Вальс проклятых (гет)

Москва, высотка на Кудринской площади, наши дни.

Воздух в квартире Сэй-ти густ и натянут, как поверхность воды перед бурей. За окнами — редкий для осенней Москвы ясный день, солнечные лучи режут комнату на геометрические сектора, ложатся на паркет четкими золотыми прямоугольниками. Сэй-ти методично готовит завтрак. Шипит чайник, шкварчат яйца, стучит нож по доске — каждый звук отмерен, как такт в ритуале. Он создает островок бытового порядка поверх океана их невысказанного. Он замечает синеву под ее глазами, чувствует, как ее пальцы вцепляются в амулет. Слова сейчас были бы как камень, брошенный в тонкий лед. Молчание — их временное перемирие, их общая ложь самим себе.

Сэй-ти замечает, как ее рука сжимает теплый амулет на шее. Им не нужно говорить, чтобы понимать друг друга. Она протягивает ему чашку, он наливает чай. Сэй-ти кивает ей на карту, она прослеживает рисунок печати и кивает.

После быстрого завтрака, он разворачивает карту на весь стол. Там отмечены заброшенные тоннели метро 80-х годов. Отметка об аномалии отвечает легкой пульсацией. Раньше этого не было.

— Эпицентр сместился. Он… реагирует на нас. Чем ближе мы друг к другу, тем ярче его сигнатура, — комментирует Сэй-ти.

— Значит, мы ему как маяки. Или как приманка. Что предлагаешь? Идти порознь? — Мерит не смотрит на него. Ее пальцы нервно теребят кожаный ремешок на запястье.

Сэй-ти задумывается. Станет ли лучше? Чем закончилась их погоня за эффективной индивидуальной работой в институте психиатрии? А их несогласие в сгоревшем особняке? Нет, это не вариант.

— Нет. Разделение в прошлый раз привело к усилению угрозы. Идем вместе. Но… будем готовы ко всему, — взвешенно отвечает он.

— К чему именно? — Мерит наконец поднимает на него глаза, в них что-то изменилось с прошлого вечера.

— К тому, что он будет использовать против нас то, что знает. Все, что знает.

В том, что это ловушка, Сэй-ти не сомневается. Но Исказитель — не охотник, а вивисектор. Он вскрывает не тела, а связи. И самая болезненная связь у них одна — друг с другом. Исказитель знает это. Он точит лезвие на точиле их общей памяти и готовится сделать разрез не поперек, а вдоль — по самому старому шраму.

* * *

Москва, заброшенные тоннели метро, наши дни.

Темнота в тоннеле — не отсутствие света, а субстанция. Она вязкая, сопротивляющаяся, словно саботирующая сами их попытки что-либо осветить. Воздух пахнет застоявшимся временем и озоном лопнувших связей. Демоны Мерит шипят и отплевываются, увидев в искажениях стены четкие, статичные, замороженные тени самих себя. Это пугает их больше любой тьмы. Стены пульсируют в такт двум бьющимся вразнобой сердцам. Это не бункер, записавший воспоминание о чужом страхе. Это — нынешний наблюдающий враг. Сэй-ти пытается разогнать мрак магическими огнями печатей, которые периодически выхватывают из темноты светящиеся контуры демонов Мерит. Помогает незначительно.

Спертый воздух пахнет медью и озоном, затхлой вонью ржавчины и плесени. Где-то впереди с потолка капает вода, вдали за толщей земли несутся металлические поезда, как стенания исполинского зверя.

Сначала кажется, что ничего нет, что печати Сэй-ти ошиблись в этот раз. Исказитель заманивает их в темную глубину. И в один момент все ломается. Пространство искажается. Стены то пытаются слипнуться и поглотить их, то наоборот расползаются в стороны, оставляя огромное пространство. Пол то кажется мягким, как персидский ковер, то вязким, как зыбучие пески, то твердым, как лед. Сама реальность теряет контуры.

Тоннель отвечает им. По ржавым стенам ползут фрески, будто древние отсветы. Две фигуры, сплетенные то в борьбе, то в танце, то в объятиях, ползут вслед за живыми Сэй-ти и Мерит. Звук шагов возвращается к ним эхом, как шепот, который никак не удается расслышать. Сэй-ти внутренне напрягается, готовый в любой момент защищаться. Но здесь нет цели, нет точки опоры, неверным кажется все вокруг.

Демоны Мерит, судя по контурам, скулят и жмутся к ней, словно боятся чего-то невидимого и непонятного.

— Здесь не просто аномалия. Здесь… память места пропитана нами. Нашими встречами, погонями. Здесь нас много, — Мерит озвучивает его собственные мысли.

— Он создал резонансную камеру. Мы — камертон. Сейчас будет главный удар. Держись…, — он хочет закончить “меня”, но боится, что Мерит будет спорить. Доверие между ними еще слишком хрупко.

Свет печатей гаснет, не в силах побороть тьму. В другом конце тоннеля возникает другой свет, яркий, как в кинозале. Сэй-ти видит серию картин, ярких и чувственных, словно можно шагнуть в них и ощутить дыхание людей.

И везде Мерит. Вот женщина в саду целует ей руку — обожание слепо, как у солнца. Мерит улыбается в ответ — улыбка, которой он никогда не видел. Слов не слышно. Только нарастающий, звенящий гул в ушах Сэй-ти, будто кровь взбунтовалась против тишины его собственной жизни. Картинка меняется, но снова рядом она, его ведьма, страстно целует мужчину в одежде капитана века эдак семнадцатого, их страсть пышет, обдает жаром. И снова смена кадра. Мерит качает детскую колыбель и поет колыбельную. Кажется, на гэльском, но это неважно. В ее голосе и глазах столько мягкости и нерастраченной нежности. И снова другое… И снова… Мерит в окружении учениц, Мерит с детьми, с другими мужчинами… Она улыбается, поет, гладит, обнимает, целует, извивается на пике страсти… И все не с ним, не с ним, не с ним… Вереница других лиц, других людей…

А у него были только его долг и она. Он видел лишь смерти и вечное служение порядку. И ни одного теплого взгляда за тысячи лет, ни одного мягкого касания. А ее любили, и она дарила свою любовь другим, но не ему.

Мучительный калейдоскоп гаснет. Звучит голос, словно собранный из их голосов разом, механический, холодный.

— Она умела любить… но не тебя. Ты был лишь палачом в ее историях. Они были ее семьей. А ты… ты был ее вечным похоронами.

Сердце бьется, руки не поднимаются, чтобы выстроить защитную печать. “Контроль. Контроль. Контроль” — стучит в висках Сэй-ти, но он никак не возвращается. Лишь холод, как иней, сковывает древнее сердце.

— Ты — скрижаль, на которой высечен только закон. Она — пергамент, испещренный письменами жизни. Скрижаль не может ревновать к чернилам. Она может только разбиться. Они были ее чернилами. Ты был ее молотом и резцом. Ее вечными похоронами, — голос Исказителя словно вводит в вены Сэй-ти тончайшие иглы льда. Холод растекался от центра грудины к кончикам пальцев, парализуя не тело, а волю. Весь его космос, выстроенный по линиям долга и противоборства, рушится в одно мгновение. Он был осью, вокруг которой вращалась ее жизнь, — осью ненависти. А она… она жила полной, мятежной, страстной жизнью, в которой он был лишь черной меткой, пунктом в скорбном списке.

— Это правда?» — голос звучит чужим, сдавленным. — Все эти жизни… у тебя был мир. А у меня была вселенная из двух точек: Долг и ты. Ты была и целью, и наказанием. А для тебя я… я был лишь тюремщиком, которого пережидали между… этим?

Он взмахивает рукой в сторону гаснущих видений, и жест полон такого ледяного, беззвучного отчаяния, что кажется, от него самого вот-вот начнет откалываться лед.

— Это были попытки выжить! Попытки забыть тебя, нашу боль! Они не отменяют того, что было между нами до! — она звучит ошеломленно, но не пытается отрицать. Все это было у нее.

— «До» кончилось в ту ночь на Ниле, — полная горечи усмешка кривит губы Сэй-ти. — А после был только я — и твои новые жизни, которые я методично стирал. Какой изящный танец! Я убивал твои побеги от меня. И ты за это меня ненавидела. И теперь я вижу… что ненавидела только меня.

Ледяное чувство одиночества заковывает Сэй-ти в латы. Такой страшной тоски по человеческому теплу с ним не случалось все эти тысячи лет. И руки наконец поднимаются. Но атакует он не Исказителя, не аномалию, а Мерит. В этот раз никакого ритуального кинжала в печень. Лишь всплеск голой магии Порядка, которую он даже не заковывает в структуру.

Она не хочет убивать его, лишь стереть боль и ревность, которые кипят в его сердце.

Мерит испытывает ужас: в этот раз она против двоих сразу. Исказитель сумел повернуть всегда холодного и расчетливого Сэй-ти против нее, затопив чувствами, к которым он не привычен. Но она все же видит перед собой не врага, а искалеченного болью человека.

В попытке защититься Мерит поднимает руки и отталкивает его грубой силой. Лишь щит. Пространство, уже размягченное болью и ревностью, не выдерживает этого последнего, отчаянного жеста отталкивания. Оно сворачивается, как лист бумаги, проколотый карандашом. Энергия щита, вся ее инстинктивная защита, вместо того чтобы рассеяться, сжимается искаженной реальностью в одну точку — в идеальное, смертоносное острие. Оно входит в его грудь не с треском, а с тихим щелчком, похожим на лопнувшую струну. Сэй-ти не защищается, потому что после последних дней не ожидал от нее удара.

Звука нет. Есть лишь яркая вспышка, в которой золотой узор из его глаз расползается по всему телу, как сеть трещин. Он смотрит на нее не с ненавистью, а с глубоким, бездонным удивлением. Его губы шевелятся: «Так вот как…».

Сэй-ти не падает, а замирает. И в эту микроскопическую вечность, прежде чем тело начнет растворяться, Мерит успевает понять: это не очередная смерть — это отмена, аннулирование факта. Потом он начинает терять не форму, а сам факт своей материальности. Сквозь него проступает серая, безжизненная схема — не чертеж, а его эхо, негатив. И этот негатив стирается, как карандашный набросок ластиком. Остается на миг черная дыра от отсутствия — дыра в самой реальности, где только что был Сэй-ти. Потом и она смыкается. Тоннель становится цельным, пустым и абсолютно правильным. Порядок воцаряется ценой его носителя.

В тоннеле становится тихо. Видения исчезли. Мерит стоит одна. На ее ладони, которой она создавала щит, лежит его теплый еще амулет, цепочка оборвана. Она сжала его в последний момент.

Мерит не падает на колени. Она застывает как столб. Потом ее тело содрогается в беззвучном спазме. Воздух вырывается из ее легких не звуком, а явлением. Это не крик и не вой, это материализованное отрицание, сдвиг реальности, рожденный в одной точке. Хриплый, разрывающий гортань рев, в котором слышится лязг разрываемых цепей, треск ломающихся костей мира и беспомощный плач ребенка, полный такого ужаса и отчаяния, что даже демоны внутри нее цепенеют.

— Нет… Нет, нет, нет… Я не… Я НЕ ХОТЕЛА! — кричит она. Последние слова превращаются в тот самый рев, который эхом разносится по тоннелю, смешиваясь с гулом поездов, звуча, как поезд, сходящий с рельсов.

* * *

Москва, Арбат, наши дни.

Мерит не помнит, как выбралась из тоннеля и оказалась в своей квартире. Ее охватывает вязкая апатия, еще более глубокая, чем в тот раз, когда она убила его сырой магией на кладбище Пер-Лашез. Ее мутит. Демоны молчат. Квартира, в этом времени не ставшая домом, напоминает склеп. Тишина давит на барабанные перепонки.

Мир становится законченным, как уравнение, в котором все переменные нашли свои значения и замолчали. Она — последняя нерешенная величина в вакууме. Без его упорядочивающего присутствия ее Хаос, лишенный противовеса, не мог даже зародить искру искажения. Цвета блекнут. Звуки приглушаются. Нет напряжения — нет силы. Нет меры — нет движения.

Есть только Мерит — и нарастающая, всепоглощающая тишина.

Проходит одиннадцать дней, прежде чем Мерит слышит слабый шепот Тоски. “Слабый всплеск,” — почти не слышно, на краю сознания. Чистый, странный, упорядоченный сигнал. Ее сердце бешено бьется. Это не может быть… Но она цепляется за это, как утопающий. Это все, что у нее есть.

Мерит принимает душ, пытаясь смыть с себя запах тоннеля даже спустя все эти дни. Смотрит в зеркало на свое пустое и постаревшее за эти дни лицо. Она не накладывает макияж. Она просто идет. Куда? Есть только одно место, где что-то могло сохраниться. Где ждут. В «Подвал».

* * *

Мерит стоит перед знакомой неприметной дверью в арке. Ее рука тянется к ручке сама, помимо воли, холодная и влажная. Внутри — ставка, сделанная на краю пропасти. Леденящий страх, что он там есть, смешивается с еще более леденящим ужасом, что его нет. Она входит. Дверь закрывается, отрезав ее от мира, который больше не имеет значения.

Внутри — не тишина, а приглушенный гул ожидания. Ее глаза, привыкшие к темноте, различают в глубине бара фигуру Хранителя за стойкой и… пустой стул рядом. Она замирает на пороге.

«Подвала». «Если его нет… то я потребую у Хранителя способ уйти вслед. Не для возрождения. Для конца. Если он есть… боги всех забытых пантеонов… что я ему скажу?» — звучит мысль в голове Мерит.

«Он… здесь?» — но она не произносит это вслух. Вопрос висит в тяжелом воздухе.