако же, признаем честно, не особо-то и ошибочному) Альбус Дамблдор продолжал вглядываться в хитросплетения защиты на мерцающем в воздухе человечке. Но ни ячейки волшебной сетки, ни сам человечек, ни даже великолепный феникс Фоукс — как раз проснувшийся и вынувший голову из-под крыла — никто не мог ответить на вопрос старого мудрого волшебника.

Ответить — и ответить правильно — смогли бы одна умненькая худенькая девочка и один сообразительный и хитрый ярко-рыжий мальчик-подросток — если бы каким-то невероятным чудом оказались в этот момент в кабинете директора школы чародейства и волшебства. Но ни Энни Ковентри, ни Брэдли Кеннард не были магами — а значит, не могли попасть в Хогвартс ни при каких обстоятельствах.

Но узнать золотое солнышко-печать, в которую превратилась капля крови Джея Поттера на листке с их Тайной общекомандной Клятвой, и которая теперь сияла золотом на ручке фантомного человечка — эти двое смогли бы моментально.

Для мистера Дамблдора же это так и осталось неразгаданной тайной — хотя он вглядывался в человечка до тех пор, пока перед его уставшими глазами не заплясали чёрные мушки, а превосходно заваренный чай в отставленной чашке не остыл окончательно и бесповоротно.

* * *

После отъезда мистера Люпина и последовавших за этим нескольких дней хаоса — вследствие пищевого отравления почти всех учителей в Святом Брутусе — в школе постепенно заново установился обычный строгий порядок и почти армейская дисциплина. Что, однако, абсолютно не отменяло локальных военных действий, ведущихся между сотней больших и малых группировок в проблемной школе — чаще всего тайных, но временами становивишихся достоянием гласности и следующих за этим шумных скандалов, наложения штрафных санкций и роста рейтинга популярности (или падению оного) зачинщиков и участников. К великому счастью директора Хоффманна, почти вплоть до Рождества все крупные и мелкие драки заканчивались хоть и плачевно — обеспечивая школьного дока мистера Грегори Скайлза разнообразнейшей хирургической практикой — но не фатально. Карцер редко когда стоял пустым; кухонные работники целыми днями бездельничали, пока отряды штрафников намывали посуду и чистили горы овощей; после каждого проверочного теста неуспевающие ученики из параллели Джея сидели в классе самоподготовки и до самого отбоя писали упражнения и решали задачи — под строгим присмотром мистера Айсберга… Словом, всё было как всегда — и как уже стало привычно для Джея Поттера.

Кеннард выполнил свою угрозу, и теперь Джея не оставляли в покое вообще никогда. Дик МакКензи, проведя своё собственное тестирование знаний и умений Джея, вынес вердикт, что дела его хоть и плоховаты, но вполне поправимы. Только вот заставлять Джея Поттера читать книжки — затея зряшная и бесперспективная. Джей мог запомнить текст, мог его выучить, вызубрить наизусть, на худой конец, но толку от этого было ноль целых ноль десятых. Потому что Джей совершенно не улавливал смысл прочитанного текста и не мог потом, через пару дней, повторить вызубренный материал.

— А всё потому, Джей, — Дик, по своему обыкновению, не садился рядом с Джеем за парту, а расхаживал перед ним, заставляя своего невольного (и крайне недовольного) подопечного вертеть головой из стороны в сторону. — Всё потому, что ты ярко выраженный практик! И ни разу не теоретик. Тебе нужно всё потрогать, пощупать, понюхать, послушать и так далее — но чистую теорию без всякой практики ты не понимаешь вообще и вряд ли когда-нибудь станешь понимать. Это тебе ясно?

— Ага, — Джей пытался представить, как он будет нюхать и щупать все эти ненавистные формулы, цифры, исторические даты и правила правописания, и всё больше впадал в уныние — потому что сделать это невозможно по определению, ведь так?

— А раз тебе это ясно, то давай бери ручку, открывай тетрадь и начинай писать вот это, — Дик положил перед Джеем лист бумаги с выписанными столбиками словами. — Каждое слово пишешь по сто раз! И не финти — я буду считать! И чтоб ни единой ошибки, понял?

— По сто раз?! — ужаснулся Джей. Слов было так много! Целых три столбика! — Зачем так много-то?!

— Затем, что Листовёрт в каждом диктанте употребляет эти слова, а они все пишутся не так, как слышатся! — Листовёртом в Святом Брутусе называли учителя английского языка и литературы, мистера Лейбица — за его мерзкую привычку скручивать листы с самостоятельными работами учеников в трубочки и этими трубочками больно лупить допустивших ошибки по ушам и пальцам. — И ты их сейчас выучишь — используя не свои практические мозги, а задействовав механическую память! Понял? Вижу, что не понял… Ну и ладно! Просто начинай писать, Джей! И не ленись, пиши аккуратно!

Джею пришлось послушаться — и писать эти бесконечные слова раз за разом, список за списком. Дик МакКензи подчёркивал каждую ошибку и описку красным карандашом, и заставлял Джея писать дополнительные строчки — ещё по сто раз. У Джея под конец дополнительных занятий с мучителем МакКензи руку сводило судорогой, а спина деревенела — и ему жутко хотелось вызвать огонёк и спалить уже эти чёртовы списки слов и тетрадки, чтобы даже пепла не осталось! Но Джей терпел.

Ведь Брэдли Кеннард ясно дал ему понять, что неучей в команде Кеннарда нет и не будет. А кто не согласен — выход известен, а входа обратно не предусмотрено.

Джей не собирался покидать команду Кеннарда, даже помыслить о таком не мог. Хотя Дик МакКензи — реально садист!

С естественными науками дела обстояли повеселее, хотя Джею тоже приходилось несладко. Заучивать наизусть всякие города и страны, пестики-тычинки, водороды, кислороды, азоты и прочие законы Ньютона у Джея получалось, а вот внятно пересказать своими словами или понять логику всей этой мутотени — нет. Когда Дик рассказал всем остальным в команде то, что понял про Джея — ну, что он практик, а не теоретик — Уилсон и Энни перестали наседать на Джея с учебниками и привлекли к делу Пайкса.

Вот это было по-настоящему круто! Пайкс знал все тайные ходы-выходы, ухоронки и сквозные щели в Святом Брутусе. Пользуясь расположением дока Скайлза, Уилсон выбивал для Джея, Бена и себя самого справки-освобождения, чтобы не ходить на уроки. Вместо этого они втроём пробирались в учебные кабинеты старшаков — туда, где можно было посмотреть на всякие опыты по физике и химии, поужасаться тому, как старшие ученики режут лягушек и белых лабораторных мышей (Уилсон не ужасался, он следил за движущимися руками, пинцетами и скальпелями с маньячным блеском в глазах). Когда у старших были уроки истории и географии, Пайкс и Джей сбегали только вдвоём — Уилсона это не интересовало. А Бен приводил Джея в один особенный закуток на чердаке, откуда было хорошо видно экран проектора — он занимал место классной доски в кабинете истории для старших школяров — и они вместе смотрели документальные фильмы про всякие другие страны, военные хроники и спектакли Большого Королевского театра на исторические темы. Это было здорово, хоть и получалось не так часто, как Джею хотелось бы — Уилсон сказал, что слишком часто напрягать дока не стоит, всё-таки мистер Скайлз отличный парень и не надо его подводить под выговоры от директора Хоффманна за потакание любимчикам.

Братья Хэдсоны натаскивали Джея по математике — и тут уж было всё без вариантов, только зазубривать наизусть и снова писать, писать, писать… Джей ругался самыми чёрными словами (про себя, конечно), благо, что уж в науке сквернословия у него были замечательные учителя — Бен, Йен Саммерс и Майки Джонсон. Но продолжал писать и зубрить.

И снова писать.

И снова зубрить.

И зависать в спортивном зале в любую свободную от уроков, писанины и зубрёжки минуту — потому что они с Саммерсом уже вовсю занимались вместе со старшей группой по спортивной акробатике. И мистер Грейвз обещал их всех свозить на рождественские каникулы в Большой Лондон, в Королевский военно-спортивный колледж — на показательные выступления самых сильных легкоатлетических команд в стране. И можно будет даже там выступить — в соревнованиях любителей, ведь на профессионалов они не тянули, да и не стремились. Кто ж допустит потенциальных преступников в профессиональный спорт? Но ни Джея, ни Саммерса, ни их старших приятелей-прыгунов это не волновало ни капельки — мистер Грейвз сумел сколотить команду фанатов бега и прыжков, в которой амбиции и стремление к признанию уступали место самому процессу тренировок и радости от личных достижений.

Иногда прыгунов выгоняли из зала раньше времени — и Джей наблюдал, как в зал по одному и группами стекаются самые старшие из учеников Святого Брутуса, все как на подбор высокие и сильные. Саммерс ему объяснил — шёпотом, на ухо — что это «особый класс». Про этот таинственный «особый класс» Джей уже слышал от Кеннарда, да и Пайкс временами болтал что-то этакое, но толком Джею пока что никто ничего не рассказал. Кеннард в ответ на прямой вопрос коротко отрубил: «Узнаешь в своё время», и Джей отстал от командира. Раз сказано, что в своё время, значит, нечего зря трепыхаться, а нужно просто подождать наступления этого самого времени.

Однако самое главное, что происходило с Джеем в этот знаменательный осенне-зимний триместр в школе Святого Брутуса — это то, что он занял своё собственное, законное место в команде Кеннарда. И после пары недель экспериментов и тренировок выяснилось, что именно командный волшебник должен делать, чтобы бравый боевой отряд Брэдли Кеннарда стал абсолютно и безоговорочно непобедимым.

Первым дельное предложение озвучил, как ни странно, Мик Хэдсон — самый миролюбивый, не считая Энни, из членов команды. И самый хлипкий — при высоком росте Мик обладал телосложением выраженного астеника, как это по-учёному назвал Пит Уилсон, и, хихикая, добавил, что у Мика «скорее теловычитание, чем телосложение, как только ветром не уносит, когда Пайкс на него чихает!» За что лишился благорасположения Бена Пайкса на целых три дня и не получал от командного шпиона тире интенданта шоколадок и булочек. Даже брат-близнец Мика, Пол, выглядел куда более крепким, и не задыхался при долгом беге, как Мик. Такая вот шутка природы!

Так вот, именно Мику пришла в голову очень дельная мысль — причём произошло это в спортивном зале, как раз после того, как мистер Грейвз от души погонял всю их параллель по беговым дорожкам — и самые слабые после забега ожидаемо рухнули прямо на пол, не сумев добрести даже до матов.

— А помните, как Джей нас к полу придавил тогда? Фух… фух… Вот бы он научился не придавливать, а наоборот, поднимать… фу-у-ух… — пропыхтел Мик и раскинул в стороны длинные худые руки. — Бежишь такой, сил уже не осталось, а тут Джей раз — и поднял тебя, и всё, беги себе дальше, перебирай ногами… и никакого напряга… фух…

Пыхтение и бормотание Мика услышали Саммерс, Пайкс и Пол Хэдсон — и через минуту об этом знали все в команде Кеннарда. В тот же вечер, забив на домашку и зубрёжку, Джей наворачивал круги вокруг бегущего на месте Саммерса, морщил лоб, шумно дышал и изо всех сил пытался придумать, как ему «поднять» Йена. Думалось туго, потому что Джей не понимал, как у него вообще выходят все эти волшебные штуки — ну, кроме огонька. Тот слушался мысленных приказаний, типа «гори» и «гасни» — всё просто. А как быть с тем, чтобы ускорить Йена? Запустить ему огонёк в штаны, что ли? Ха-ха, звучит прикольно! Только потом Йен Джею голову оторвёт и руки с ногами местами поменяет. И скажет, что так и было. Никакой Уилсон не вылечит. И даже школьный док Скайлз будет бессилен.

А если Йену огоньком пятки подпалить? Не, тоже не вариант. Обжечь Йена или ещё как-то причинить ему боль в планы Джея не входило — его до сих пор мучили угрызения совести за обожжённые руки Кеннарда во время эпопеи с мистером Люпином.

Но как же тогда? Как же сделать, чтобы Йену бежалось быстрее и легче? Как?!

Джей был близок к полному отчаянию. У него пекло в затылке, ладони вспотели, а в пальцах ощутимо покалывало, но он никак не мог придумать, что же ему такое сотворить, и главное — каким образом это сделать? Раньше-то он просто злился, и всё выходило само собой. Так, стоп. Просто злился?.. Просто… злился…

— Ты бежишь, как беременная черепаха! — заорал Джей и поднял ногу, словно собираясь отвесить пинка Саммерсу. — Шевели булками!

Йен от неожиданности сбился с ритма и повернулся к Джею, чтобы уже совершенно точно отвесить пинка зарвавшемуся Поттеру, как вдруг… Словно огромный невидимый кулак наподдал Йену под зад, ноги налились силой и вроде бы даже немножко оторвались от пола — и Йен сам не понял, как промчался через весь зал со скоростью ветра, чудом не врезался в стену и тут же побежал обратно — с такой же зашкаливающей скоростью и абсолютно не чувствуя напряжения в бешено работающих мышцах.

— Получилось! — во всё горло завопил Джей и от переизбытка чувств исполнил самое что ни на есть классическое и великолепное переднее сальто без всякого разбега. — Йен, у нас получилось, получилось!

— А теперь останови меня, ты, придурок! — Йен в пятый раз обежал зал по кругу, всё ещё не чувствуя ни напряжения, ни усталости. — Останавливай меня, Поттер, а то я сейчас по потолку начну бегать!

— Стой! — указательный палец Джея уткнулся в стремительно перебирающего ногами Саммерса наподобие пистолетного ствола. Йен остановился как вкопанный и, очень аккуратно и осторожно переступая ногами, медленно выдохнул. Постоял ещё немного, прислушиваясь к собственным ощущениям, и расплылся в широкой одобрительной ухмылке.

— Осточертенно круто, Джей. Я готов бежать ещё миллион миль и вообще не устал! Во, смотри, даже не запыхался!

Новую полезную «фишку от Джея» испытали все. Кеннард, «усиленный» Джеем, подтянулся тридцать раз подряд, Майкл Джонсон толкнул стокилограммовую штангу безо всяких усилий, будто та была сделана из поролона. Бен Пайкс за полминуты вскарабкался на каменный забор, ограждавший школьный двор — куда там альпинистам с их навороченным снаряжением, Бен сделал это, просто цепляясь пальцами и носами ботинок за неровности бетонных плит! И даже смог порвать теми же пальцами колючую проволоку на верху забора — когда Джей, пристально глядя на Бена, прошептал себе под нос: «Порвись!»

Уилсон, братья Хэдсоны, Дик МакКензи, Энни — все смогли ужасно высоко прыгнуть, крайне быстро пробежаться и поднять что-нибудь несоразмерно тяжёлое, пользуясь «фишкой Джея». А сам Джей наконец-то понял, как управлять этим своим умением.

Ничего особенного, в общем-то. Даже специально разжигать в себе злость не требовалось.

Джею нужно было просто этого ЗАХОТЕТЬ.

Был один нюанс, и первым об этом заговорил Уилсон — впрочем, чего ещё было ожидать от будущего хирурга, человека по определению лишённого даже намёка на жалость и сострадание.

— Джей… — напрыгавшись и набегавшись до одурения, Пит развалился на матах рядом с Джеем и принялся гипнотизировать пристальным взглядом его направленный на Дика МакКензи палец. — Джей, смотри… А если ты сейчас покажешь на голову Дика и пожелаешь, чтобы она оторвалась, что будет? Голова реально оторвётся?

Джей аж поперхнулся от неожиданности. А потом медленно опустил руку, и МакКензи, лишившись «усиления», шумно свалился на маты со шведской стенки, на которой только что демонстрировал невероятные кульбиты.

— Джей? — Пит приподнялся и заглянул Джею в лицо. — Эй, Поттер! Ну ты чего? Я пошутил, слышишь? Не надо отрывать Дику голову! Ну ты чего, а?

— Я смогу, — очень тихо проговорил, почти что прошептал Джей. И повторил, уже погромче, не отводя внезапно потяжелевшего взгляда от лица Уилсона: — Я смогу. Голову оторвать, в смысле. Только надо, чтобы…

— Чтобы что, Джей? — очень серьёзный Пит, без тени улыбки, сел поближе к Джею и положил руку ему на плечо. Несильно сжал, без слов показывая, что дурацкие шутки закончились, а вот дружеская поддержка никуда не делась.

— Надо чтобы это был настоящий враг, — разрозненные мысли и чувства наконец-то оформились в голове Джея в правильные слова. — Чтобы он хотел меня убить. Или кого-то из наших. По-настоящему убить, застрелить там или зарезать. Тогда я оторву ему голову.

От осознания того, какие могущественные силы в нём скрыты и насколько опасным он может стать, если обстоятельства его к этому вынудят, Джею сделалось немного не по себе. Это вначале. А вечером, перед сном, когда это осознание окончательно улеглось в его душе и разуме, Джею стало дико страшно. До невыносимости страшно.

Кеннард, конечно же, был в курсе произошедшего — Уилсон ему слово в слово пересказал свой разговор с Джеем. И потому, когда соседа по комнате начала колотить крупная дрожь, отчего кровать под ним отчаянно заскрипела и закачалась, Брэдли моментально оказался рядом с их командным волшебником.

— Я никогда не попрошу тебя кого-то убить, — Брэдли крепко держал Джея за руку и говорил размеренно, чётко произнося каждое слово, словно вытёсывая голосом скрижали на каменной плите, и оттого слова Кеннарда выстраивались и запечатлевались в памяти Джея подобно несокрушимой стене из самого прочного в мире гранита. — Даже если меня самого захотят убить… Даже если будут угрожать Йену, Майки, Питу, Бену… Если будут угрожать Мику, Полу и Дику… Будут угрожать Энни… Если будут угрожать тебе, Джей… Я никогда не велю тебе, чтобы ты убил кого-то. Мы сумеем защититься от всего на свете, Джей. И никогда никого не убьём. Никто из нас. Хочешь скажу, почему?

— Ага, — выдохнул Джей, ответно сжимая руку Брэдли Кеннарда и вглядываясь в его спокойное лицо с восторженным обожанием. Командир — вот кто настоящий волшебник в их команде, а вовсе не он, бывший очкарик Поттер. Кеннард просто говорил, не колдовал и не давил непонятной колдовской силой — а весь страх и паника у Джея исчезли, растворились, будто сахар в горячем чае.

— Я прочитал об этом в одной очень крутой книге. Ты тоже её прочитай, Джей, или попроси Энни тебе рассказать — она здорово умеет рассказывать, ну, ты знаешь. В той книге один великий волшебник сказал: «Мы не можем никому вернуть жизнь, поэтому мы не можем ни у кого жизнь отнимать». Это не точная цитата, но я так запомнил. И ты тоже запомни эти слова, Джей. Ты не можешь оживить того, кто умер. Ты не бог и не ангел господень. У тебя есть волшебство, но ты всё равно не бог. Поэтому ты не будешь отнимать жизнь, которую не сумеешь вернуть. Запомнил? И тебе никто не может приказать это сделать. Никто. Запомнил?

— Да, — Джею было тепло-тепло и больше совсем не страшно. Паника отступила, ужас перед собственной неконтролируемой силой, которая способна причинить жуткий вред и даже убить кого-нибудь — этот ужас рассеялся, точно так же, как тает ночной туман при появлении солнца. Кеннард сказал — они смогут защититься, никого не убивая. От всего на свете — так сказал командир.

Значит, так всё и будет.

Брэдли улёгся обратно на свою кровать, погасил настольную лампу у себя на тумбочке, и Джей, пригревшись, уже начал было засыпать, как вдруг лампа загорелась снова.

— Джей, спишь?

— Нет ещё. А что?

— Я тут подумал… Убивать никого не надо, факт. А придушить сможешь? Ну, чтобы не так резво трепыхался и проникся пониманием, что не на тех наехал. Сможешь?

— Ага, — Джей представил, как набрасывает невидимую удавку на горло ненавистного «мистера Айсберга», и тот начинает судорожно разевать рот, как рыба на суше. И глаза у него из орбит так и вылазят! От мысленной картинки стало так смешно, что Джей тихонько захихикал в кулак. Само собой, душить Айсберга он не будет — тот ведь грозился сдать его в тайную лабораторию и до сих пор постоянно сверлит взглядом. Будто мечтает пролезть Джею прямо в черепушку и вскипятить мозги! А если Джей учудит нечто подобное, то Айсберг точно с него не слезет. Но вот нежненько подержать за шею одного гада, который вчера толкнул Энни… Пусть только ещё раз сунется к Энни! Теперь Джей знает, как сделать так, чтобы гад больше даже не дышал в сторону мисс Ковентри, а самому Джею никто ничего не предъявит! Ха!

Командир — голова, а магия — просто супер.

И всё у них получится — у всех. Обязательно.

С этой мыслью Джей заснул — чтобы наутро больше даже не вспоминать о пережитом страхе и панике.

* * *

Ах, да! Прежде чем круговерть событий подхватит нас, подобно тому, как однажды неистовый ураган подхватил маленький фермерский домик в штате Канзас и унёс его, вместе с маленькой хозяйкой, навстречу невероятным приключениям, стоит упомянуть об ещё одной точке приложения магической силы, доставшейся Джею от предыдущего владельца его тела. И это умение, которое Джей принялся развивать с таким же усердием, с каким на него наседали «умники» команды Кеннарда, оказалось едва ли не полезнее, чем способность Джея «усиливать» своих друзей. Во всяком случае, в дальнейшем это умение непременно станет для Джея немалым козырем в рукаве — можете не сомневаться, драгоценные и терпеливые спутники мои! А ему очень нужны секретные козыри: ведь игра, в которую Джей Поттер оказался вовлечён против своей воли, только пока кажется забавной и не очень страшной — но на горизонте уже собираются тёмные тучи, и как бы тот ураган, что подхватит вскорости Джея, не оказался опаснее, чем торнадо, круто изменившее жизнь милой Дороти и всех обитателей страны Оз.

То волшебное умение, что Джей открыл для себя совершенно случайно, было связано с его почерком — точнее, с той способностью писать красиво, которой обладал прежний Гарри Поттер и успешно скрывал это от всех вокруг. После целой горы исписанных черновиков — и словами, и формулами, и ещё чёрт знает чем — почерк Джея дошёл до немыслимого совершенства, на выписанные им буковки и циферки хотелось любоваться, как на произведения искусства, и ему завидовала даже Энни, обладательница самого красивого почерка в команде Кеннарда. Самому же Джею от его красивого почерка было ни жарко ни холодно — он не понимал всех этих изящностей и красивостей, которыми их пичкали на уроках музыки и рисования, не замирал от восторга при разглядывании репродукций картин великих мастеров, изображений древнегреческих скульптур и готических замков, а когда учительница музыки, старушка миссис Бронан, ставила им пластинки с записями опер и прочих сонатин, Джей вспоминал уродских котов миссис Фигг — те точно так же пронзительно орали, как все эти флейты и гобои, ха-ха! Словом, до эстета и ценителя прекрасного Джею Поттеру было так же далеко, как муравью до вершины Джомолунгмы, и он, уж поверьте, ни чуточки об этом не сожалел — было бы из-за чего, ха-ха три раза!

Но вот однажды, в один ничем не примечательный поздний осенний вечер, Джей, наконец-то доделавший всю эту осточертевшую до оскомины домашку и дописавший последний столбец из выданного Диком МакКензи задания, просто сидел за столом в кабинете самоподготовки, ждал, когда сирена объявит отбой, и малевал на полях черновика всякие финтифлюшки. Завитушки и чёрточки постепенно складывались в причудливый узор, в котором сам Джей не видел ничего особенного — просто почеркушки от нечего делать. А то, что временами некоторые чёрточки как-то по-особенному взблёскивали, Джей списывал на мигание ламп под потолком кабинета — или на собственную усталость, от которой уже глаза на ходу закрывались.

О, если бы сейчас рядом с Джеем оказался мистер Альбус Дамбдор! Или же мистер Роберт Айзенберг, ничуть не менее образованный человек, чем великий светлый волшебник! Да хоть кто-нибудь, более сведущий в науках, чем Джей, который впихивал в себя все эти премудрости как из-под палки, лишь бы не подвести доверие командира Кеннарда! Но все эти достойные люди никаким чудом не могли оказаться рядом с Джеем, а сам он даже и помыслить не мог, что его лениво двигающаяся рука выписывает не просто бессмысленные узоры, а нечто большее… И хотя никому не нужны дополнительные подсказки — ведь все, кто следует заковыристым извивам этой истории, люди определённо очень умные — всё же стоит назвать вещи своими именами. Да-да, Джей Поттер рисовал не что иное как руны — правда, отнюдь не в классическом их варианте, а, как и всё, что он вытворял при помощи своей магии, искажённые самым немыслимым образом. Сам Джей и не подозревал, что опять неосознанно магичит. И так бы он и остался в неведении, если бы не вмешался Его Величество Случай.

Если вы помните, незримые и внимательные наблюдатели этих событий, в школе Святого Брутуса ни на секунду не затихала подпольная война — а как может быть иначе в месте, куда насильственно запихнули несколько сотен буйных подростков? Даже в сугубо мирном провинциальном Святом Грогории временами кипели страсти почище кровавых разборок между полицией и членами банды «Острые козырьки», что некогда держали в страхе весь Бирмингем. Правда, в Святом Грогории всё обходилось без явного членовредительства и смертей — чего не скажешь о Святом Брутусе.

В школе Святого Брутуса все новички моментально усваивали два золотых правила — будь в стае и не попадайся. Мы как-то уже рассуждали об этом, помнится — и Джей, тогда ещё бывший Дадли Дурслем, мог с полным правом назвать себя экспертом в данном вопросе, уж он-то чётко себе представлял, как выживать и как себя вести в местах, подобных муниципальным школам и уличной иерархической структуре! А ещё Джею просто фантастически повезло сразу же оказаться под крылом Брэдли Кеннарда — самого влиятельного лидера среди их возрастной группы, на которого даже старшие ученики редко осмеливались повышать голос.

Команда Кеннарда не принимала слишком рьяное участие в тихой и кровавой подпольной возне в Святом Брутусе — Кеннард выстроил свои взаимоотношения с другими вожаками так, что его самого и членов его команды чаще привлекали в качестве третейских судей во время конфликтов. А Кеннардовых «умников» вообще не трогали — разве что по случайности, как тот недоумок, который толкнул Энни Ковентри и не извинился — за что Джей решил его малость «придушить» своей магией. Правда, иногда и самому Брэдли, и Йену Саммерсу, и Майки Джонсону приходилось заново доказывать при помощи кулаков и кастетов своё право на место в высшей лиге — и уж тогда поистине становилось жарко всем. Когда Джей только появился в школе Святого Брутуса, как раз отгремела одна такая эпохальная драка — и после неё в числе вынужденных союзников команды Кеннарда оказалась группа Оливера Джеймисона, носившего гордое прозвище «Чез» в честь Чезаре Борджиа — и мы с вами уже имели честь мельком познакомиться с его невероятными умениями в деле отравления ближнего своего. Замечательный молодой человек, очень многообещающий, не так ли?

Бена Пайкса, Пита Уилсона и теперь ещё Джея Поттера в откровенно силовые разборки не вовлекали — Пайкс обычно стоял на стрёме, Уилсон — уже признанный медик, и, значит, априори неприкосновенен, а мелкого очкарика (до недавнего времени) вообще за человека не считали — так, жужжит и мельтешит что-то в свите Кеннарда, и чёрт с ним. Про «усиление» команда Кеннарда молчала крепче, чем розенкрейцеры молчат про суть духовной алхимии, и потому Джей так и оставался отчасти невидимкой — все знали, что он в команде Кеннарда, и никто не предполагал, какую роль он там выполняет. Словом, Джея не задирали специально, да он и сам не терял бдительности, стараясь повсюду шляться в компании с кем-то, а не в одиночку.

Но была ещё группа учеников, которые ставили себя выше негласных лидеров и не признавали никакой существующей в Брутусе иерархии. Эти ученики не гнушались вовлекать в свои дела взрослых — преподавателей, кураторов, комендантов жилых блоков и прочий персонал, они стремились к власти и не скрывали своих целей — а потому были вдвойне опасны.

Префекты — так их называли. Иным словом, номинальные старосты классов и параллелей, зачастую вовсе не обладающие выдающейся физической силой, но умные, хитрые и рано распознавшие невероятную силу бюрократии, что весьма актуально для любой страны в подлунном мире, а не только для консервативной и чтущей традиции Великобритании. Префекты не раздавали подзатыльники и зуботычины самолично, не могли конфисковать у школяров выпивку, сигареты, кастеты, ножи, дубинки и некие занимательные журнальчики для взрослых — но они шпионили, вынюхивали, строчили доклады и подводили смутьянов под монастырь — сиречь, обрекали на потерю материальных ценностей и лишение личной свободы путём запирания означенных смутьянов в карцер. Префекты были глазами и ушами школьной администрации, их пятой колонной в хулиганской вольнице, префектов ненавидели и боялись точно так же, как директора Хоффманна, «мистера Айсберга» и прочих строгих учителей. Префектом параллели, в которой учился Джей, являлся уже однажды виденный нами Элайджа Маккарти — да-да, тот самый «пижон», над начищенными ботинками которого Джей имел неосторожность похихикать в свой первый день пребывания в Святом Брутусе. И если Джей давно позабыл об этом крохотном происшествии и вообще почти не обращал внимания на напыщенного старосту, так и продолжавшего щеголять в отглаженной форме и натёртой до блеска обуви, то мистер префект класса «А-бис» и не подумал ничего забывать.

Элайджа Маккарти, в отличие от других ребят, попал в Святой Брутус вовсе не из-за преступных наклонностей или неладов с законом. О, нет! Его приняли в школу для малолетних отщепенцев по личной договорённости между его отцом, большим военным чином в отставке, и директором Хоффманном. А личным наставником Элайджи стал сам старший преподаватель мистер Роберт Айзенберг. И наставляли префекта Маккарти отнюдь не в том, как быть послушным, уважать старших и чтить законы Соединённого Королевства. Хотя эти самые законы Элайджа знал получше многих дипломированных юристов — и это в его-то юном возрасте!

Вы уже поняли, да? Блистательные и сообразительные мои спутники, незримые и любознательные наблюдатели, ну конечно же да, вы абсолютно правы! Элайджа Маккарти предполагал в будущем стать офицером разведки, к чему его готовили с самого раннего детства и его строгий отец, и старший брат — уже действующий кадровый офицер Королевского Разведывательного Корпуса, и многочисленные наставники, обучавшие юного Маккарти дома. А теперь за его натаскивание взялся «мистер Айсберг», и, хотя это произошло случайно и почти незаметно, Роберту Айзенбергу удалось внушить своему тайному подопечному массу сомнений по поводу того, что окружающие люди — просто обычные люди, а не кто-то загадочный, страшный, с невероятными способностями и просто маскирующийся под простого обывателя.

Элайджа Маккарти за год учёбы приобрёл звериную осторожность и мастерски научился увиливать от участия в каких бы то ни было конфликтах, развил почти сверхъестественное чутьё на всякого рода ненормальности и обзавёлся целой шпионской сетью — набирая адептов среди самых неприметных и забитых школяров. Слишком наивно было бы думать, что эти замухрышки — просто мусор под ногами настоящих хулиганов и бандитов! Как бы не так. Если бы в том возникла необходимость, Элайджа Маккарти и его тайный отряд смогли бы устроить настоящий переворот в школе Святого Брутуса — и при этом подставить под удар кого-нибудь наиболее одиозного, а сами остались бы в тени.

Вот таким был ученик, неторопливо подошедший к столу, за которым в тот поздний осенний вечер скучал в непривычном одиночестве Джей Поттер. Элайджа присматривался к Поттеру с самого его появления в Святом Брутусе — и, после долгих прикидок, решил сделать этого задохлика своим соглядатаем в команде Кеннарда. Маккарти уже давно пытался навести мосты с другими приятелями Брэдли, но раз за разом терпел неудачу. Такой же субтильный, как Поттер, Дик МакКензи, в ответ на намёки Элайджи как-то очень по-хитрому взялся за его плечо — и префект не взвыл от дикой боли только потому, что у него горло перехватило. Не иначе, этот доморощенный мясник Уилсон научил кореша, как нажимать на болевые точки! После такой явной демонстрации отказа, Маккарти обходил МакКензи по широкой дуге. Братья Хэдсоны дружно притворились, что никаких намёков не понимают и вообще временно оглохли, но больше нигде не появлялись по одному, да ещё и принялись таскаться, как привязанные, за здоровяком Джонсоном. К Энни Ковентри Элайджа не стал соваться: эта девчонка ходила в любимицах у ненормальной Мэри Кью, а химики, как давно известно, вообще тормозов не имеют. Отравит ещё, ну её, эту пигалицу.

Появление Джея Поттера и его стремительный приём в сокомандники к Кеннарду — этого прыща даже не избили как следует, нет, вы видали такое?! — Элайджа воспринял как незапланированный подарок Святого Николаса, да ещё мистер Айсберг подлил масла в огонь, толкуя на тему того, что «этот Поттер — точно паранормал! Вот помяните моё слово, Маккарти, с этим мальчишкой точно что-то нечисто! Ведь я прекрасно помню Вернона Дурсля — тип, совершенно лишённый воображения, вот совершенно! Но он утверждал, что Поттер ещё во младенчестве взглядом поджигал шторы и заставлял ломаться мебель, как вам такое? Следите за ним, Маккарти, следите в оба глаза! Сам я не всегда могу это сделать, но вот вы… Я надеюсь на вас, Маккарти!» Элайджа в паранормальщину, за которую ратовал наставник, не особо верил, хотя возможности существования Супермена и прочих аналогичных ему суперов вовсе даже не отрицал. Однако ж в отношении Джея Поттера планы Маккарти были иными, нежели у «мистера Айсберга». Брэдли Кеннард вызывал у префекта Маккарти изжогу одним фактом своего существования, и подставить этого рыжего выскочку по-крупному, так, чтобы одним днём карцера тот не отделался, а торчал там целую неделю, да ещё и розог отведал бы (негласно, но подобный метод наказания вовсю практиковался в школе Святого Брутуса, о чём широкой общественности, конечно же, не сообщалось) — вот что было золотой мечтой Элайджи Маккарти. И вот почему он так отчаянно желал запустить в команду Кеннарда своего «крота» — и выбрал, как мы все уже поняли, на эту роль Джея Поттера.

Теперь, когда расклад нам стал понятнее, двинем дальше застывшее для наших нужд в Святом Брутусе время, и позволим Элайдже Маккарти вплотную приблизиться к столу, за которым маялся от скуки Джей Поттер.

— Привет, — Элайджа никогда не начинал процесс вербовки с наездов и запугивания, полагая подобный метод неэффективным и достойным уличной шпаны, а не будущего резидента Королевской Разведывательной Службы. — Как тебе в Святом Брутусе, Поттер? Уже привык?

— Привет, — Джей предпочитал по возможности сохранять нейтралитет со всеми окружающими, хотя конкретно вот этот лощёный тип вызывал у будущего великого колдуна Поттера только одно желание — опрокинуть на его отглаженные пиджак и брюки ведро с краской, а начищенные ботинки утопить в грязной луже. А потом от души поржать над недотёпой — вместе с Йеном, Пайксом и Уилсоном. — Ничего так тут. Ага, привык.

— Слышал, ты теперь в команде Кеннарда, Поттер? — Маккарти обошёл стол так, чтобы встать у Джея за спиной. — А что это ты тут нарисовал? Выглядит красиво. Кельтские узоры?

— Не, это я просто так… — Джей попытался прикрыть свои художества рукой, но Маккарти уже схватил заинтересовавший его листок и поднёс поближе к глазам.

— Эй, оно светится! Ты что, Поттер, залез в лабораторию к Мэри Кью и стащил оттуда фосфор?! А ты знаешь, что это грубое нарушение Устава школы?! Я обязан доложить об этом дежурному куратору и старшему преподавателю, мистеру Айзенбергу!

Маккарти уже мысленно торжествовал. Поттер конкретно попал и теперь никуда не денется — не захочет куковать в карцере, значит, будет шпионить за Кеннардом и докладывать ему, Элайдже Маккарти, про всё, что там задумал рыжий ублюдок. Чистая победа!

Но Джей не собирался становиться клевретом префекта — хотя Джей даже не подозревал о далеко идущих замыслах Маккарти. Он просто разозлился.

Потому что никто — никто и никогда! — не смеет трогать его вещи без разрешения. Никто посторонний, в смысле. Джей стерпел бы такую бесцеремонность от Дика МакКензи или Пита Уилсона, ни слова не сказал бы Брэдли Кеннарду, заинтересуй командира черновики Джея. И сам бы отдал рисунки Энни, если бы той захотелось посмотреть. Но чтобы какой-то прилизанный пижон Маккарти вот так вот запросто хватал его бумаги и ещё грозился доложить Айсбергу о том, чего Джей никогда не делал?! А не подавиться ли мистеру префекту собственным длинным языком?!

Будто отвечая своему создателю на его пламенеющий гнев, нарисованные причудливые буковки запылали золотом. Потрясённый Маккарти попытался отбросить от себя словно жарко горящий листок, но бумага натурально приклеилась к его задрожавшим пальцам. А потом кожу опалило уже настоящим огнём — и Элайджа Маккарти взвизгнул от боли, как девчонка, привлекая внимание всех, кто в этот поздний час ещё торчал в кабинете самоподготовки.

Джей, как мы уже убедились, в стрессовых ситуациях умел соображать и действовать очень быстро. Горящие буквы могли выдать тайного волшебника команды Кеннарда с головой, а это грозило нешуточными неприятностями не только ему, но и всем его друзьям. Поэтому Джей вскочил, заслоняя визжащего Маккарти от досужих наблюдателей, и выхватил злополучный листок из обожжённой ладони префекта.

— Вали отсюда, — тихо, но очень внятно прошипел Джей, глядя прямо в расфокусированные глаза Маккарти. — Ты только что обжёгся об горячий чайник и тебе срочно нужно к доку. А про меня забудь, меня тут не было и я тебе вообще неинтересен. Запомнил?

— Д-да, — с трудом выдавил из себя Элайджа Маккарти, отвёл взгляд от лица Джея и уже более осмысленно посмотрел на свою покрасневшую ладонь. И тут же сорвался с места, отчаянно тряся рукой и бормоча себе под нос что-то маловразумительное — и явно ругательное.

А Джей уселся обратно и принялся в быстром темпе рвать на кусочки бумажку с непонятной буквенной вязью — а то принесёт ещё какого-нибудь придурка полюбоваться на узорчики, и что тогда Джею делать, всех подряд огнём палить?

Само собой, это происшествие не осталось секретом ни для Брэдли Кеннарда, ни для всех остальных членов команды. Джей пытался снова изобразить нечто похожее на те картинки — но ничего не выходило. Буквы не светились и бумажки не обжигали. Единственное, что порадовало из последствий — так это то, что префект Маккарти полностью потерял интерес к Гарри «Джею» Поттеру, даже периодически забывал его упоминать на перекличках в классе. И это было круто!

Однако Брэдли Кеннард не был бы собой — умнющим человеком и суперским командиром — если бы упустил такую возможность использовать волшебные силы Джея. Он заставлял Джея рисовать закорючки в любую свободную минуту, выпотрошил — с помощью въедливого МакКензи — все мозги Поттеру, принуждая посекундно вспоминать знаменательную стычку с префектом Маккарти и особенно упирая на то, что Джей в тот или иной момент чувствовал. И добился-таки своего — довёл Джея до вспышки ярости.

Глядя на пылающие огнём буквы и цифры, Брэдли Кеннард улыбался как самый настоящий сумасшедший учёный — Джей видел пару фильмов с такими персонажами. И уже заранее предчувствовал, что теперь для него наступает новая каторга — ведь Брэдли точно что-то задумал.

— Я понял, Джей, — торжественно объявил Брэдли и приподнял за уголок бумажку с продолжающими пылать знаками. — Ты не только практик, как сказал Дик. Ты ещё и выдаёшь своё волшебство на эмоциях. Ясно, да? Тебе надо научиться вызывать свою злость самому, а не чтобы тебя кто-то злил специально. И тогда у тебя будет получаться вот такое! А можешь разозлиться и загадать, чтобы какую-то вещь никто не трогал?

Джей смог. Он ожесточённо чертил всякие кракозябры на листке бумаги и отчаянно ЖЕЛАЛ, чтобы этот листок вообще никто не смог взять в руки — теперь он понимал, как именно это его ЖЕЛАНИЕ работает.

И листок действительно никто не смог даже сдвинуть с места — ни Брэдли, ни Пайкс, ни Йен Саммерс, ни даже силач Майки. Что уж говорить об «умниках»! Команда Кеннарда пыхтела над злосчастной бумажкой целых пятнадцать минут, но та даже не шелохнулась.

— А если нарисовать такую штуку на двери, то дверь никто не откроет, да? — Пайкс всегда отличался практичностью, да и вопрос он задал актуальный — собираться команде Кеннарда было решительно негде, в спальнях их быстро засекали и разгоняли, в классах и не поболтаешь толком, а в спортивном зале не до разговоров — там нужно бегать и прыгать. А вот если найти какое-нибудь тайное убежище, да ещё чтоб Джей наколдовал неоткрываемую дверь… Это же будет просто настоящее чудо!

— Я попробую, — кивнул Джей, подумав с минуту. — Придумаю, как правильно захотеть этого, и нарисую. А ты тогда давай ищи такую дверь.

— Потренируйся вот на этом, — Энни Ковентри, внезапно засмущавшись, протянула Джею свою школьную сумку — немного потрёпанную, но всё равно миленькую. — Ну… Лизбет Фейрфакс повадилась красть у меня шоколадки, которые Бен дарит. А ещё она мне засовывает в сумку всякие гадости. Вчера я хотела достать учебник на истории, а там — червяк! Фу! — Энни аж передёрнуло от отвращения. Как и всякий уважающий себя химик, она предпочитала любые реактивы и ингредиенты в чистом кристаллическом виде, а не в форме живой извивающейся органики. — А я терпеть не могу червяков! И ведь не поленилась, искала этого червяка во дворе, а потом таскала с собой после прогулки. Представляете?

Джей так разозлился на эту не знакомую ему Лизбет, что нарисованная им закорючка на сумке Энни полыхнула не золотом, а зловещим багрянцем. Правда, горела закорючка недолго и вскоре превратилась в почти незаметную вязь кружочков и палочек.

Зато сумку действительно никто не смог открыть, кроме самой Энни. Мало того: парни один за другим отдёргивали руки и ожесточённо дули на пальцы, поглядывая на Джея с откровенным восторгом.

— Силён! — одобрительно похлопал Джея по плечу Уилсон и пустил по кругу тюбик с мазью — чтобы смягчить боль от ожогов. А потом деловито обратился к Энни: — Энн, смотри. У нас у всех кожа просто покраснела и теперь чешется, а волдырей не появилось. Так что если Фейрфакс начнёт жаловаться Лысухе (Лысухой в блоке для девочек называли самую противную и строгую кураторшу, мисс Арондин — потому что та носила парик, под которым, по слухам, скрывалась самая настоящая лысина) — ты смело говори, что опасаешься воров и потому попросила Мэри Кью пропитать тебе сумку кислотой! И пусть все думают, что это у них химические ожоги — и никто не догадается про магию!

— Отлично придумал, Пит, — одобрительно кивнул Брэдли, оглядел свою команду и принялся раздавать указания: — Бен, ищи нам логово. Джей, тренируйся в своих закорючках, нам не надо, чтобы нас кто-то засёк. Дик, Микаэль, Пол, Энни — думайте, что ещё может нарисовать Джей, чтобы всем на пользу, и как это маскировать. Йен, Майки… ну и я, значит — мы с вами на охране, — Кеннард внимательно посмотрел на каждого из своих друзей и веско изрёк: — Мы больше не будем играть в глупые детские игры, господа и дама. У нас теперь своя игра, и мы победим. Всех. Согласны?

— Хей, команда Кеннарда! — пусть и произнесённый почти шёпотом, командный клич был полон воодушевления. И, наверное, гордости.

Особенно хорошо было на душе у Джея.

У Гарри «Джея» Поттера, тайного волшебника команды Брэдли Кеннарда из школы Святого Брутуса, Сарн Аббакс, Дорсет.

На этом мы пока что прощаемся с Джеем и его друзьями — пора узнать, что интересного происходит в Литтл Уингинге. Ведь там действительно происходит кое-что весьма занимательное! Перенесёмся же туда — по уже сложившемуся обыкновению, переместившись со скоростью мысли не только в пространстве, но и во времени.

В маленьких городах, где крайне редко происходит что-то грандиозное и эпохальное, любое мало-мальски значимое событие надолго становится предметом углублённого обдумывания, оживлённых обсуждений и прений, иногда даже на повышенных тонах. Этой осенью внимание жителей, — а особенно, жительниц — Литтл Уингинга было приковано к происходящему в начальной школе Святого Грогория, а там происходило как раз то, что для крохотного Литтл Уингинга можно назвать и грандиозным, и эпохальным.

Началось всё с серебряной медали, привезённой Дадли Дурслем с соревнований при Университете Суррея. Не бог весть что, конечно, — толковали представительницы Женского Клуба Садоводов (особенно скептически поджимала губы миссис Полкисс, родительница школьного приятеля Дадли, Пирса Полкисса) — всего лишь медаль участника, но всё же, всё же… Это вам не конкурс на лучшую живую изгородь выиграть — в пределах нескольких соседних улиц. Это слава на всё графство!

Про Мела Аткинса, с его золотой медалью, и обладателя почётного диплома с золотым же обрезом, тренера Джейкоба Оуэна, толковали, в основном, мужчины — заглядывая вечерком в паб «У ратуши» за кружкой честно заработанного тяжким трудом портера. Эти двое как-то выпадали из общественной жизни Литтл Уингинга — Мел был нацелен на карьеру в профессиональном боксе и почти всё время проводил в спортивном зале, и то же самое относилось к тренеру Оуэну. К тому же они оба, как истинные апологеты здорового образа жизни, не употребляли спиртного — и потому в вышеупомянутом пабе не появлялись вообще никогда. Так что досужие сплетники — а среди почтенных джентльменов таковых ничуть не меньше, чем среди достойных леди, уж поверьте! — с удовольствием перемывали косточки новоявленным знаменитостям, до хрипоты споря, выиграл ли Аткинс своё золото честно, или же Оуэн тряхнул былыми связями в спортивной сфере и подсуетился для любимчика. В пылу дискуссий спорщики выпивали в два раза больше кружек пива, а ещё потом требовали дополнительных порций «Суррейского пирога», фирменной мясной запеканки от шеф-повара паба «У ратуши» — от ожесточённых споров, громких криков и усиленного размахивания руками аппетит у завсегдатаев разыгрывался не на шутку! Владелец паба, Джоэл Филпс, радостно потирал руки, сводя баланс по ночам, и уже обдумывал варианты расширения своего заведения — как раз по соседству с пабом было неплохое здание, бывшая мясная лавка. Может, прикупить его на неожиданно поднявшуюся прибыль и открыть там… м-м-м… кофейню? Кондитерскую? Или дополнительный пивной зал? Нет, лучше кондитерскую. Или всё же кофейню?..

Мистер Филпс решился-таки на эту довольно рискованную инвестицию и купил пустующее здание. И там открылась… Но об этом мы узнаем чуть позже, а пока вернёмся к незатихающим разговорам и сплетням на тему семьи Дурслей и совершенно изменившегося за лето Дадли.

Дадли (иногда он сбивался в мыслях и называл себя прежним нелюбимым именем «Гарри», но это случалось всё реже и реже) был очень рад вернуться в Святой Грогорий в ореоле славы. Это здорово отвлекало внимание окружающих от того факта, что младший Дурсль уже совсем не тот, каким его помнили дружки из банды Большого Дэ, и позволяло Дадли взахлёб трепаться исключительно на тему бокса, соревнований, тренировок и собственной крутости. Когда Дадли летом размышлял о том, как вести себя в школе (это получалось делать только урывками, в коротких промежутках между бесконечными тренировками), он подумал вначале, что стоит оставить всё так, как было при настоящем Большом Дэ. То есть — та же банда, те же хулиганские выходки и плохая успеваемость. Но чем больше Дадли прокручивал эту мысль в голове, тем меньше она ему нравилось. Ну уж нет! Не после обещания, данного родителям — выучиться на врача и вылечить отцу больное сердце. Нет, сэр! У хулигана и неуча такой финт не прокатит: с заваленными тестами за школу начальной ступени потребуется просто гора денет, чтобы поступить в заветный Смелтингс.

А вот если учиться хорошо… Можно будет претендовать на стипендию от графства, и отцу не придётся работать сверхурочно! А если ещё участвовать во всяких конкурсах, межшкольных олимпиадах и взять парочку научных проектов… Да ему самому будут платить, чтобы он и дальше учился так же хорошо, во славу той же Академии Смелтингс! Дадли об этом мысленно рассуждал со знанием дела: во время соревнований в Университете Суррея он расспрашивал своих старших коллег-спортсменов не только про режимы тренировок и особые приёмы боя. Дадли жадно впитывал информацию обо всём подряд, а студенты были только рады свежим ушам и разливались целой стаей соловьёв — каждый на свой лад. И некоторые жалели, что сделали основную карьерную ставку на спорт: век боксёров короток, а получать образование в тридцать пять-сорок лет — это уже совсем не то, что в двадцать. Дадли мотал новые знания на свой пока ещё не существующий ус и мысленно же просил прощения у тренера Оуэна: поучаствовать в ещё одном турнире для будущих юниоров следующим летом и снова получить медаль участника Дадли Дурсль сможет, но вот тренироваться днём и ночью, чтобы выиграть Олимпиаду, взять «Зелёный пояс» и увековечить имя Джейкоба Оуэна как выдающегося наставника — этого не случится. Жаль прощаться с такой красивой мечтой, но Дадли Вернон Дурсль уже выбрал дорогу в жизни, и лёгкой эту дорогу не назовёшь. Так что тренировки Дадли решил не забрасывать — ему нужно быть сильным и крепким.

А ещё ему нужно как можно меньше времени проводить с прежними приятелями — теперь уже точно бывшими. И убегать сразу после уроков в спортивный зал — отличный способ это сделать!

Дадли не пришлось даже ссориться и выяснять отношения с Пирсом Полкиссом, Марвином Малькольмом и Дэниэлом Деннисом. Они сами отдалились от «Большого Дэ», чему немало способствовало сближение Дадли со «спортивной элитой» своего класса. Брендон Аккерли, уже практически профессионально занимавшийся плаванием, и Мартин Юнге, подающий большие надежды юный фехтовальщик, подсаживались к Дадли на переменах и выспрашивали подробности про его летний университетский вояж. А потом рассказывали о собственных достижениях — с тем же упоением хвастаясь напропалую, как это делал сам Дадли. Вокруг «спортсменов» всегда собиралась кучка восторженных слушателей, даже блистательная Стелла Маллиган иногда снисходила до того, чтобы присесть рядом и поучаствовать в беседе. А от Грегори Перкинса, признанного лидера «умников», вообще спасу не было первое время — он бесцеремонно перебивал спортсменов и принимался вываливать на окружающих горы сведений о выдающихся британских пловцах, методике обучения кулачному бою в кадетской школе при Скотланд-Ярде и целыми страницами цитировал труды достопочтенного сэра Уильяма Хоупа. Рассказывал Грегори интересно, но иногда Дадли приходилось тайком записывать некоторые особо заумные словечки, которые легко вворачивал в свои речи Перкинс — чтобы потом посмотреть в словаре. В такие моменты Дадли ужасно злился на прежнего владельца своего тела — мало того, что Большой Дэ сам толком не учился, он ещё и подавлял всякое стремление к знаниям у своего кузена Поттера! Ведь Гарри никогда не хвалили за хорошие оценки, и он мало-помалу терял интерес к учёбе… Вот и тупит сейчас временами! Как же обидно! Столько времени упущено…

Но долго страдать и переживать у Дадли не получалось — банально не хватало времени. Он разузнал про все школьные научные кружки, сходил на первые занятия в каждом из получившегося списка — после чего остановился на углублённом изучении биологии и математики, записался в городскую библиотеку и составил график тренировок с тренером Оуэном. Практически весь сентябрь Дадли покидал дом на рассвете — сначала на пробежку, потом забегал обратно для быстрой помывки и столь же быстрого завтрака, и уходил уже окончательно, а вечером зачастую возвращался даже позже отца — почти затемно. От такой напряжённой жизни Дадли Дурсль окончательно сбросил все лишние фунты, научился передвигаться стремительными перебежками и засыпал как убитый — едва успев добраться до кровати. Не было больше никаких лишних мыслей, сожалений и опасений — то, что позволяло Гарри Поттеру в своём изначальном виде творить ЖЕЛАНИЯ без всякой волшебной палочки, у нынешнего Дадли Дурсля преобразовалось в поистине стальную волю, позволяющую идти к намеченной цели без устали, а если понадобится — то и по головам тех, кто посмеет ему помешать.

При таком раскладе общение с прежними друзьями сошло на нет окончательно. Пирс Полкисс ещё пытался иногда перехватить Дадли, намекая на то, что они планировали поступать в Смелтингс вместе, а значит, стоит поддерживать дружбу. Но Дадли, торопливо покивав в ответ на все слова Пирса, в следующее мгновение убегал по своим неотложным срочным делам, и Пирсу оставалось только с упрёком смотреть вслед такому не похожему на себя-прежнего Большому Дэ. Понемногу всё входило в колею, утихали страсти, формировались новые коалиции, и к середине осени новое распределение общественных связей в выпускном классе начальной школы Святого Грогория уже воспринималось как данность: Дадли Дурсль теперь водится со «спортсменами» и «умниками», получает хорошие оценки, ведёт себя без нареканий со стороны кураторов и учителей, а в рождественские каникулы, скорее всего, поедет в Лондон, на трёхдневный конкурс школьных научных проектов — во всяком случае мисс Кьювентри, учительница естественных наук, вполне серьёзно об этом заявила на одном из педсоветов.

* * *

Если для детей новый статус-кво не стал чем-то особенным — у каждого из учеников выпускного класса в Святом Грогории хватало личных забот и переживаний — то вот для Женского Клуба Садоводов, в котором состояли все родительницы этих самых учеников, а половина из этих дам ещё и входила в Родительский Комитет выпускного класса, тема изменившегося Дадли Дурсля продолжала оставаться животрепещущей до самой зимы. Миссис Аврора Полкисс, миссис Джоан Малькольм и новенькая в Клубе, миссис Эндора Деннис образовали свою коалицию — и принялись активно дружить против миссис Петуньи Дурсль, миссис Розали Аккерли и миссис Эбигейл Юнге. По сладости и липкости реплики обиженных родительниц бывших дружков Большого Дэ могли поспорить с соком росянки, а уж какой в их вроде бы невинных замечаниях был мощный пищеварительный фермент! Бедной Петунье временами казалось, что ей в буквальном смысле разъедает кожу от оседающих на её лице и одежде капель яда! Даже не хотелось больше ходить на заседания Клуба, честное слово!

Это нежелание миссис Дурсль вновь и вновь выслушивать обвинения в адрес своего сына — что он-де не ценит настоящую дружбу, угодничает перед богатенькими детьми и вообще зазнался, не по чину умничает и в грош не ставит «чудесных мальчиков, которые с открытым сердцем тянутся к нему, а получают лишь пренебрежение, какая невоспитанность, фе!» — это всё привело к совершенно непредсказуемому результату! Приготовьтесь удивляться, незримые и деликатные наблюдатели рядом со мной — уверяю, это действительно было невероятно. Итак…

В очередной раз выйдя с заседания Женского Клуба Садоводов, миссис Петунья Дурсль решила не идти сразу домой, а немного прогуляться — чтобы успокоить расстроенные чувства и перестать испытывать жгучее желание по-плебейски вцепиться в волосы этим трём ведьмам и выдрать с корнем их дорогущий перманент, каждой из них! Воспитание не позволяло Петунье отвечать этим дамам так же едко, как они того заслуживали, но и запасы терпеливости давно показали дно. Если не придумать, как окоротить эту злобную «коалицию», скоро произойдёт что-то совершенно ужасное. Например…

Миссис Дурсль абсолютно не обращала внимания, куда идёт, погрузившись в фантастические видения вершимой ею мести — в мысленных картинках обычно миролюбивой Петуньи мелькали факелы, ревели возбуждённые толпы народа и клубами поднимался к небу густой чёрный дым. Можете представить, до какой степени она была разозлена, если воображала себе ТАКОЕ?! И потому Петунья вначале совсем не удивилась, когда клубы дыма — правда, не чёрного, а белого, вкусно пахнущего горящим деревом — окутали её в реальности. Через мгновение, встряхнувшись, как после сна, Петунья обнаружила, что её занесло на главную городскую площадь, а именно — к пабу «У ратуши», сегодня почему-то закрытому, а дым валит из распахнутых окон и двери расположенного рядом давно пустующего здания бывшей мясной лавки. Петунья не успела толком удивиться и сообразить, надо ли ей бежать к ближайшему телефону и вызывать пожарных, как из дымного облака вынырнул не кто иной, как мистер Джоэл Филпс, владелец паба — откашливаясь, отфыркиваясь и смахивая с пальто клочья паутины.

— Мистер Филпс! — при всей своей женственности и некой даже хрупкости, Петунья была довольно-таки смелой и могла совершать решительные поступки, если того требовали обстоятельства. — Вы в порядке? Вам нужна помощь?

— О, миссис Дурсль! — ещё разок звучно чихнув напоследок, узнал застывшую перед ним даму мистер Филпс. — Нет-нет, всё хорошо, я в порядке! Помощь мне, конечно же, нужна, но вы вряд ли сумеете разобраться, почему эти чёртовы печи не желают работать как следует! Дым валит куда угодно, но только не в трубы! А старый Майерсон в своё время отказался ставить в своей лавке нормальный котёл для отопления, совал в печи всякое барахло, наверняка там всё забилось! Не удивлюсь, если в трубах на крыше свили гнёзда вороны! Фу, ну и дымище!

— Давайте я вам всё-таки помогу, — Петунья сняла элегантные перчатки и цепко ухватила мистера Филпса за локоть — предварительно смахнув с его пальто ещё один клок паутины. — У нас как-то раз тоже чадил котёл, так мне удалось починить его самой, представляете? Даже не пришлось вызывать ремонтников! Вряд ли здесь техника сложнее, чем у меня дома… Ну, идёмте же, мистер Филпс! — и с этими словам Петунья храбро нырнула прямо в облако густого дыма, волоча за собой изумлённого до крайности и оттого молчаливого владельца паба.

* * *

Джоэл Филпс прожил на белом свете уже немало лет — уж всяко разика в два поболе, чем миссис Петунья Дурсль! — но так и не разучился удивляться тому, какие фортеля эта самая жизнь умудряется выкинуть, да ещё тогда, когда этого совершенно не ожидаешь! Глядя на эту тощую, малость чопорную дамочку, нипочём бы никто и не заподозрил в ней ухватистую и умелую работницу! А между тем, так оно всё и было: сбросив своё красивое пальто на пыльную лавку и пристроив поверх него модную шляпку, миссис Дурсль хозяйским взором обвела захламлённый торговый зал, судорожно кашляющую дымом печь, затянутые паутиной окна и прочие безобразия… И мистер Филпс сам не понял, как уже летал туда-сюда будто молоденький, таская вёдра с водой, набивая мусором огромные полиэтиленовые мешки и наматывая на швабру полотнища паутины. Причём, без особых усилий взобравшись на шаткую табуретку! И даже ни разу не споткнулся, не упал и не схватился за поясницу — вот так дела! А Петунья тем временем колдовала возле печей — и той, что имелась в зале, и той, что точно так же кашляла дымом в подвале. Мистер Филпс видел, как она резво карабкалась по крутой лестнице на чердак — и вскорости резкое громыхание возвестило, что в печной трубе деловито шуруют чем-то большим и железным. Дым повалил ещё гуще, из труб посыпалась какая-то труха, и вдруг пламя с благодарным рёвом рвануло кверху. Миссис Дурсль с победным видом спустилась с чердака, оглядела уже порядком расчищенный зал, посмотрела на мистера Филпса, тот посмотрел на неё… И они одновременно расхохотались в голос: оба напоминали, скорее, неких излишне рослых чумазых брауни, нежели почтенных и законопослушных жителей Литтл Уингинга. Отсмеявшись, мистер Филпс помог Петунье почиститься — та оказала ему ответную услугу — и, слегка поклонившись, аккуратно взял миссис Дурсль под локоток.

— Не желаете ли составить мне компанию, миссис Дурсль? Я ещё не ужинал, а у Дона сегодня выходной, но он оставил мне парочку отличных отбивных. И портер у прощелыги Миллана на редкость удачный — хоть и обдирает он меня, как липку, но поставщик отменный.

— А почему бы и нет? — удивляясь собственной смелости, отозвалась Петунья и решительно вздёрнула подбородок. — Кружка хорошего портера — это то, что мне сейчас как раз нужно больше всего!

Так и получилось, что ранее лишь шапочно знакомые мистер Джоэл Филпс, владелец паба, и миссис Петунья Дурсль, домохозяйка, оказались за одним столом в пустующем нынче вечером пабе «У ратуши» и воздали должное как и действительно отличным отбивным, так и холодному варёному картофелю, немного подсохшему хлебу и тёмному, словно ночное осеннее небо, портеру. И то ли непривычно крепкий алкоголь развязал язык обычно сдержанной Петунье, то ли у неё не осталось больше сил держать в себе накопившееся раздражение — но мистер Филпс вдруг превратился для миссис Дурсль в того самого «случайного попутчика», которому, согласно общеизвестному синдрому, человек способен открыть все свои тайны.

— Вы понимаете, мистер Филпс…

— Джоэл, прошу вас. Мы же уже перешли на имена, Петунья!

— Да-да, конечно, Джоэл… Так вот, о чём это я? Ах, да! Вы понимаете, Джоэл, всё так ужасно навалилось и запуталось, что я будто потерялась в тумане. Совершенно не представляю, как мне жить дальше. Эта ужасная Аврора Полкисс ещё… Вы представляете, она посмела мне сказать, что я уже потеряла сына! Что мой Дадли скоро совсем от меня отдалится и откажется даже знаться со своей матерью! Он, видите ли, задирает нос выше головы! А вот её Пирс ей всё рассказывает, во всём советуется… Пирс то, Пирс это… Какое дурацкое имя — Пирс, вы не находите, Джоэл? То ли дело — Дадли! Очень гордо и красиво звучит, правда? Так вот, эта Аврора Полкисс… Ну, в чём-то она, конечно, права… Между мной и сыном уже нет былой близости, он всё время занят, и даже про его успехи в школе мне сообщают кураторы и учителя… И мой муж… Вы не подумайте, Джоэл, я не жалуюсь и всем довольна, но… Я их обоих почти не вижу! Вернон всё время на работе, Дадли то в школе, то в спортивном зале, то ещё где-нибудь, и я узнаю их новости разве что в воскресенье за завтраком… Нет-нет, я не жалуюсь, но…

— Но они несутся на болидах по гоночной трассе, а вы застряли на обочине, — неожиданно ярко и ёмко резюмировал всё услышанное от Петуньи мистер Филпс, и та вдруг на мгновение увидела себя самоё на этой самой обочине — маленькую, жалкую, потерянную фигурку на фоне пролетающих мимо сверкающих машин. И всхлипнула от чувства острой жалости к этой забытой всеми крошке Петунье. — Не вы одна бродите в тумане, Петунья. Поверьте, это удел всех родителей — вот так вот теряться. Мои дети вспоминают своего старика только по праздникам… Ну, ещё когда надо деньжат перехватить — я редко им отказываю, разве что на дерьмо всякое не дам, вроде карточной игры и скачек, а так пожалуйста, помогу в любой момент. Но они давно живут сами по себе — и я сам по себе. Была бы жива Мэгги, всё было бы по-другому, наверное, да… Но уж тут вышло как вышло. И у вас всё наладится, вот увидите.

— У вас есть дети, Джоэл? — Петунья даже перестала жалеть себя и расстраиваться — настолько удивительным показалось то, что у выглядевшего сущим бобылём вечно хмурого владельца паба, оказывается, есть дети! И жена умерла… как же его жалко!

— Конечно, есть, мэм, как не быть. Сын и дочка. Внуков, правда, пока нету, но нынче детей заводят поздно, вначале всё учатся, потом карьеру надо делать — если к сорока обзаведутся детьми, и то праздник будет. К тому времени из меня уж совсем дряхлый дед получится, эх-ма… ну, что ж поделать.

— Ничего не дряхлый, вы ещё очень даже ого-го! — отвесив этот немного неуклюжий комплимент, Петунья смутилась, как школьница, и даже залилась румянцем, на что мистер Филпс только добродушно усмехнулся.

— Это вы ого-го, Петунья. Как ловко с печами-то разобрались, а? Просто волшебница!

От слова «волшебница» Петунью пробрало дрожью — всколыхнулся не избытый до конца страх перед «теми самыми» людьми, чей жуткий мир перемолол и выплюнул, как негодящий кусок, жизнь её младшей сестры. И чуть было не сломал и её саму, и её семью… Ох, нет, не надо про это думать! И так хватает головной боли, не надо ничего вспоминать!

— Я вот что подумал, Петунья, — мистер Филпс допил свой портер, отставил подальше пустую кружку и обмакнул губы старомодным клетчатым носовым платком. — Вы говорите, всё время одна дома, не знаете, куда приткнуться. А что, если я предложу вам заняться делом?

— Каким делом? — Петунья тоже отодвинула кружку — портер она выпила гораздо быстрее, чем мистер Филпс, и лёгкое опьянение уже мало-помалу отступало, возвращая ясность её мыслям, но и позволяя притупившейся было тоске снова поднять свою змеиную голову.

— Я подумывал открыть в лавке старого Майерсона ещё один пивной зал, но глядя на вас… Вы же не одна такая в нашем городе, а? Кому приткнуться некуда, кроме как торчать в этой вашей женской… как это по-учёному называется-то, скажите? Ну, место, где змеи живут.

— Болото с гадюками, — невесело усмехнулась Петунья. — Серпентарий это называется, Джоэл. И вы правы — там одни сплошные змеи…

— Ну, люди всякие бывают, и женщины тоже попадаются хорошие. Вот вы, например. А давайте вы своё болото организуете, как вам? И принимать в помощники будете только тех, кто вам по нраву. Кофейню там придумайте, или кондитерскую. Пускай заходят на чай с пирожными, отдыхают от детей и домашних забот. От мужей опять же. Да и то сказать — мужья-то у меня будут сидеть в это время, по соседству. Как напьются чаю, так ко мне забежали, благоверного под мышку — и домой. И всем хорошо. Ну как, нравится такое дело?

— Кофейня, — медленно проговорила Петунья, будто пробуя само это слово на вкус. — Или кондитерская. Нет, Джоэл, это всё должно быть вместе! И кофейня, и кондитерская, и чайная! Ведь кто-то не пьёт кофе. И ещё можно сделать такой… типа шведский столик, а на нём — разные салатики! Многие ведь на диете, а это так муторно — готовить салатик только на себя. Сплошной перевод продуктов. А ещё можно устраивать конкурсы на самое вкусное пирожное, или самый красивый кекс, или…

— Вот-вот, и я говорю — пойдёт дело! — смеясь, замахал руками на раздухарившуюся Петунью мистер Филпс. Та тоже осеклась на полуслове и рассмеялась — ну право же, частит, как отличница-первоклашка на уроке! А мистер Филпс поднялся из-за стола, сходил за барную стойку и вернулся обратно — с органайзером и ручкой.

— Давайте-ка набросаем договор о найме и прикинем смету — что закупить из мебели, какие продукты заказать, сколько народу дополнительно нанять. Поставщиком, так уж и быть, Миллана позову — он хоть и пройдоха, но качество у него всегда высший сорт. Приступим?

Вот так и получилось, что с того самого осеннего вечера и Петунья заделалась гостьей в собственном доме — уходила ранним утром, вместе с сыном, спешащим на пробежку, а возвращалась иногда и за полночь — в такие дни Вернон шёл её встречать, благо путь был близким, всего-то пара кварталов. Вернон Дурсль, преуспевающий бизнесмен, не понаслышке знал, каково это — начинать с нуля своё собственное дело, и потому, хоть ему и было неуютно в доме без привычного звяканья посуды из кухни и неутомимого шуршания тряпки для пыли в руках жены, он проявлял чудеса терпения и просто молчаливо поддерживал свою супругу. Ведь Петунья, которая с самого отъезда мальчишки Поттера места себе не находила и часто втихомолку плакала (и пусть не думает, что ей удалось скрыть от мужа задушенные всхлипы и покрасневшие глаза!), будто родилась заново с этой её чайной-кофейней-кондитерской. Стала ещё стройнее, перестала так тщательно укладывать волосы, позволяя своим чудесным локонам рассыпаться по плечам, носила теперь не строгие деловые платья, а удивительно молодящие её брючные костюмы. Просто красотка! Вернон и сам за собой заметил стремление втягивать живот и расправлять плечи, когда шагал рядом с женой по вечерним улицам Литтл Уингинга. А ещё то, что теперь Петунья готовила гораздо меньше жирной еды и совсем перестала баловать семейство выпечкой — всё её мастерство реализовывалось в уже очень уютной кондитерской «Цветочный домик» (название придумала миссис Юнге, ставшая первой, а потом и постоянной посетительницей заведения) — словом, Вернону приходилось теперь довольствоваться тем, что он называл «чемпионской диетой», самую малость подтрунивая над сыном, и это шло ему только на пользу. Стало легче ходить, легче дышать, и Дадли, однажды сделав передышку в своём забеге и наконец-то заметив, как изменился отец, прыгал вокруг Вернона с полчаса, не меньше, рассыпаясь в похвалах его постройневшей фигуре и доказывая, что даже операция на сердце не понадобится, если продолжать в том же духе, то есть поменьше есть и побольше двигаться. Вот так вот!

Кстати, о Дадли. Если вы подумали, любезные незримые наблюдатели, что этот мальчик стал ангелом во плоти — ну, а как же иначе, и учится хорошо и спортом занимается, и семью свою любит, чего ещё-то? — то вы ошибаетесь! Да-да, ошибаетесь! Потому что при всех своих изменениях и появившихся устремлениях, при том, что он хранил Великую Тайну под Страшной (Пиратской!) Клятвой, Дадли (и всё ещё немножко Гарри) оставался обычным десятилетним мальчиком. И он, как и все обычные десятилетние мальчики, занимался всеми теми делами, про которые взрослые воспитанные (или прикидывающиеся таковыми) люди предпочитают не знать. А если узнаю́т — то округляют глаза, принимают величественные позы и говорят много-много Очень Правильных Слов. Которые влетают в одно ухо десятилетних мальчиков (и некоторых десятилетних девочек) и, минуя память, рассудок и здравый смысл, благополучно вылетают в другое. Такова жизнь! Вспомните себя-десятилетних, благородные и порядочные спутники мои! Часто ли вы беспрекословно следовали всем этим Очень Правильным Словам от безусловно любивших вас взрослых? То-то и оно.

Так вот, Дадли Дурсль, хоть и перестал быть главным хулиганом в Святом Грогории, хоть и стал очень занятым и деловым молодым джентльменом, вовсе не видел смысла в том, чтобы вести себя, словно он в одночасье превратился в мальчика из рекламного ролика про идеальную семью. Он мог с ходу вписаться в стихийную потасовку — главное, вовремя сбежать от вездесущего ока кураторов, но успеть до этого вволю попихаться и потолкаться. Мог не сделать домашку — и придумать совершенно фантастическую историю, что же ему помешало выучить стихотворение или решить примеры. Вот уж в чём Дадли теперь блистал — так в подобного рода отмазках! Потому что в городской библиотеке в его формуляре было больше записей, чем даже у признанных отличников — дорвавшись до законного способа читать книги, Дадли проглатывал их стопками, иногда в ущерб ночному сну, и в такие утра беговые кроссовки напрасно ждали своего хозяина у входной двери. И потому истории про несделанные задания Дадли сочинял с неслыханным полётом воображения и используя весь свой значительно увеличившийся словарный запас. Некоторые из этих историй их классная руководительница даже записала и анонимно опубликовала в журнале для учителей «Педагогика сегодня». В разделе «Наши ученики». Дадли и не подозревал, что стал героем анекдотов по всему Соединённому Королевству, хотя его настоящего имени учительница, конечно же, не раскрыла, ограничившись скромным «Ученик Д».

А ещё Дадли вёл тайную непримиримую войну с котами миссис Фигг — отпугивал их от ограды своего дома всеми возможными способами, исключая откровенно членовредительские, а уж если мистер Лапка или мистер Тибблс проникали в садик рядом с домом номер четыре по Тисовой улице… Таких индейских кличей не знали сами индейцы! И котам приходилось ретироваться с враждебной территории со всей возможной скоростью — ведь Дадли каждый раз грозно обещал им сделать из пятнистых шкур придверные половички, а кошачьи головы прибить над камином в гостиной! А эти странные коты, как мы помним, отлично понимали человеческую речь. Миссис Фигг отлавливала Петунью, чтобы нажаловаться на злого обидчика её милых котиков, но по горло заваленная заботами о «Цветочном домике» Петунья сбегала от доставучей старушки едва ли не быстрее, чем её котики — от Дадли Соколиного Глаза. Вернон же вообще пресекал любые поползновения в свою сторону от миссис Фигг, молча запрыгивая в машину и вихрем уносясь в закат (или рассвет, в зависимости от того, когда миссис Фигг удавалось его подкараулить).

Когда Стелла Маллиган сунула Дадли в карман записку, в которой предлагала тайно (подчёркнуто три раза!) встретиться в школьном дворе после уроков, Дадли, конечно же, пошёл. И даже не стал думать о том, что опаздывает на тренировку. Это же Стелла Маллиган, первая красавица их класса! А вдруг это… свидание?! А вдруг они даже… поцелуются?! Словом, Дадли летел на школьный двор так, словно у него взаправду выросли крылья или вернулось то НЕЧТО, что умело исполнять его самые невероятные ЖЕЛАНИЯ,

Стелла обнаружилась в самом укромном уголке школьного двора, и, хотя это было не свидание, и даже слова не прозвучало про поцелуи, всё равно было круто. Потому что Стелла тайком вытащила у матери из сумочки… вы не поверите… целую пачку сигарет! И очень красивую золотую зажигалку. Зажигалка Дадли понравилась больше всего, он даже решил купить себе такую же, когда станет доктором и заработает кучу денег. Сигареты пахли вкусно, как мятная жвачка, и Дадли, взяв пример со Стеллы, храбро втянул в себя дым полной грудью… Чтобы тут же задохнуться и закашляться так, что ему начало казаться, будто его лёгкие (он уже видел их на картинке в медицинской энциклопедии) вот-вот вывернутся наружу и повиснут изо рта как две грозди розового винограда. Стелла тоже раскашлялась до слёз. И они ещё долго сидели в том укромном углу школьного двора, пытаясь отдышаться и откашлять остатки сигаретного дыма, причём Дадли пришлось обнять Стеллу за плечи и придерживать, а то у неё ужасно сильно закружилась и разболелась голова. Дадли тоже чувствовал себя не ахти, но мужественно сдерживал тошноту — не хватало ещё опозориться перед красавицей Стеллой!

Это дурацкая (как подумал Дадли позднее) проба Настоящей Взрослой Жизни стала их общей со Стеллой тайной, и Дадли теперь с полным правом отвечал понимающим взглядом на многозначительные улыбки мисс Маллиган. Их переглядки не остались не замеченными в классе: мужская половина прониклась к Большому Дэ ещё большим уважением, а в женской явно повысился градус интереса — что, конечно же, очень польстило самолюбию Дадли Дурсля и знатно укрепило его авторитет.

Вот таким он был, этот обновлённый, но всё-таки самый обыкновенный мальчик Дадли Дурсль. Однако же, лишившись магии, его душа, душа маленького волшебника Гарри Поттера, сохранила кое-что, не присущее обычным людям. И те трагические события, которые сделали Дадли Дурсля уже по-настоящему известным на всю Британию, а не только «учеником Д» из школьных анекдотов, вытащили наружу некое злое волшебство — снова изменившее и его самого, и всех его близких.

* * *

Насыщенная событиями осень плавно сменилась мягкой снежной зимой. В городском парке Литтл Уингинга замёрзло маленькое озеро — и там традиционно открылся городской каток, с бортиками из стальных прутьев для тех, кто неуверенно стоит на коньках, с торговыми палатками, продающими горячий чай, грог и миндальное печенье. Школьники всё чаще пропускали занятия, притворяясь простуженными или же болея по-настоящему — не все же дисциплинированно носят тёплые шапки и шарфы в мороз, ну право слово! Хотя британские школьники, в силу сложившейся вековой традиции, и разгуливают легко одетыми даже в холода, но, скажу вам по секрету, закалённый организм даже более бурно реагирует на вторжение зловредных вирусов и микробов — что прекрасно обеспечивает высокую температуру, заложенный нос и прочие прелести простуды, как законной причины пропускать школу.

В пабе «У ратуши» пополнялись запасы портера, картофеля, рыбы и баранины, специально заказанной для «Суррейского пирога» — мистер Филпс рассчитывал на хорошую выручку в рождественские праздники. В «Цветочном домике» уже висели венки из сосны и остролиста, по вечерам зажигались свечи вместо ламп, а рождественские пудинги, приготовленные миссис Дурсль, миссис Юнге, миссис Аккерли и другими членами Нового Женского Клуба «Леди-Домохозяйки», уже с октября томились в ожидании своего часа — когда их вынут из прохладного тёмного шкафа, сбрызнут сладким вином и поднесут горящие спички к их гладким бокам, благоухающим яблоками и апельсинами. В канун Рождества и в пабе, и в чайной ожидался настоящий аншлаг — и Петунья с упоением продумывала сценарий праздника-конкурса, в котором определится лучшая кулинарка их клуба и который, несомненно, получится гораздо веселее, чем традиционное чаепитие в Женском Клубе Садоводов.

Дадли хорошо сдал промежуточные тесты и в нетерпении считал дни до каникул — как и его новые приятели Юнге, Аккерли и Перкинс, потому что их всех ждала поездка в Лондон! Правда, они каждый ехали со своими учебными группами, и проекты у них были разными, но это не отменяло того, что приключение ожидается просто великолепное — и свободное время они точно проведут все вместе. Дадли с жадностью слушал рассказы о чудесах Большого Лондона от одноклассников — самому ему там бывать ещё не доводилось. Прежний Большой Дэ, помнится, скатался туда разик с тётей Мардж, но нынешний Дадли никаких подробностей той поездки, разумеется, не знал.

Мистер и миссис Дурсль собирались тоже поехать в Лондон с сыном — как-никак, это его первое научное состязание, ни в коем случае нельзя такое пропустить! Сестра мистера Дурсля, мисс Марджори Дурсль, узнав про планы родственников, изъявила желание присоединиться к поездке — её прибытия в Литтл Уингинг ожидали за неделю до Рождества. Мисс Мардж намекала на некий подарок для дорогого племянника, и Петунья уже заранее внутренне трепетала — Дадли всегда хотел собаку… Неужели в их чистеньком доме поселится какой-то громкий, роняющий всюду шерсть и растаскивающий по комнатам грязь зверь? Это ж сколько уборки прибавится! Однако, с другой стороны… Так ли уж важно, чтобы дома было чище, чем в операционной? За последнее время мировоззрение миссис Петуньи Дурсль претерпело значительные изменения, и уборка как-то отошла в самый конец списка важных и неотложных дел, хотя и не потеряла своей актуальности окончательно.

Одним словом, Рождества и следующих за ним выходных дней, наполненных блаженным бездельем, вечеринками, дружескими посиделками, подарками и прочими приятными вещами, ждали все. И не только в Литтл Уингинге, разумеется. Предвкушение праздника поднимало людям настроение, лица светлели, реже звучали грубые и обидные слова в разговорах, а магазинные распродажи били все рекорды по величине выручки за час — незримая благодать разливалась в воздухе, и даже сама природа, казалось, готовилась к самому светлому дню в году: белейший снег милостиво скрывал от взглядов пыль и копоть, разбросанный мусор, обветшавшие стены и прохудившиеся крыши. С ясного неба на прихорашивающуюся землю благостно взирало неяркое зимнее солнце — и белый снег начинал искриться под его лучами словно россыпь крошечных бриллиантов.

И мнилось, что всё плохое, наконец-то, закончилось, а впереди, такая же сияющая и сверкающая, как белый снег, лежит широкая торная дорога, на которой больше не подстерегают опасности, не грозят неприятности и всё у всех непременно будет хорошо. Петунья Дурсль, разглядывая как-то утром свой заснеженный садик из окна кухни, почти воочию узрела этот прекрасный торный путь и внезапно вспомнила, с чего же начались такие замечательные перемены в её маленькой семье. Наверное, вид розовых кустов, тщательно укрытых на зиму, но всё равно угадывающихся под сугробами на клумбе, напомнил Петунье про её племянника, Гарри Поттера.

Дурсли были в курсе всего, что официально происходило с Гарри — мистер Роберт Айзенберг скрупулёзно составлял отчёты, прилагал к ним копии ведомостей с оценками и вкладывал в конверты распечатанные бланки от штатного психолога с результатами тестирования ученика класса «А-бис» Г.Дж.Поттера. Письма с штемпелем «Сарн Аббакс, Дорсет» приходили каждые две недели, и миссис Фигг уже давно вызнала адрес нового местонахождения «малыша Гарри» — как вы помните, эта достопочтенная леди приятельствовала с местным почтальоном. По большому секрету поведаю вам одну неприятную вещь: миссис Фигг как-то раз, ещё в начале осени, даже вскрыла письмо от мистера Роберта Айзенберга! Да-да, представляете?! Она пообещала почтальону, что передаст послание соседям лично, а сама… К чести этой пожилой леди нужно сказать, что она не изменила в письме ни буковки — не исправила, к примеру, гордое «А» за контрольный срез по математике на жалкое «Д». Просто с превеликим тщанием переписала всё, что сообщал мистер Айзенберг по поводу Гарри Поттера его опекунам — воспользовавшись тем самым желтоватым пергаментом и тщательно очинённым птичьим пером, что являются нормой для эпистолярного общения в волшебном мире.

Письмо миссис Фигг отправилось прямиком в камин — чтобы через пару мгновений оказаться на столе мистера Альбуса Дамблдора. Ответа от директора волшебной школы не последовало, да и миссис Фигг не ожидала ничего подобного. Самым главным в её эскападе было то, что она выполнила условие, поставленное перед ней мистером Дамблдором — держать его в курсе дел Гарри Поттера. И теперь ей не надо волноваться о переезде! Ведь, согласитесь, она уже давно не лёгкая, как мотылёк, юная дева, чтобы перепархивать с места на место, а уж тем более — в такую даль, как Дорсет! Да и её котики явно не будут рады сменить привычный дом на улице Глициний на какой-либо другой. Так что… Больше подобных некрасивых поступков миссис Арабелла Фигг не совершала, направив всё своё внимание на городские сплетни, рекламу о распродажах и не стихающие боевые действия против мальчишки Дурслей, толстяка Дадли. Хотя теперь этого крепыша даже самый пристрастный наблюдатель вряд ли бы назвал толстяком. Но это вовсе не отменяло того факта, что, став привлекательнее внешне, мелкий Дурсль не утратил злокозненности нрава и мерзопакостности характера! Невоспитанный хам! Так обижать милых котиков, единственную отраду сердца миссис Арабеллы Фигг!

Разумеется, о НАСТОЯЩЕЙ жизни Гарри Поттера в школе Святого Брутуса и, уж тем более, о команде Кеннарда семья Дурслей знать не знала. Мистер Айзенберг вскользь упомянул, что Гарри хорошо влился в коллектив учеников, но этот факт не привлёк особого внимания ни Вернона Дурсля, чуть ли не с лупой прочитывавшего каждое письмо из Сарн Аббакса, ни Петуньи Дурсль, которую больше интересовали сведения от школьного медика, нежели оценки племянника. Слава богу, Гарри не болел, ничего себе не ломал и, самое главное, в письмах Айзенберга за всю осень и начало зимы не прозвучало ни слова о том, что Гарри Поттер что-то поджёг, кого-то ранил или, упаси господь, разрушил школьное здание до основания. Да он даже не дрался ни с кем! Разительная перемена с тем, каким Гарри был до отъезда из Литтл Уингинга — достаточно вспомнить то его нападение на Дадли! И летавшие по кухне ножи… Бр-р-р! Неужели смена климата и строгая дисциплина совершили то, чего никак не удавалось сделать ни Петунье, с её постоянными заданиями для Гарри по уходу за домом и садом, ни Вернону, с его строгими окриками и периодическим надиранием мальчишечьих ушей? И эта странная, страшная, непостижимая МАГИЯ наконец-то смирилась и больше не рвётся наружу из худенького тела — взрывами, ударами и полыхающим огнём? Неужели свершилось… чудо?

Думать о чудесах Петунье всё ещё было страшновато, но письма милейшего Роберта вселяли в неё надежду. Да, она не любила племянника так, как должно, боялась его и вовсе не радовалась тому, как вечно трещал по всем швам их семейный бюджет, однако… Если Гарри больше не будет причинять им вреда, если он не попытается снова напасть на Дадли… то, возможно, он станет настоящей частью семьи Дурслей. Петунья готова попробовать полюбить его, правда. Это же сын Лили, её сестрёнки. Единственное, что от бедной Лили осталось на белом свете — кроме самой Петуньи. С годами неприятие, обиды и даже откровенная злость на Лили блёкли, выцветали, словно старые фотографии в семейном альбоме, а счастливые детские воспоминания, когда между сёстрами ещё не пролегла неодолимая пропасть из-за этой проклятущей магии, когда ещё были живы родители — эти воспоминания вовсе не теряли яркости, а напротив — приобретали всё более нежное и тёплое сияние. Ах, если бы можно было повернуть время вспять…

Вот о чём размышляла Петунья в то прекрасное зимнее утро за неделю до Рождества — разглядывая заснеженный сад и отпивая мелкими глотками чай из любимой кружки с цветками петунии, искусно нарисованными на белом фарфоре. Кружку ей презентовали муж и сын — специально искали по всем посудным лавкам в Литтл Уингинге и даже съездили в пригород Гилфорда, чтобы удивить и обрадовать в день её рождения. Ещё ни один, даже самый дорогой и изысканный подарок не приносил ей столько счастья. И пусть эта простая кружка не шла ни в какое сравнение с золотыми часиками или серёжками с маленькими изумрудами — Вернон дарил ей и такое, пока все средства не начали уходить на ремонт их многострадального дома. Но ни от часиков, ни от серёжек Петунье не становилось так солнечно на душе — даже если за окном шумел проливной дождь. А уж каким вкусным казался чай из этой кружки!..

— Привет, мам!

— Доброе утро, дорогая. Ты сегодня рано встала — снова убегаешь в свой «Цветочный домик»?

Прозвучавшие за спиной голоса её любимых мужчин добавили к гармонии в душе Петуньи торжествующие финальные нотки. Она обернулась к ним с улыбкой и тут же захлопотала, заново включая газ под чайником и расставляя тарелки для утренней овсянки. Дадли помогал, Вернон привычно хмурился, развернув утреннюю газету — мир был в полнейшем равновесии, и ничто не грозило это равновесие нарушить.

Как это прекрасно…

— Дадли, поедешь со мной встречать тётю Мардж? — допив свой чай, Вернон поднялся из-за стола и шагнул к Петунье. Та привычно подставила щёку для поцелуя — такие знаки благодарности не так давно стали их маленькой семейной традицией и стоили целой сотни обычных «спасибо».

— Пап, мы собрались на каток, — отозвался Дадли и тоже подскочил к Петунье — чтобы поцеловать её в другую щёку.

— Но Мардж везёт тебе какой-то особенный подарок, — Вернон подчеркнул интонацией слово «особенный», и Петунья снова немножко заволновалась: ну, конечно же, это собака! Что такого «особенного» может подарить заядлая собачница? Наверняка большая и лохматая собака, настоящий монстр! Ах, бедные её ковры, диваны и паркет!

— Пап, я знаю, но мы уже договорились с ребятами, — Дадли неожиданно покраснел и отвёл взгляд в сторону. — А ещё с нами идут девочки.

— Девочки? — лукаво ухмыльнулся мистер Дурсль. — Не рановато ли для девочек, м? И что это ты так засмущался? Уж не идёт ли с вами некая мисс Маллиган? Ага, всё понятно, эта юная особа точно будет на катке!

— Папа! — Дадли пулей выскочил из кухни и громко затопал вверх по лестнице. Вернон, не переставая улыбаться, взглянул на жену.

— Ещё пара-тройка лет, милая, и мы будем переживать из-за его любовных страданий. Ты готова к подобному?

Петунья слабо улыбнулась в ответ. Конечно же, она не готова. И никогда не будет. В жизни её сына появится какая-то чужая девчонка и, вполне возможно, разобьёт ему сердце. А потом будут другие девчонки… другие женщины. И сердце её бедного сыночка будет разбиваться снова и снова — ведь девчонки, особенно нынешние, могут быть такими ветреными! И кто эта мисс Маллиган, про которую с полным знанием дела говорит Вернон, а сама она только мельком слышала эту фамилию?

— Сыновья редко откровенничают с матерями, — правильно истолковал сложную смесь эмоций на её лице Вернон. — Про то, что Дадли вроде как подружился с дочкой Криса Маллигана, мне Юджин Перкинс намекнул. Заезжал как-то в участок, мне нужна была бумажка от наших бобби, что я не попадал в аварии в этом году — тогда выплат по страховке будет меньше. Вот и перекинулись с Перкинсом словечком.

— Дочь Криса и Миллисенты? — сообразила наконец Петунья. — Девочка из богатой семьи…

— Ну, мы тоже теперь не бедняки, — немножко самодовольно хохотнул Вернон и направился к выходу из кухни. — А уж за таким молодцом и красавцем, как наш Дадли, девчонки сами должны бегать, ты так не считаешь, милая?

Конечно же, она считала именно так. Пусть сами бегают! И пусть подольше не догоняют… Ах, как же хочется повернуть время вспять — чтобы сын был снова милым беспомощным младенцем в её объятиях и никакие девочки, даже из самых богатых на свете семей, не желали бы отнять у Петуньи её солнышко! Ах, мечты, мечты…

Домыв посуду и вернув себе душевное равновесие ещё одной кружкой чая, Петунья проводила мужа до машины, велев сразу же с вокзала возвращаться домой, а не поддаваться уговорам Мардж «завернуть во-он в тот паб на минуточку», поправила на Дадли красивый, недавно купленный ею лично шарф и проследила, как тот выскочил за калитку и замахал рукой стайке детей в конце улицы. Разглядеть ту самую Стеллу Петунье не удалось — ребята стояли слишком далеко. Пришлось вернуться в дом — она лишь накинула шаль, не став надевать пальто, и утренний морозец успел ощутимо пощипать её за лицо и руки. Петунью ждали хлопоты по приготовлению праздничного обеда: ведь приезд Мардж — это на самом деле праздник, ну, по крайней мере, для Вернона и Дадли. После обеда Петунья собиралась открыть «Цветочный домик» и приготовить на тамошней кухне что-нибудь особенное на десерт. Вечером позвонит домой и пригласит всё семейство на чаепитие при свечах. Мардж должно понравиться — и специально для золовки Петунья, так уж и быть, приготовит свой особенный глинтвейн, с апельсиновой цедрой, кардамоном и капелькой красного перца.

Позже Петунья с горестным недоумением думала — как, ну вот как день, начавшийся так мирно и спокойно, мог завершиться таким кошмаром?.. И в который раз убеждалась в одной простой и ужасающей в своей непогрешимости истине: человек предполагает, но у высших сил всегда на всё есть собственное мнение.

* * *

Дадли выбросил из головы смущающие воспоминания о слишком уж понимающей улыбке отца в ту же секунду, как увидел своих школьных приятелей. И тут же смутился снова: ведь Стелла Маллиган, невообразимо красивая в своей белой куртке и белой же вязаной шапке, улыбнулась ему так же многозначительно, как делала это в школе, намекая на их общий Большой Секрет. Мартин Юнге пронзительно засвистел, заметив, как у Дадли покраснели щёки при виде Стеллы, и пришлось окончательно задвинуть всякие смущения в сторону — Юнге следовало немедленно засунуть головой в сугроб, чтобы не изображал тут чайник со свистком, чем Дадли с удовольствием и занялся. Перкинс и Аккерли кинулись ему помогать, Патрик Фоулз и Майкл Бьюнек встали на сторону Мартина, девочки радостно завизжали, стараясь, впрочем, не лезть в гущу шутливой потасовки… Получилась отличная куча-мала, после которой большая часть компании напоминала тяжело дышащих снеговиков, а меньшая, в которую входила и прекрасная Стелла, была лишь слегка припорошена снегом, но дышала не менее надсадно, насмеявшись и наверещавшись до слёз. Такими красивыми и добрались до катка — слегка очистившись по дороге, успев перекинуться новостями и снова закопать Мартина Юнге в сугробе.

Дадли держался на коньках вполне уверенно — сказывались его боксёрская высокая скорость реакции и крепко натренированные ноги. Остальные тоже катались более-менее прилично, никто не ковылял вдоль бортиков, цепляясь за поручни — и потому их компания сразу вырулила в центр катка, где интенсивность движения была самой высокой, и нужно было зорко смотреть по сторонам, чтобы избежать опасных столкновений. Дадли наворачивал круги поближе к Стелле, избегая встречаться взглядами с кем-нибудь из хихикающих девчонок из её свиты. И вовремя заметил, как Стелла покачнулась, чуть не упав — когда лезвие её конька угодило в выбоину на льду. Совершив красивый рывок с разворотом, Дадли ловко подхватил Стеллу под руку и помог ей удержаться на ногах. Вокруг захлопали — манёвр Дадли выглядел действительно круто, почти как у профессионального фигуриста. Стелла очень мило немножко смутилась и шёпотом поблагодарила своего спасителя. А когда Дадли хотел уже отпустить её руку, внезапно не позволила ему этого сделать — а напротив, ухватилась покрепче за его ладонь.

Держаться за руки с девочкой, которая тебе очень, ну вот просто очень-очень нравится — это был тот опыт, который Дадли Дурсль хотел бы переживать заново каждый день и желательно прямо с утра и до самого вечера. Пальцы Стеллы, нежные и очень тёплые, переплелись с его пальцами так плотно и уютно, будто они оба постоянно только и делали, что тренировались держаться за руки. Дадли не подозревал о мыслях, бродивших поутру в голове его матери, но сейчас он ощущал то же самое, что и она — мир пришёл в полное и прекрасное равновесие. И пускай это длится вечно! Плевать на насмешливые или завистливые взгляды, плевать на снова засвистевшего придурка Юнге, на всё вокруг плевать! Пусть только продолжается этот день, пусть послушно ложится под ноги гладкий лёд, и пусть рука Стеллы будет в его руке — такая классная, такая тёплая, такая…

Додумать Дадли не успел. Пока он спасал Стеллу, а потом откатывал круг с ней за руку, не видя вокруг себя вообще никого и ничего, на катке появились новые персонажи драмы, которая вот-вот должна была разыграться — ломая хрупкое мировое равновесие наивно веривших в него людей так же легко, как хрустко ломает маленький ребёнок лимонную меренгу.

Шумная компания подростков — гораздо старше Дадли и его друзей — вломилась на каток подобно целому стаду агрессивных носорогов. Особенности поведения этого грозного обитателя африканской саванны как нельзя более подходят для описания высыпавшей на лёд толпы — они были столь же неудержимы, буйны, и не отличались особой грацией. Вполне возможно, выпитый ребятами в торговой палатке грог был крепче, чем полагалось бы употреблять столь молодым людям. В ходе дальнейшего разбирательства, это обстоятельство было признано не только не смягчающим их вину, а вовсе даже и усугубляющим — как резко выразился заместитель шерифа Перкинс: «Не умеете пить — так не пейте, дебилы!» Так или иначе, шумные подростки вели себя задиристо, толкали всех, кто попадался им на пути, громко хохотали и вообще проявляли все свои не самые приглядные стороны — которые так коварно выставляет на всеобщее обозрение алкоголь, заставляя людей забывать правила приличия напрочь.

Дадли и не обратил бы внимания на эту шальную банду — они со Стеллой были вообще на другом краю катка, оторвавшиеся от своих одноклассников и занятые только друг другом. Если бы…

Если бы не громкий крик, донёсшийся с той стороны. А потом — прозвучавший снова, ещё более пронзительно.

— Это Джул! — ахнула Стелла и резко затормозила, выставив лезвие конька ребром перед собой. — Это Джул кричит, я узнала её голос!

Свою одноклассницу Джулию Митчелл Дадли знал только по имени — ничем не примечательная девчонка, таскается за Стеллой Маллиган как приклеенная, одна из королевской свиты, чьё лицо забываешь сразу же после того, как перестаёшь на него смотреть. Но Стелла, видимо, искренне за неё переживает — вон как напряглась, собираясь мчаться на выручку! А у самой глаза стали в пол-лица от страха — там же целая куча старшаков и они какие-то неадекватные, Дадли это уже успел понять.

— Отъезжай вон туда, к краю, и жди меня там, — велел Дадли и развернул Стеллу, задавая ей направление. А сам помчался в мельтешащую людскую круговерть — откуда уже доносились не крики, а тоненький горестный плач. И гул возмущённых голосов от немногочисленных взрослых, которые тоже решили покататься в толпе детишек с утра пораньше — но этих взрослых было слишком мало, всего несколько человек, и глас разума в их исполнении тонул в громком хохоте, свисте и улюлюканье.

— Там Джул вляпалась! — Грегори Перкинс вылетел из-за столпившихся катальщиков и кинулся наперерез Дадли. — Она там кого-то толкнула, или её кто-то толкнул, я не понял! В общем, Джул начала говорить, чтобы этот, который толкался, извинился, а тот вообще здоровый, и глаза какие-то белые и в кучу! Они все там пьяные, кажись! Или под наркотой! Как начал орать на Джул! Ругался хуже, чем мой отец на патрульных, которые пьянчугу Арти упустили, прикинь? Отец тогда так орал, так орал… А, да! Короче! Этот орёт, Джул ревёт, а тут какая-то девка из той компании давай тоже вопить, чтобы малолетка перестала клеиться к её парню! Что у девок в голове, а, Большой Дэ? Джул просто попросила не толкаться и извиниться, а эта! И тут этот здоровый как толкнул Джул! А его дружок как толкнул её обратно! Они там её толкают и ржут, как больные обезьяны! Я побежал звонить отцу, пускай их забирают в обезьянник, раз они тупые обезьяны!

От волнения Грегори, видать, позабыл все умные слова, которые любил вворачивать в свою речь по делу и без дела, и частил без передыху совсем по-простецки, как обычный пацан, а не лидер «умников» их класса. Дадли прикинул расстановку сил (как его учил тренер Оуэн) и понял, что вмешаться всё же придётся. Перкинс добежит до ближайшего телефона минут за пятнадцать, ещё столько же понадобится патрульной машине, чтобы добраться до катка, а Джулия там продолжает плакать — причём всё тише и тише. Видимо, её уже затолкали капитально. А если она упадёт и сломает себе что-нибудь? Или вообще — умрёт?! Она же мелкая девчонка, а там вон какие рослые парни… Да ещё пьяные.

— Давай, Грег, — Дадли махнул рукой Перкинсу и покатил к толпе — набирая скорость и стараясь не думать о том, что скажет ему тренер, когда узнает, что один из его лучших учеников, вопреки всем правилам честного английского бокса и уставу их спортивной секции, ввязался в уличную драку.

Собранные помощником шерифа Перкинсом по горячим следам показания обвиняемых и свидетелей разнились в деталях, но полностью сходились в одном: Дадли Дурсль ни на кого не нападал. Он просто растолкал, пусть и довольно грубо, собравшихся в круг подростков и схватил за руку Джулию Митчелл — зарёванную, растрёпанную, успевшую потерять где-то шапку и перчатки. Или их кто-то у неё отобрал в ходе жестокой забавы — выяснять этого мистер Перкинс не стал, несущественная деталь. Главным было то, что девочка уже еле стояла на ногах и, если бы не помощь младшего Дурсля, неминуемо бы свалилась — прямо под ноги возбуждённой и жаждущей крови толпе. Да-да, именно так. На лице Джулии к тому времени уже имелись кровоточащие царапины — одна из старших девиц, Полина Мюррей, ударила её по щеке, а каждый палец Полины украшали шипастые кольца, самые модные финтифлюшки в среде подростков старше четырнадцати в этом сезоне.

Если бы Джулия упала, кто знает, как обернулось бы дело. Вполне возможно, что её начали бы пинать ногами — а на ногах у всех были коньки. С острыми лезвиями. Даже представлять последствия такой «игры» не хотелось — после пресс-релиза, зачитанного помощником шерифа для всех заинтересованных лиц, с миссис Митчелл случилась истерика, когда она осознала, что именно могло бы произойти с её дочерью в это волшебно красивое утро.

Трагедии с Джулией не случилось — и в этом целиком была заслуга Дадли Дурсля. Он схватил её за руку и сильно толкнул по направлению к одному из взрослых, мистеру Аарону Бишопу, который, как и остальные взрослые свидетели безобразия, был глубоко возмущён творившимся, но никак не мог пробиться к истязаемой девочке — вследствие своей субтильности и крайне низкого роста, делавших мистера Бишопа похожим на худого мальчишку, зачем-то прицепившего себе короткую седую бородку на румяное лицо. Мистер Бишоп перехватил почти падающую на лёд девочку и помог ей добраться до выхода с катка — где немедленно завёл в торговую палатку, купил ей горячего чаю и миндального печенья, и впоследствии занимался только Джулией, вплоть до прибытия полицейских и вызванной ими миссис Митчелл. Так что мистер Бишоп не видел всего остального, что произошло на катке (о чём потом втайне сожалел, ведь для тихого Литтл Уингинга происшествие было из ряда вон выходящим и практически эпохальным).

Дадли, вытолкнув бедняжку Джулию из круга, на мгновение замешкался и замер. Замерла и толпа, образующая этот круг. А потом произошло то, что и происходит всегда в подобных ситуациях.

И Дадли пришлось на собственной шкуре до конца прочувствовать и усвоить один весьма жестокий урок. Толпа, даже такая маленькая, как сегодня на катке — это неуправляемая стихия. По крайней мере до того момента, пока толпу не разобьют на отдельных участников и не иссякнет та непостижимая штука, дух толпы, которая заставляет неплохих, в общем-то, людей творить всякие страшные вещи. Этой методой, разбиением толпы, умело пользуются полицейские при разгоне демонстраций и охотники в загонной охоте, разделяющие волчью стаю на отдельных особей, с которыми можно уже легко справиться. Но, к несчастью для Дадли Дурсля, он оказался в центре толпы в одиночестве.

У толпы отобрали игрушку.

Тот, кто это сделал, должен бежать из толпы изо всех сил — иначе новой игрушкой станет он сам.

Дадли не успел убежать.

И драка вскипела с новой силой.

— Он не дрался по-настоящему! — размахивая руками, горячился Мартин Юнге. Его допросили первым, сразу же после того, как от катка уехала, завывая сиреной, машина «Скорой помощи». — Я же рапирист, сэр, я знаю, что такое — настоящий бой! Дадли не бил никого, поверьте! Он просто их отталкивал… очень умело, сэр, они там падали, как кегли! Вот просто разлетались, можете поверить? И я тоже помогал! Я не давал вставать сразу двоим! И Патрик тоже, и Майк, мы их держали, сэр! И мы все кричали: «Перестаньте, прекратите!» Но нас не слушали! Они же пьяные были… Но Дадли не дрался! Он просто… просто… — тут Мартин захлебнулся воздухом, закашлялся и неожиданно расплакался. И сквозь слёзы с трудом договорил: — А потом этот бугай поднялся и снова бросился на нашего Большого Дэ… мы так называем Дадли Дурсля, сэр… И Дадли просто отступил, а тот парень… Он поскользнулся и упал, и покатился просто кубарем, и точно врезался бы в бортик, но Дадли… Он поехал за ним и поймал! И оттолкнул! А сам… — Мартин больше не смог говорить, слёзы душили его, и он обессиленно опустился прямо на землю, накрыв лицо покрасневшими от холода ладонями.

Того самого «бугая», из-за которого пострадал Дадли Дурсль, строго говоря, и виновником-то назвать было сложно. Остин Кримсон, старший, и, прямо скажем, не самый умный из многочисленных отпрысков Пола и Памелы Кримсонов, когда малость протрезвел в полицейском участке и пришёл в себя, только размазывал по лицу слёзы, сопли и капли растаявшего снега и невнятно бормотал себе под нос: «Я не хотел… а чё он… я не хотел же!» Так же нельзя было полностью возложить вину за произошедшее на мисс Анджелу Джеймисон, чей грог в то утро получился таким вкусным и так легко пился, что затуманивал разум совершенно незаметно. Само собой, даже такой слабый алкоголь нельзя было продавать несовершеннолетним — но в том-то и дело, что покупала грог самая старшая девушка в компании, та самая Полина Мюррей, а уж она-то точно была совершеннолетней, и причин для отказа у мисс Джеймисон не нашлось.

Всё просто сложилось так, как сложилось — масса мелких событий сплелись в зловещий узор, ставший ловчей сетью для Дадли Дурсля. И он попал в эту сеть, как храбрая, но слишком маленькая для противостояния судьбе-рыболову рыбка. Если бы Джулия Митчелл просто отошла в сторону и не стала пререкаться с Остином Кримсоном… Если бы выпитый грог не ударил в голову Остину так сильно, что напрочь отключил его и без того невеликие мозги… Если бы Полина Мюррей не приревновала невесть с чего своего бойфренда к десятилетней девочке… Если бы, если бы, если бы…

«Если бы я была умнее и просто не пустила бы его на каток… Почему я не сделала этого? Отправились бы вместе в «Цветочный домик», напекли бы имбирных коврижек… как тогда, летом… Дадли мне помогал и ему понравилось… Почему я не настояла на том, чтобы он пошёл со мной? Почему же…» — думала, в оцепенении разглядывая свои нервно сжатые руки, Петунья Дурсль. Закрытые двери хирургического отделения оставались стерильно белыми, и никакие пламенеющие буквы не складывались на них в ответы на вопросы Петуньи. Это были такие же глупые вопросы, которые сродни тем, что задаёт человек, попавший в водоворот или уносимый лавиной. «Почему я? — кричит несчастный. — За что? Почему именно я?! Почему я не остался сегодня дома и не провёл весь день под одеялом, вместо того, чтобы сейчас тонуть?!»

Почему, почему… Потому что — отвечает мироздание, и мы вынуждены довольствоваться его издевательским ответом. А что нам ещё остаётся?

Через два часа о случившемся на катке знал весь Литтл Уингинг. Болтали много разного и кое-что перевирали, а кое-кто преувеличивал, ссылаясь на самые достоверные источники, но суть разыгравшейся драмы была проста и никакие украшательства не могли её извратить: Дадли Дурсль вступился на катке за девочку, выступил один против целой толпы хулиганов, а потом и спас одного из этих хулиганов от увечий, своим телом прикрыв его от удара о железное ограждение катка. И в итоге пострадал сам: крепко приложился головой, потерял сознание, и его увезли в больницу.

* * *

Мистера Дурсля-старшего перехватил на въезде в Литтл Уингинг патрульный Беннет — полицейская машина не то чтобы специально караулила именно мистера Дурсля, просто сегодня была очередь Беннета торчать тут и останавливать всяких лихачей, не соблюдающих скоростной режим, а о происшествии на катке он уже всё вызнал у диспетчера по рации. Услышав страшную новость, мистер Дурсль схватился за сердце и был вынужден провести на обочине не менее двадцати минут — пока не стих звон в ушах и не перестали кружить перед глазами чёрные мошки. Его сестра, мисс Марджори Дурсль, держала брата за руку и твердила, как заведённая: «Тихо, Вернон, тихо, он жив, он жив, он просто поранился, всё будет хорошо, всё будет хорошо, слышишь?» Успокаивающий голос старшей сестры и осознание того, что сейчас он нужен своей семье здоровым и сильным, а не валяющимся в отключке из-за сердечного приступа, сделали своё дело, и мистер Дурсль взял себя в руки. Он завёз Марджори домой на Тисовую — та сказала, что останется здесь их ждать с новостями, ведь всё равно её не пустят в больницу с собаками, а животных без присмотра оставлять не стоит. Вернон был полностью согласен с сестрой — только собак в больнице ещё не хватало! И отправился в городскую клинику Литтл Уингинга один.

В холле его встретила совершенно деморализованная Петунья — в криво застёгнутом пальто, без шляпки, на лице ни кровинки, а пальцы аж посинели, до того крепко она сжимала руки. При виде мужа миссис Дурсль наконец-то смогла нормально дышать и расплакалась у него на груди — ничуть не заботясь о том, что это происходит у всех на виду, внешние приличия её сейчас волновали меньше всего. Вернон и сам был готов разразиться слезами и завыть в голос, как раненый зверь — так страшно ему ещё не было ни разу в жизни. Даже когда умерли родители, у него оставалась Мардж, он был молод, и вся жизнь была впереди. Никакие неудачи в бизнесе не заставили бы мистера Дурсля плакать — разве что разозлиться и покрепче сжать зубы перед новой дракой. Но сын… Вернон вдруг очень ясно осознал, как важен для него Дадли, и как хрупка, в целом, жизнь любого человека: нелепая случайность, болезнь, авария, природный катаклизм — и всё, больше ничего никогда не будет и ничего не получится исправить. Его мальчик… Его чудесный сын, ставший уже таким умным, таким сильным… Неужели Вернону Дурслю суждено потерять то единственное, ради чего, собственно, и стоит жить — держать бизнес на плаву, брать кредиты, влезать в аферы? Он живёт только ради своей семьи… неужели этого недостаточно, чтобы его жена и сын были живы и здоровы?! Господи, если ты слышишь…

Воззвать к всевышнему с мольбой или же напротив, разразиться богохульствами, Вернону помешали открывшиеся двери хирургии. Из них вышел пожилой врач, мистер Фирн, и по его лицу мистер Дурсль сразу понял, что они не услышат сейчас ничего хорошего.

— Мистер Дурсль, миссис Дурсль… Давайте присядем.

Такое начало разговора не понравилось ни Вернону, ни Петунье. Они не сдвинулись с места, пожирая глазами печальное лицо мистера Фирна, и Петунья первой нашла в себе силы задать самый страшный в её жизни вопрос:

— Он жив?! Мой сын… он жив?!

— Ваш сын жив, — чуть улыбнулся мистер Фирн, но тут же вновь помрачнел, и сердце Вернона замерло в ожидании самого худшего, — он сильно ушиб голову и образовалась субдуральная гематома. Мы сделали ему операцию, и всё прошло успешно, но…

— Но?.. — умирающим эхом подхватила слова врача Петунья, бледнея настолько сильно, что это казалось уже за гранью возможностей человеческого организма.

— Но мальчик впал в кому. Он стабилен, насколько это возможно в его состоянии, но пока мы не можем дать вам никаких прогнозов. Нам всем… нам остаётся только ждать, миссис Дурсль, мистер Дурсль. Ждать и молиться. Простите, что не могу вас обрадовать хорошими новостями. Мы сделали всё, что было в наших силах, поверьте.

— Он в коме? — Петунья посмотрела на мужа, будто ожидая, что сильный и умный Вернон сейчас обязательно что-то придумает и всё это окажется просто неудачной глупой шуткой, а не пугающей правдой. — Наш Дадли в коме? Наш Дадли?! Как такое может быть?! Он же… Мы же совсем недавно завтракали, и всё было хорошо, и он… Этого просто не может быть! Вернон, ну скажи же! Это же неправда, да? Этого же не могло случиться с Дадли! С нашим Дадли! Вернон!..

Мистер Фирн вынул из кармана маленький пузырёк и такой же маленький стаканчик, накапал из пузырька остро пахнущей жидкости и протянул лекарство Петунье.

— Выпейте, миссис Дурсль. Это успокоительное. Вам надо набраться сил и терпения. Выпейте, прошу вас.

Петунья, замолчав на полуслове, покорно взяла стаканчик и опрокинула его в рот. Мистер Фирн тут же накапал новую порцию и подал её Вернону. Мистер Дурсль не стал отказываться, хотя лекарство пахло просто омерзительно. В его голове всё ещё тяжко ворочались и никак не могли занять хоть сколь-нибудь удобное место слова врача: «Ваш сын жив, но он в коме». Казалось, эти слова сплошь состояли из острых углов и от их царапанья голову Вернона будто пробивали изнутри сразу сотней шахтёрских молотков.

— Мы можем его увидеть? — собственный голос показался Вернону чужим — он никогда не разговаривал так медленно и хрипло, словно столетний старик.

— Не сейчас. Мальчик в реанимационной палате и пробудет там, пока все его показатели не придут в норму. Вам позвонят и пригласят, когда будет можно навестить его. А сейчас вам лучше пойти домой.

— Нет! — встрепенулась Петунья и замотала головой так быстро, что её причёска пришла в окончательный беспорядок. — Нет, я никуда не пойду! Я должна быть с ним! Я должна быть с моим мальчиком! Доктор Фирн, я должна быть с Дадли!

— Нельзя, — мягко произнёс старый врач и сочувственно сжал руку Петуньи в своей — большой, тёплой и отчётливо пахнущей какой-то специфической больничной химией. — Вы увидите его так скоро, как только это будет возможно. А сейчас идите домой, дорогая. Вы должны отдохнуть и набраться сил. Договорились? Я лично позвоню вам вечером и расскажу, как обстоят дела у вашего сына. А завтра вы сможете прийти и увидеть всё сами.

— Завтра? — слегка заторможенно переспросила Петунья. Видимо, лекарство уже начинало действовать, Вернон и сам чувствовал себя немного странно — будто его завернули в толстый слой мягкой ваты, и окружающий мир сделался не таким болезненно-ярким и громким.

— Завтра, — кивнул мистер Фирн. Потом обратился к Вернону: — Мистер Дурсль, если вы приехали на своей машине, настоятельно советую оставить её на ночь на больничной стоянке. Вам лучше вызвать такси. Успокоительное, которое я вам дал, очень сильное и действует быстро. Вам сейчас нельзя за руль.

— Да, я понял, — Вернон огляделся и увидел телефонный аппарат на стойке ресепшена. — Спасибо, доктор Фирн, — он пожал руку хирурга и крепко прижал к себе жену. — Пойдём, милая. Поедем домой. Мардж уже нас там заждалась.

— Мардж?.. — Петунья послушно зашагала рядом с мужем, не отпуская его руку. Её походка напоминала неловкие движения куклы-марионетки, да и лицо выглядело по-кукольному безжизненным — только глаза слегка поблёскивали, напоминая, что это всё-таки живая женщина, а не деревянная Коломбина. — Мардж приехала?.. Это хорошо… А Дадли… Наш Дадли…

— Мы приедем сюда завтра все вместе, — Вернон негромко попросил дежурного регистратора вызвать для них такси и снова крепко обнял Петунью. — Мы приедем, и всё будет хорошо. Держись, милая, нам нельзя сейчас раскисать. Мы нужны нашему сыну. Держись. Всё будет хорошо. Он крепкий малый, он поправится, вот увидишь. Всё будет хорошо.

— Обещаешь? — Петунья так смотрела, наверное, на отца в детстве — с полной верой во всесильность мудрого, доброго, всемогущего мужчины рядом с собой. Может быть, на неё так подействовало потрясение, или лекарство доктора Фирна, или всё вместе — но она показалась Вернону маленькой хрупкой девочкой, которую хотелось поскорее защитить от всех невзгод на свете. И он кивнул так твёрдо, как только смог.

— Обещаю, милая. Всё будет хорошо.