XOXO, Gossip Witch | Сплетница Хогвартса (гет)

— Блять, — думаю я. — Блять, блять, блять.

Редко когда мысль приходит в голову в таком виде и оказывается при этом идеально точной. Обычно я предпочитаю говорить аккуратнее, с ленцой и с зазором между собой и сказанным, как с горячим котлом, к которому не подходят без перчаток. Сейчас — не тот случай.

Я лежу на спине и смотрю в потолок спальни, где трещины на камне складываются в узоры, которые я знаю наизусть, как родовое древо. Этот — трезубец, которым меня в детстве пугал отец, рассказывая про маггловские наказания. Этот — змея, если прищуриться. Этот — просто трещина, и ничего больше, как и всё остальное в моей жизни, если перестать искать в нём смысл и героическое толкование.

Я не должен был писать, это первое правило, самое простое и самое очевидное. Второе — не продолжать, если уже начал. Третье — не вовлекаться. Я нарушил все три и при этом умудрился ещё с удовольствием.

Планшет лежит рядом, экран тёмный, но я всё ещё чувствую его присутствие так, как чувствуют чужой взгляд в спину: точечно, неприятно, не сбрасывается.

«Если что — я рядом».

Я не только полез не туда, куда не следовало, но и оставил дверь приоткрытой, как ребёнок, удравший в кладовку за вареньем и забывший задвинуть стул. Возьми, кто хочет. Заходи, кто сможет. Я перевожу взгляд на стену и резко выдыхаю, в спальне тихо: Блейз, как обычно, где-то шляется (этому ушлёпку всё нипочём), Тео, кажется, уснул над книгой, его ровное дыхание долетает с соседней кровати, не сбиваясь даже когда он храпит — наверняка отрепетировал, я в этом уверен.

Никто не видит моего лица, и это, пожалуй, единственная причина, по которой я ещё не вскочил и не начал крушить мебель. Бесит, что выбесило меня не то, что она написала, а как легко ей это удалось. Никаких подходов, ни одной заготовки, ни малейшей попытки произвести впечатление — она просто отправила сообщение, между делом, словно мы знакомы по жизни, словно это нормально — писать кому-то и рассказывать о собственной голове, как о соседке по помнате. Я не пишу никому ничего подобного даже про себя, даже мысленно, даже в темноте, даже Снейпу, когда тот спрашивает в лоб. А она — пожалуйста, держи, чужой человек, моя каша.

И самое отвратительное в этой истории то, что её каша вдруг подошла к моей по консистенции.

Какого хера я иногда вижу в ней себя? Я знаю это чувство, когда голова гудит от чужих ожиданий, как треснувший колокол, и звук всё равно идёт, и каждый удар отдаётся в зубах. Когда все ждут, что ты скажешь что-то правильное, сделаешь что-то точное, не подведёшь, оправдаешь, а внутри у тебя сидит маленький бледный мудак, у которого в голове даже не каша, а вакуум, и он улыбается тебе оттуда вежливо и не помогает ничем. Когда ты уже давно живёшь не для себя, но ещё не превратился в того, кем тебя хотят видеть, и потому застрял в переходе, как воздух в форточке: дует со всех сторон, и не туда, и не сюда.

Ненавижу узнавать себя в других. Это первый признак, что я не такой особенный, как меня учили считать.

Я поворачиваюсь на бок и упираюсь лбом в холодную подушку. Камень под кроватью отдаёт сыростью, от которой вечно мёрзнут ноги, даже если ты делаешь вид, что тебе всё равно. Я делаю вид почти всю жизнь, получается так хорошо, что иногда я и сам ведусь.

Она писала, а между строк читалось: «со мной что-то не так?», и я… я ответил честно. Я. Малфой. Честно. Я сажусь, провожу рукой по лицу и обнаруживаю, что щека под пальцами горячая, а ладонь — нет, обычно бывает наоборот. Тело тоже сбито с толку и не знает, какую позу принять под новые обстоятельства.

Мысль упрямо вертится в голове, и я не могу её перебить: от этого короткого диалога мне стало легче. Ненадолго, не на годы, не на день даже, но достаточно ощутимо, чтобы заметить разницу между «до» и «после». Я не помню, когда в последний раз чувствовал что-то подобное без расплаты. Обычно за облегчением приходит счёт, как в дорогом ресторане: ты сначала ешь, потом тебе показывают цифру, и ты понимаешь, что улыбался не зря только следующие тридцать секунд. Здесь я просто ещё не знаю, какой цифрой за это заплачу.

Я встаю, подхожу к окну. За стеклом — Чёрное озеро, неподвижное зеркало, в которое я предпочёл бы не заглядывать сегодня. Где-то на верхних этажах кто-то смеётся, но звук глохнет, не долетая до нас, словно вода в озере не пропускает чужой смех в подземелья — нам сюда такое не положено, у нас тут своя атмосфера.

И всё же.

Я думаю о том, как она обронила про «идеальный порядок», как будто это нормально — иметь внутри идеальный порядок и узнать, что это симптом, а не достижение. Думаю о том, что именно такие люди чаще всего ломаются первыми, потому что у них всё разложено и нечем смягчить удар.

— Не твоя проблема, — шепчу я себе.

И сам слышу, как фальшиво это звучит. Малфою объяснять Малфою, что его не касается чужая голова, — всё равно что взяточнику объяснять взяточнику, что воровать нехорошо. Мы оба знаем, как поступим в следующий раз.

Я не знаю, кто она, и знать не хочу — именно поэтому наше общение безопасно. Безопасно? Это слово сидит у меня во рту как в ботинке камешек, на который я уже наступил.

Возвращаюсь к кровати, беру планшет, включаю экран — чисто проверить, не написал ли я чего-нибудь, о чём пожалею утром. Диалог молчит, последнее сообщение — моё. Дисциплина, спасибо хоть на этом.

Я блокирую экран и откладываю планшет подальше, как будто расстояние между ним и моей рукой может что-то решить. Идиотский жест, я знаю. Закрываю глаза. Завтра будет обычный день, я снова стану тем, кем должен, надену собственную маску и не сниму её до отбоя. Сегодняшнее — просто трёп, иллюзия близости, просто чьи-то буквы на чьём-то экране. И всё же, прежде чем окончательно уснуть, я ловлю себя на мысли, от которой хочется снова выругаться: если она напишет ещё раз, я отвечу.

— Блять, — думаю я.

В этот раз — устало, по-хозяйски, как человек, который сжился с неизбежным.

* * *

— Блять, — думаю я ещё раз, уже утром, когда выходной встречает меня тяжёлым, липким ощущением усталости, как старая мокрая мантия, наброшенная с чужого плеча.

Выходные в Хогвартсе — отдельная пытка для тех, у кого нет легального предлога не думать. Формально я свободен, фактически — у меня появляется слишком много времени, чтобы оставаться наедине с собственной головой, а это изыски, которые я себе не могу позволить.

Я просыпаюсь поздно, но не потому, что выспался, — просто тело наконец признало, что дальше сопротивляться бессмысленно. В спальне тихо, в гостиной тоже, Слизерин на выходных вымирает выборочно: остаются те, кто слишком устал, и те, кому некуда идти. Я, видимо, оба варианта одновременно.

Поднимаюсь, привожу себя в порядок медленно, по пунктам, как по списку — потому что в списке привычнее. Внутри что-то тянет, будто незакрытая скобка в формуле: формула считается, но ты знаешь, что где-то висит хвостик, который потом всё испортит. Стараюсь ни о чём не думать. Получается с тем же успехом, с каким обычно получаются заклинания у Лонгботтома.

Я всё-таки беру планшет в руки, но не для того, чтобы кому-то написать, нет. Просто проверить. Диалог молчит, и это… правильно. Так и должно быть. Прекрасно! Я убираю планшет обратно, чуть резче, чем нужно, и тут же злюсь на себя за этот «чуть резче»: тоже мне выдержка великих домов.

В Большой зал я не иду — там слишком много лиц, на которые сегодня не хочется реагировать в положенных пропорциях. Беру завтрак у домовых эльфов, они смотрят слишком внимательно, как будто видят не еду в моих руках, а что-то ещё, к чему еда — только повод. Не люблю, когда на меня так смотрят. Я огрызаюсь и отправляю их аппарировать с такой холодной любезностью, что один из них, кажется, всерьёз обиделся. Похуй.

Почти успеваю убедить себя, что день будет обычным, когда это происходит. Сначала — странное ощущение под кожей, словно кто-то провёл по запястью изнутри пальцем, точечно и медленно. Потом давление, тонкое и аккуратное, как игла, вводимая профессионалом. Метка. Не жжёт, как иногда, просто напоминает — мягко, по-хозяйски, так напоминают должникам, у которых платёж завтра, а владелец долга по дороге и решил, что приятный лёгкий звонок будет уместнее.

Я замираю. Сердце бьётся ровно — на это меня хватает, спасибо матери и её ледяным урокам в семь лет. Я оглядываюсь — глупо, конечно, как будто Тёмного Лорда можно физически встретить за поворотом коридора, — и направляюсь вглубь, туда, где меньше шансов наткнуться на кого-то случайного.

Контакт приходит не сразу, сначала только ощущение присутствия, как если бы кто-то невидимый шагнул ко мне ближе, чем приличия позволяют, и не собирается отступать. Потом голос в голове:

— Почему так долго?

Я сжимаю пальцы. Кожа на костяшках белеет, хорошо хоть это видно только мне.

— Я в школе, — отвечаю мысленно. — Ты это знаешь.

— Я знаю, где ты. Меня интересует не это. Как продвигается дело?

Вот оно. Я прислоняюсь к холодной стене, позволяя камню забрать часть напряжения. Камень забирает молча и ничего за это не просит — иногда мне кажется, что замок ко мне добрее, чем люди в нём.

— Я работаю, это не быстрый процесс.

Короткая пауза. Я знаю эту паузу, как знают паузу перед ударом — её можно засечь по секундомеру.

— Меня не интересует скорость, — медленно произносит он. — Только результат.

Конечно.

— Время не на твоей стороне, Драко. И не на стороне твоей семьи.

Вот тут внутри что-то неприятно сжимается, причём предательски точечно — в том самом месте, в котором у нормальных людей живёт сердце, а у меня, видимо, поселился её мстительный младший брат. Меня тянет блевать.

— Я понимаю. Я не подведу.

Я слышу, как произношу это, и одновременно — как наблюдаю за собственной реакцией со стороны. Малфой даже под Тёмным Лордом — Малфой, если бы существовал зритель, он бы аплодировал. К сожалению, зритель лишь один, и он сейчас в моей голове.

— Уж надеюсь. Ты умный мальчик. Не заставляй меня в тебе сомневаться.

Связь обрывается резко, без прощаний, не дослушав моё «всего плохого». Давление исчезает, и мир возвращается в привычные очертания: камень снова просто камень, коридор — просто коридор, а я — просто ученик со слишком бледным лицом для выходного утра.

Я не злюсь и не паникую — эти эмоции у меня давно перегорели, остались только их пепельные следы на стенках. Остаётся тяжёлое, вязкое осознание: времени действительно меньше, чем я думал. Не «мало», а меньше, это разные слова, в первом ещё есть запас, во втором — уже только убыток.

Возвращаюсь в спальню, закрываю дверь, сажусь на кровать. Руки слегка дрожат, и я ненавижу себя за такую банальную реакцию — мог бы хоть в этом проявить оригинальность, ну честное слово. Дрожь проходит через минуту, как всегда, видимо, у тела тоже есть свой регламент позора. Выходной заканчивается, не успев начаться. Я снова думаю о двери, о ключе, о том, что нужно быть быстрее, и всё же где-то на краю сознания упрямо сидит маленькая, раздражающе тёплая мысль: вчера ночью мне было легче, а сегодня — снова нет.

— Блять, — думаю я в третий раз за сутки.

Голос внутренний, но звучит так, словно я выдохнул его вслух — выжатый, сухой, без остатка.

У меня закончился словарный запас. Это диагноз.

* * *

— Малфой!

Голос Тео настигает меня в коридоре с боевой звонкостью человека, у которого ни одной мысли в голове не задержалось дольше пяти минут. Я почти успел добраться до библиотеки, где можно было ещё пару часов изображать, что у меня в жизни всё нормально. Не получилось.

— Стой, стой, стой. — Тео нагоняет меня и хватает за плечо. — Ну ёбаный ты в рот, ты на себя посмотри. Белый, как стена. Так и хочется на тебе хуй написать, честное слово. Освятить, так сказать, поверхность.

— Заманчивое предложение, Нотт. Поднимешься до уровня художественного оформления — стучи, я лично организую тебе мольберт.

— Я серьёзно. Ты сегодня в трауре по кому-то, или мне записать тебя в группу риска?

— Разве что в трауре по спокойному выходному, в который имел неосторожность встретить тебя.

Из-за поворота выплывает Блейз, он окидывает меня одним долгим взглядом и пожимает плечами.

— Действительно бледный, но это, может быть, освещение.

— Освещение, конечно, — фыркает Тео. — Только освещение у нас одно для всех, а лица такого ни у кого больше нет. Драко, ты помираешь, что ли?

— Если бы я помирал, Нотт, я бы делал это в более приличном обществе.

— Иди ты в жопу со своим обществом. Пошли с нами!

— Куда?

Блейз чуть улыбается уголком рта:

— У нас, как выясняется, теперь свой бизнес. Спасибо одной общественно-полезной публикации.

Я выгибаю бровь.

— Сплетница?

— Она самая. Сначала я хотел кого-нибудь придушить. — Голос Блейза остаётся ровным, но я вижу, как зло блестят его глаза. — А потом сообразил, что мне фактически выдали бесплатную рекламу.

— Бесплатную!

Тео машет рукой так, что едва не сбивает портрет со стены.

— Драко, ты не представляешь. К нам сегодня утром пришли два пуффендуйца. Пуффендуйцы, Малфой! Они дошли до подземелий. Самостоятельно. Я думал, они так далеко без сопровождения не гуляют.

— Один из них принёс часы, — добавляет Блейз. — Не самые плохие.

— А второй — клянусь — спросил, не принимаем ли мы ставки на исход экзамена по травологии. Может, приму.

Тео смеётся так, что эхо проходит по всему коридору.

— Не примешь, — мягко возражает Блейз.

— Приму.

— Нотт, хуй те в рот!

— Забини, хуйня на резине!

Они смотрят друг на друга секунду, и я понимаю, что эта мизансцена будет повторяться теперь регулярно. Блейз держит руль, Тео хочет жать на газ.

— Ладно, — наконец говорит Блейз, отворачиваясь от Тео так, будто закрывает тему. — Суть в чём, Малфой. Поток вырос в три раза, мы расширяемся. К концу недели у нас будет нормальное расписание, столы по интересам и — Нотт уверяет — книга ставок на школьные дела.

— Книга ставок, Драко. — Тео тянется ко мне с горящими глазами. — Представь себе: Сплетница даёт нам инфоповоды, а мы делаем на них деньги. Симбиоз. Меня прёт от этого слова, я его сегодня уже четыре раза употребил.

— И в каждый раз неправильно, — замечает Блейз.

— Похуй.

— Мы хотим, чтобы ты был в курсе, — Блейз снова поворачивается ко мне. — И, если будет настроение, — частью.

— Нет.

— Я даже не закончил.

— Тебе и не надо. Нет.

Тео страдальчески запрокидывает голову.

— Малфой, ты невыносим. У нас тут возникает золотое дно прямо под ногами, а ты «нет». Что у тебя такое в жизни происходит важнее, чем смотреть, как Макмиллан проигрывает фамильное серебро?

— Семейные дела, Нотт.

Я говорю это ровно настолько небрежно, чтобы не вызвать вопросов, и ровно настолько холодно, чтобы их и не задавали.

— Тебе не понять, у тебя семья жизнерадостная.

Тео фыркает.

— У меня семья ёбнутая, как и у всех. Просто я смирился.

— Я тебе передам открытку, когда смирюсь.

— Так.

Блейз снова перехватывает разговор, как человек, привыкший подбирать вожжи там, где их роняет Тео.

— Драко, мы не настаиваем. Если передумаешь — место есть, если не передумаешь — заходи просто смотреть. Это, по-моему, твой любимый формат.

В этом он прав. Смотреть со стороны я умею лучше всего, лучше, чем играть, лучше, чем выигрывать. С первого ряда видно, как всё летит к чертям, — я помню, как сказал это однажды кому-то, и помню чьё лицо, и заталкиваю это воспоминание поглубже, туда, где ему положено лежать.

— Может, и зайду, — пожимаю я плечами.

— Вот! — Тео сияет, как будто я уже вступил в долю. — Это слизеринское «да». Я узнал его сразу.

— Это слизеринское «отстань», Нотт.

— Это слизеринское «я подумаю», — поправляет Блейз. — Существенная разница.

— Главное, не приводи туда никого с факультета Поттера!

Тео уже разворачивается и идёт спиной вперёд, разговаривая теперь больше с потолком, чем со мной.

— Хотя если приведёшь Грейнджер — нам бы её аналитический склад ума на коэффициенты, я серьёзно...

— Нотт.

— Я просто думаю вслух!

— Думай тише.

Они уходят, переругиваясь так, будто уже забыли, что я ещё здесь. Я смотрю им вслед чуть дольше, чем нужно, глупо завидовать чужой лёгкости, особенно когда знаешь, что под ней — у кого-то одна семья, у кого-то другая, у кого-то лето, у кого-то Метка. Но я завидую, секунд десять, не больше, потом направляюсь куда и шёл.

У меня свои ставки, и они не принимаются в книге Забини.