А это точно курорт (джен)

ТЕНЬ НЕЗВАНАЯ

Остров без названия. Пятно на полотне океана, стёртое с лоций и памяти. Сюда ведут лишь инстинкты безумцев и сломанные стрелки компасов, влюблённые в хаос. Воздух здесь не движется — он стоит, густой и тяжёлый, пропитанный солёной влагой и спорами вечной плесени. Здесь время течёт иначе: капля за каплей, как вода, разъедающая камень.

В пульсирующем сердце скалы, в месте, которое природа не создавала, а вырезала чья-то иная воля, зияло отверстие. Вход. Не приглашение, а угроза. За ним начинался лабиринт, который знали лишь по рисункам на обветшалых клочьях кожи. И в самой глубине его, в каменном чреве, ждало то, ради чего они пришли.

Пещерная зала была неестественно круглой, словно пузырь в толще магмы, застывший в момент рождения. Стены её были гладкими, будто отполированными тысячелетиями медленного трения. Шесть факелов, дрожа в дрожащих руках, отбрасывали на эти стены шевелящиеся тени. Но не все тени принадлежали живым.

По периметру, в нишах, будто в каменных кельях, стояли шесть статуй. Они не были творением ваятеля — скорее, казалось, сама скала застыла в момент чудовищного перерождения, сохранив последние позы тех, кто здесь когда-то молился, или умирал, или призывал. Поза павлина — горделивая и неустойчивая. Поза льва — свирепая и готовящаяся к прыжку. Поза убийцы — точная, как лезвие гильотины. Поза тигра — пружинистая, собранная в бесшумном напряжении. Поза парящей птицы. И поза рыбы, извивающейся в незримых водах. Они ждали.

А напротив входа, занимая всю стену, был Рисунок. Его нанесли не краской — субстанция была темнее, гуще, впиталась в породу на молекулярном уровне. Призрак. Очертания его были размытыми, как воспоминание о кошмаре, но глаза… Глаза были прописаны с леденящей душу точностью. Пустые впадины, в которых горели две крохотные, но невероятно глубокие точки. Смотреть на них было невозможно — взгляд соскальзывал, цепляясь за улыбку. Безгубую, растянутую в вечном, голодном оскале.

Шесть живых вошли в зал. Седьмой замер в проёме.

— Ладно, Нот. Нахрен, блин, ты пришёл? — Фат не обернулся. Его голос был плоским, как поверхность спокойной воды перед бурей. В нём не было ни удивления, ни гнева — лишь усталая констатация факта, как о погоде. Его лицо, обращённое к Нота, было маской бесстрастия, вырезанной из слоновой кости.

Нот, длинный и угловатый, будто собранный из сучьев, съёжился. Его пальцы нервно теребили мокрую ткань куртки.

— Ну… просто… дома совсем нечего делать. Да и сыростью у меня проблем почти нету, — выдавил он, глядя куда-то в сторону, на ближайшую статую-тигра. Отговорка была настолько прозрачной, что даже воздух в пещере, казалось, заскрипел от неловкости. Нот всегда был аномалией. Пока другие сопели и кашляли в вечной влаге острова, он лишь бледнел и молчал. Но сейчас его странность была не к месту.

— Да пофиг. Раз пришёл, — бросил Алм, не отрывая взгляда от Рисунка. И в его голосе звенела струна нетерпения, приправленная страхом. Страхом, который хочется прогнать действием. Его пальцы, тонкие и длинные, будто созданные для фокусов, барабанили по бедру.

— Пошлите делать этот ритуал, — произнёс Саинс. Фраза прозвучала не как призыв, а как приговор. Он был их мозгом, их теоретиком. Именно он нашёл обгорелые страницы в подвале старой библиотеки, расшифровал знаки. Теперь его уверенность была стальной скорлупой, под которой копошились черви сомнений. Он сделал первый шаг к центру залы, к груде тёмных камней, сложенных в подобие алтаря.

Они пошли за ним, кроме Нота. Тот остался в арочном проходе, став живой гранью между миром полутьмы туннеля и могильным светом залы. Он был зрителем. Непрошеным свидетелем.

Они расступились, каждый найдя точку напротив своей статуи-двойника. Движения были отработаны до автоматизма, позы выверены по древним схемам. Но в этой каменной гробнице они выглядели нелепо и жалко — пародией на великий и ужасный обряд.

Ден, чья сила могла гнуть железные прутья, с напряжением в мускулах принял хрупкую, балансирующую позу павлина. Капли пота скатились по его вискам.

Саинс опустился на четвереньки. Его спина выгнулась неестественной дугой, пальцы впились в пыль — лев перед прыжком, но в его глазах читалась не ярость, а холодный расчёт.

Фат замер. Его стойка была эссенцией убийства: минимум движений, максимум потенциальной смерти. Казалось, он не человек, а ловушка, вот-вот готовая захлопнуться.

Дерву, гибкий, как ива, припал к земле, каждое сухожилие натянуто струной — тигр в засаде. Его дыхание стало беззвучным.

Хок раскинул руки, приподнялся на носках. В позе птицы не было лёгкости — лишь мучительное усилие удержать равновесие в неподвижности.

Алм лёг плашмя на холодный камень пола. Его тело изогнулось волной, руки повторили плавные, медленные движения пловца. Поза рыбы. Самая уязвимая. Полное доверие и самоотдача.

Тишина.

Она не была пустой. Она была густой, как кисель. Она впитывала в себя треск факелов, тяжёлое дыхание Дена, частый стук сердца в ушах. Секунды сползали в минуты, каждая — словно камень, привязанный к ноге. Взгляды, полные надежды и ужаса, были прикованы к Рисунку. Но он оставался лишь рисунком. Тенью на стене. Насмешкой.

«Может, мы просто дураки?» — пронеслось в голове у каждого. Смешные люди в смешных позах в глухой дыре на краю света.

— Кажись, не работает. Идём-те, — голос Нота прозвучал как выстрел в тихом соборе. Он сорвал заклинание ожидания, вернув их в банальную реальность, где есть только сырость и глупая затея.

— Тсссссс! — шипение Алма было резким, как удар хлыста. В его глазах мелькнула ярость. Не смей! Не смей рушить это! Мы так близко!

И в тот же миг воздух в зале взвыл.

Не звук, а ощущение. Низкочастотный гул, идущий не в уши, а в кости, в зубы, в самые глубины черепа. Пламя факелов резко припало к древкам, окрасившись в сизо-зелёный оттенок, будто вспомнило, что когда-то оно было болотным огоньком. Пыль на полу закружилась в миниатюрном вихре.

И Рисунок… вздохнул.

Тень от него оторвалась от стены не как тень, а как чёрное масло, стекающее по невидимой плоскости. Оно наливалось в пространство залы, густело, обретало форму. Призрак. Но теперь это было не изображение. Это была Сущность. Тело её состояло из клубящегося чёрного дыма, сквозь который просвечивали бледные, будто трупные, контуры конечностей. Пустые глазницы были теперь бездонными колодцами, на дне которых тлели два уголька абсолютного, лишённого тепла пламени. Аура холода и молчаливого давления вырвалась из неё волной.

«Что… почему я не могу… не могу пошевелить языком… голос… где мой голос? Давит… всё давит… зачем… зачем мы полезли сюда…» — мысль Нота застряла в горле, превратившись в ком ледяного ужаса. Он не мог двинуть ни одним мускулом. То же самое творилось с остальными. Ритуальные позы стали их кандалами, магический паралич сковал волю, а животный страх сковал плоть.

Вендиго. Имя всплыло из глубин памяти Саинса в последний миг его осознания. Оно было острым и обжигающе холодным.

Сущность парила в полуметре от пола, не касаясь его. Её безликий «взгляд» медленно, с наслаждением гурмана, обвёл замерших фигур. Затем — движение. Не шаг. Мгновенное смещение в пространстве. Она оказалась рядом с Деном.

Движение её ноги было небрежным, ленивым, словно она отстраняла мешающую ветку. Стопа, обёрнутая дымом, коснулась груди Дена. Не было ни крика, ни звука удара. Был лишь глухой, влажный хруст рёбер и стремительный полёт двухсот фунтов мышц и костей к стене. Тело ударилось о камень с тем звуком, с которым падает спелый плод. Оно обмякло и сползло, оставив на камне широкий, тёмный мазок. Из перекошенного рта хлынула не просто кровь — густая, алая струя, перемешанная с пузырями белой пены.

Ещё до того, как тело Дена достигло пола, Вендиго уже был над Саинсом. Дымчатая конечность сжалась в кулак. В его движении не было скорости — было неотвратимое, неумолимое падение гильотины. Удар пришёлся сверху, между лопаток. Саинс не успел даже выдохнуть. Его позвоночник сдался с тихим щелчком, тело сложилось пополам, как перочинный нож, и рухнуло лицом в пыль. Движения не последовало.

Паралич начал отступать, смытый ледяным приливом чистого, неразбавленного животного ужаса. Но мозг, оттаяв, успевал лишь осознать масштаб катастрофы. Вендиго, казалось, вкушал этот страх. Он парил в центре, его безгубая улыбна стала шире.

Его дымчатая рука протянулась к Дерву. Пальцы, длинные и тонкие, как у паука, обхватили его голову. Без усилия, будто поднимая перышко, Вендиго оторвал его от пола и, сделав едва заметное движение запястьем, швырнул.

«Чёрт! Дерву! Погоди… зачем… туда?..» — мозг Алма, все ещё заточённый в позе рыбы, пронзила молния озарения. Но понимание пришло слишком поздно. Тело Дерву, вращаясь, пролетело через всю залу и врезалось в потолок над самым выходом из ниши, где лежал Алм и стоял Хок. Не в стену — именно в потолок, в старую, почти невидимую трещину.

Раздался оглушительный, всепоглощающий грохот. Свод, державшийся веками на честном слове, сдался. Лавина камня, пыли и вековой грязи обрушилась вниз, накрыв Алма и Хока сокрушительным, окончательным саваном. Звук камней, перемалывающих кости, был коротким и ужасающе конкретным. Затем — тишина.

В зале, полной смерти и пыли, способными воспринимать реальность оставались лишь двое: Фат, стоявший в стороне от эпицентра разрушения, и Нот, всё ещё цепенеющий в проёме. Вендиго медленно повернул свою безликую голову к Фату.

Тот действовал на чистом рефлексе, на том, что осталось от его боевой школы. Стиснув зубы, превозмогая давящую ауру, которая густела, как смола, он сделал молниеносный рывок, нанося удар в спину призрака. Его кулак, закалённый годами тренировок, способный дробить кирпичи, пронзил дымчатое тело насквозь, не встретив сопротивления. Дым на миг рассеялся, затем схлынулся вновь. Но этого мига хватило.

Нот, увидев движение, ощутил, как ледяные оковы страха лопнули под напором инстинкта выживания. Он развернулся и рванул прочь, в чёрную пасть туннеля, не думая ни о чём, кроме бега.

Вендиго даже не взглянул на Фата. Легкий, почти небрежный взмах дымчатой руки — и невидимая сила, сконцентрированная в кулак сжатого воздуха, ударила в Фата, швырнув его в стену. Удар был настолько чудовищным, что каменная кладка подалась, образовав паутину трещин вокруг человеческого силуэта, впечатанного в породу. Фат повис там, без движения, став частью декора пещеры.

Нот бежал. Он спотыкался о корни, цеплялся плечом за выступы, его факел выпал из ослабевших пальцев и с шипением угас в луже. Он бежал в полной, слепящей тьме, нащупывая путь ладонями по скользким стенам, слушая за спиной лишь гул собственной крови в ушах и… тишину. Ту самую, гробовую тишину из залы, которая теперь, казалось, преследовала его, наползая по туннелю.

— Чёрт! Что за фигня! Надо бежать! Надо… — он бормотал бессвязно, уже не осознавая слов.

Впереди забрезжил свет. Неяркий, серый, но живой. Свет мира за пределами каменного чрева. Нот собрал последние силы для рывка.

И вылетел из отверстия пещеры, как пробка из бутылки шампанского. Он пролетел мимо сидевшей у входа фигуры, врезался в древний, покрытый мхом кедр всем телом и замер, беззвучно сползая по стволу на землю. Сознание уплывало, но последнее, что он увидел, — это спину Тхага, сидящего на камне и чертящего что-то палкой на земле.

Тхаг вздрогнул от шума.

— Чёрт, нафига они вообще пошли туда… — он ворчал себе под нос, глядя на свои каракули. — Мне страшно тут одному. Чо там, Нот?!!

Он обернулся. И увидел тело друга, беспомощно лежащее у дерева. Его глаза расширились. Он вскочил, готовый броситься на помощь.

И застыл.

Воздух позади него не просто похолодел. Он застыл. Он стал густым, как сироп, и режуще-ледяным. Дыхание превратилось в струйку пара. По коже побежали мурашки — не от страха, а от физического холода, высасывающего жизнь.

Тхаг медленно, с нечеловеческим усилием, повернул голову.

Из чёрного зева пещеры, не спеша, плыла Тень. Она была плотнее, чем в зале. Дым почти материализовался, приняв форму высокого, истощённого человеческого силуэта с непропорционально длинными руками. Пустые глазницы горели теперь ярче, освещая изнутри клубящуюся тьму её сущности.

— Чёрт… — прохрипел Тхаг. Его голос сорвался. Страх был, но его перекрывало нечто иное: ярость, отчаяние и дикое, первобытное раздражение загнанного зверя. — ВЕНДИГО?!

Призрак парил в двух метрах от него. Тхаг не стал ждать. С криком, в котором было всё — и ужас, и ненависть, и прощание с жизнью, — он ринулся вперёд. Его пинок, отчаянный и собранный, прошёл сквозь дым, заставив форму на миг расплыться. Чудом, на грани рефлекса, он рванул головой в сторону, и дымчатая рука, мелькнувшая на месте его лица, пронеслась в сантиметре от виска, оставив на коже ощущение обморожения.

— Тварь! — выкрикнул Тхаг, отскакивая, его глаза бешено искали хоть какую-то уязвимость, хоть намёк на слабость. — В чём виноват я?! Если не я, то этого не бы…

Он не договорил.

Вендиго не стал атаковать снова. Он просто исчез. Растворился в воздухе.

И в ту же миллисекунду материализовался позади Тхага. Совершенно бесшумно.

Холодные, как вечная мерзлота, дымчатые ладони обхватили его голову с двух сторон. Не было ни борьбы, ни звука удара. Был лишь один, чистый, хрустально-чёткий звук.

Хруст.

Короткий. Влажный. Неприлично громкий в лесной тишине.

Руки Вендиго развелись в стороны. Тело Тхага, лишённое управления и опоры, медленно, почти невесомо осело на колени, а затем рухнуло набок на ковёр из влажного мха и прошлогодней хвои. Шея была вывернута под невозможным углом.

А из того места, где секунду назад была голова, хлынул тёмный фонтан. Кровь, густая и почти чёрная в тусклом свете, с шипением впитывалась в жадную землю, заливала корни, забрызгивала камни и ствол того самого кедра, у подножия которого лежал, не приходя в сознание, Нот. Запах меди и сырой земли повис в воздухе.

Вендиго парил над результатом своего труда. Его безликий взгляд скользнул с обезглавленного тела Тхага на бесчувственное тело Нота. Он медленно повернулся к пещере. К той тишине, что осталась там, в каменном сердце. Пустые глазницы вглядывались в темноту входа, будто сверяясь с невидимым списком.

Затем, беззвучно, не оставив ни следов на земле, ни колебаний в воздухе, тёмная фигура поплыла обратно, в чрево скалы, растворяясь в мраке туннеля.

Снаружи остались лишь два тела, постепенно остывающие под безучастным взглядом серого неба, да тихий, настойчивый шелест листьев. Шелест острова, которого нет ни на одной карте.