Наследник Учиха: путь в тумане (джен)

Четверо ниндзя из Звука вышли из темноты. Хитоносёри хотел сделать шаг назад — ноги не ответили. Тогда он сделал другое: сжал протектор в левой руке так, что металл впился в ладонь.

«Я Учиха Хитоносёри, — повторил он про себя. — Я член Команды 7. Я…»

Мысль оборвалась, потому что из темноты шагнул первый, и вместе с ним пришёл запах — затхлый, больничный, с приторной сладостью гниющих цветов. Так пахнет смерть, когда её пытаются замаскировать. Хитоносёри сжал зубы, чтобы не вдохнуть глубже.

— Учиха Хитоносёри, — произнёс лидер. — Последний из тех, чьи глаза видели ту ночь. Мы наблюдали.

Хитоносёри дёрнулся — ту ночь? Откуда они знают?

Второй не усмехнулся — он дёрнул уголком рта, будто пробовал эмоцию на вкус. Татуировка кобры на его шее не просто шевельнулась — она раскрыла пасть. Живая. Настоящая. Жёлтые глаза на плоском лице моргнули — и Хитоносёри увидел, как раздвоенный язык лизнул воздух рядом с ухом хозяина.

— Змеи не чувствуют боли, — сказал он, и голос его был странным — будто говорил не один человек, а двое, накладываясь. — Поэтому они никогда не предают. Орочимару-сама научил меня отдавать свою боль им. Теперь я могу укусить — и ты почувствуешь не мой яд, а свой собственный страх.

— Орочимару-сама очень интересовался вашим кланом. Особенно теми, кто пережил… чистку. Говорят, в такой боли пробуждаются особые глаза. — Он прищурился, вглядываясь в лицо Хитоносёри. — Но ты… ты даже без них интересен. Эта сила в твоей руке… Баккутон. Таких, как ты, Орочимару-сама коллекционирует.

Хитоносёри слушал его вполуха, потому что всё внимание приходилось тратить на то, чтобы не упасть. Ноги мелко дрожали — не от страха, от холода и потери крови. Каждые несколько секунд приходилось незаметно переносить вес с пятки на носок, чтобы хоть как-то разогнать застывающую кровь.

«Собирает», — повторил про себя Хитоносёри. Странное слово. Будто они не люди, а экспонаты.

— Твой брат, — она чуть склонила голову, и цепочки звякнули, — тоже любил счёт. Только в его арифметике ты оказался лишним.

Хитоносёри дёрнулся — бесполезно. Но где-то в груди, там, где ещё теплилось что-то живое, кольнуло. Она считает иглы. Он считал мёртвых. Разница только в том, что её счёт закончился, а его — нет.

Девушка смотрела, как Хитоносёри пытается устоять, и вдруг коротко, по-детски, прикусила губу. На шее у неё висели не просто цепочки — на каждой нитке болтались иглы для сенбонов, и когда она трогала их, они позвякивали на разной высоте. Семнадцать штук — Хитоносёри насчитал мельком. Она перебирала их, как чётки, и на седьмой игле пальцы замирали — всегда.

И только сейчас Хитоносёри заметил: иглы входят не в цепочки. Они выходят из её шеи. Прямо из-под кожи, из позвоночника. Тонкие, стальные, они торчали наружу, будто у неё вырос второй скелет — снаружи.

— Красивые? — спросила она, заметив его взгляд. — Орочимару-сама сказал, что я буду носить свои кости, как украшение. Чтобы не забывать: внутри я уже пуста. Снаружи хотя бы блестит.

Она коснулась цепочки на шее — и иглы сорвались с мест раньше, чем Хитоносёри понял, что произошло. Семнадцать стальных нитей пропороли воздух, и каждая воткнулась в бетон ровно в миллиметре от его пальцев — левой руки, правой, между ног, у самого виска. Хитоносёри замер, боясь дышать. Иглы стояли частоколом, и на каждой дрожала капля — не воды, а чего-то тёмного, маслянистого.

— Семнадцать, — повторила девушка, и в её голосе не было угрозы. Только усталость. — Могла бы всадить все в твои глаза, Учиха. Но ты мне нравишься. Ты ещё считаешь.

Она щёлкнула пальцами — иглы дёрнулись обратно, впиваясь в цепочки с тихим, почти музыкальным звоном. Бетон под ними остался цел, но Хитоносёри видел: каждая оставила после себя чёрную точку — прожжённую, оплавленную.

Яд. Или кислота. Или то, что хуже.

Удар был точен. Хитоносёри дёрнулся, но сил на рывок не осталось.

— Ты видишь? — прошелестело внутри. — Они все сломались. Каждый. Потому что были одни. У тебя есть шанс не быть одному. С ними.

Чей это был голос? Итачи? Или его собственный, просто ставший чужим? Хитоносёри больше не различал.

Хитоносёри дёрнулся. Тёплое — протектор в левой руке — вдруг стало обжигающе горячим. Он вспомнил: Наруто, сидящий на мокром бетоне, её лоб, прижатый к плечу.

«Они со мной. Я не один».

Тишина длилась секунду. А потом Итачи рассмеялся — впервые за всё время. Коротко, сухо.

— Они? Ты посмотри на свою руку. Чёрная. Мёртвая. Это они её вылечили? Это они дали тебе силу не взорваться? Они только и умеют, что жалеть. А жалеть — значит, видеть слабого. Ты хочешь быть слабым в их глазах?

Тепло в левой руке дрогнуло. Хитоносёри посмотрел на протектор — и на миг ему показалось, что металл больше не греет, а жжёт. Жжёт клеймом: «слабый».

Четвёртый стоял так неподвижно, что Хитоносёри сначала принял его за часть вентиляционной шахты. Кожа серая, пергаментная, в трещинах — будто её долго сушили на солнце, забыв снять. Глаза не моргали. Совсем.

Хитоносёри заметил: на сгибе локтя у него не вены — чернильные линии. Они шевелились, когда он говорил, перетекая, складываясь в иероглифы. Техника, вписанная прямо в тело. Живой свиток.

— Я был джоунином из Ивагакуре, — голос шёл с присвистом, будто сквозь пробитое лёгкое. — Попал в плен. Они пытали меня две недели. Выжгли чакру, сломали пальцы, — он поднял руку с двумя отсутствующими, — но я не сломался. Думал, сила — это терпеть. — Он вдруг улыбнулся, и это была самая страшная улыбка, которую Хитоносёри видел в жизни. — Потом пришёл Орочимару-сама и забрал боль. Просто… забрал. Я перестал чувствовать что-либо. И это — свобода.

— Теперь моя кровь — чернила. Мои кости — бумага. Я могу писать техники прямо на себе и сжигать страницы, когда они кончаются.

Он выдохнул — и изо рта вылетел не пар, а сухие, серые хлопья. Пепел.

— Но дышать… дышать я забыл, как. Ты ещё помнишь, как дышится, когда есть ради кого?

Он посмотрел на Хитоносёри своими жёлтыми глазами.

Серый шагнул вперёд — Хитоносёри даже не заметил движения. Просто вдруг серая, пергаментная рука легла ему на плечо, и мир… замер.

Холод был не физическим — он шёл откуда-то изнутри, замораживая мысли по одной. Хитоносёри хотел дёрнуться, но тело не слушалось. Он смотрел, как на его собственном плече проступает иней, как воздух вокруг становится белым, и не мог даже моргнуть.

— Видишь? — голос Серого шёл будто издалека. — Это свобода. Ни боли. Ни страха. Ни этих… — он кивнул на протектор в руке Хитоносёри. — Никого.

Хитоносёри чувствовал, как тепло от пальцев Наруто уходит из металла. Как воспоминания тускнеют. Как внутри разрастается та самая пустота, о которой говорил Итачи.

А потом Серый убрал руку.

Хитоносёри рухнул на колени, хватая ртом воздух. Грудную клетку жгло — лёгкие отогревались. Протектор выпал и покатился по бетону.

Он показал мне, что будет, если я соглашусь. Или если откажусь?

Серый стоял неподвижно, глядя сквозь него. Его губы шевельнулись — беззвучно. Имя, которое он забыл.

Он перевёл взгляд на четверых — и внутри, в той самой пустоте, что образовалась после ледяной воды, начала закручиваться воронка. Страх. Не за себя — за тех, кто внизу. За то, что с ними будет, если он сейчас рухнет. И в эту воронку потянулось что-то знакомое. Сначала Хитоносёри подумал, что это просто холод — ветер с крыши, мокрая одежда. Но холод не пахнет. А этот пах — гарью. Той самой, из прошлого. Голос не пришёл. Голос был здесь всегда. Просто раньше его заглушало их тепло.

Только сейчас — впервые за этот долгий час — Хитоносёри понял, что тишина на крыше, та самая, что казалась ему свободой, не была победой. Она была передышкой. Тот, кого он называл голосом Итачи, просто ждал. Ждал момента, когда страх за них снова станет достаточно громким, чтобы заглушить всё остальное.

Хитоносёри прислушался к тишине. Она была чистой. Слишком чистой. Как в морге. И в этой чистоте вдруг почудился отзвук — не голос, а память о голосе, которая сама решила заговорить.

«Ты же знаешь, что будет дальше».

Свои это мысли или его? Хитоносёри перестал понимать.

Протектор в левой руке вдруг стал невыносимо тяжёлым. Там, где его касался Наруто, всё ещё теплилось что-то живое — и это тепло жгло сильнее любого холода. Потому что оно напоминало: у тебя есть что терять.

— А значит, — ласково закончил внутренний голос, который он уже не мог отделить от своего, — ты всё ещё слаб.

Лидер стащил перчатку зубами — жест бытовой, почти ленивый, но Хитоносёри заметил: на указательном пальце не хватало ногтя, а кожа вокруг печати была стёрта до блестящих рубцов. Будто он чесал это место годами, даже когда спал.

Печать пульсировала в такт пульсу — или пульс бился в такт печати. Хитоносёри насчитал семь вспышек, прежде чем понял: это счётчик. Семь лет. Семь лет он уже носит это.

— Чешешься? — спросил коренастый, кивая на руку лидера.

Лидер лениво повёл запястьем — и бетон под ногами Хитоносёри взорвался. Не громко, а сухо, будто кто-то щёлкнул пальцами в пустой комнате. Хитоносёри не успел даже дёрнуться — только почувствовал, как правая нога проваливается в пустоту. Он рухнул на колено, и острый край бетона полоснул по щиколотке.

— Осторожнее, — Лидер даже не смотрел на него. — Моя печать не любит, когда её разглядывают без спроса.

Хитоносёри поднял глаза: в том месте, где только что была целая плита, теперь зияла дыра с оплавленными краями. Ни звука. Ни вспышки. Просто — исчезло.

Это даже не техника. Это просто часть его тела. Как дышать.

Лидер улыбнулся, заметив его взгляд, и печать на запястье погасла.

— Два года в яме. — Коренастый не договорил — просто исчез с места. Хитоносёри даже не успел моргнуть, а он уже стоял у него за спиной, и его дыхание — горячее, с привкусом гнили — коснулось затылка.

— …а теперь я быстрее, чем любой из вас, генинов, — голос звучал отовсюду. Хитоносёри дёрнулся, разворачиваясь, но Коренастый уже вернулся на прежнее место, потирая татуировку на шее. — Хочешь проверить?

Хитоносёри не ответил. Он смотрел на свою левую руку — там, где секунду назад был протектор, теперь осталась только ссадина от собственных ногтей. Он даже не заметил, как сжал кулак.

Если бы он хотел меня убить…

— Не сегодня, — усмехнулся Коренастый, читая мысли. — Орочимару-сама любит, когда клиенты приходят сами.

Нет страха. Только сила и те, кто её дал.

Он поднял руку, и печать вспыхнула ярче. Вместе со светом потянуло гарью — но не той, от костра, а приторной, сладковатой, будто жжёный сахар смешали с лекарствами. У Хитоносёри защипало в носу, и на миг показалось, что он снова в той палате, где пахло мазями Сакуры. Но этот запах был другим — мёртвым.

— Твой Баккутон жрёт тебя. Моя печать — служит. Выбирай.

Боль в правой руке вспыхнула с новой силой — не чуждая, а пугающе родная, как старая рана, что ноет к перемене погоды. Второе сердце в груди пропустило удар, сбилось с ритма, а потом забилось в унисон с печатью лидера — чужой, лихорадочный пульс, заглушающий собственный. На миг Хитоносёри показалось, что его тело перестало быть его: левая рука ныла пустотой от потери протектора, правая горела, требуя выхода, а между ними, в груди, два сердца вели свой спор, не спрашивая хозяина.

«Выбирай», — эхом отозвался Итачи, и в его голосе вдруг прорезалось что-то, чего Хитоносёри не слышал раньше. Не холод. Не насмешка. Усталость. Будто брат уже проходил этот выбор и знал, чем всё кончится.

— Но ты, — продолжил внутренний голос, и усталость исчезла, сменившись привычной пустотой, — ты всегда выбираешь не то.

На миг перед внутренним взором Хитоносёри мелькнуло другое запястье — с тонким белым шрамом, который Итачи так старательно прятал под рукавом.

"Он тоже носил это. И у него, кажется, получалось лучше", — кольнула предательская мысль, прежде чем голос снова затопил сознание холодом.

И вместе с болью, вместе с липким холодом чужой чакры — вернулся другой голос.

— Дурак, — шепнула Сакура, и он почти почувствовал её лоб, прижатый к его мокрому плечу на крыше. Её пальцы, пахнущие мазями, гладящие его искалеченную руку. Тепло разлилось по груди — липкое, мешающее, заставляющее сердце биться чаще. Вместе с её шёпотом пришло другое — тихое, почти забытое. Мамин голос:

«Ты просто умеешь любить. Это самое редкое».

Тепло на миг стало нестерпимым, обжигающим.

— Лечить? — холодом отозвалось в затылке, и тепло тут же сменилось ознобом. — Чтобы снова искалечить? Посмотри на свою руку, брат. Она мертва. Как и всё, к чему ты прикасаешься.

Хитоносёри посмотрел вниз. Пальцы правой руки, чёрные, распухшие, дёрнулись в такт его пульсу — сами. Без приказа. Будто тело уже не принадлежало ему.

— Ты вниз полез — я за тобой, — Наруто, стоящий на краю крыши с мокрой чёлкой. Его голос — наглый, родной, въевшийся под кожу.

Протектор нагрелся в ладони. Там, где его касался Наруто, всё ещё теплилось что-то живое. Хитоносёри сжал его крепче — до боли, до хруста в суставах.

— Не повторяй моих ошибок, — Какаши, и в его голосе впервые не было лени, только боль, которую Хитоносёри узнал. Боль человека, который нёс свою Рин слишком долго.

— Он прав, — вдруг тихо, почти ласково сказал Итачи. — Не повторяй. У тебя есть шанс избежать его судьбы. Остаться в живых. Стать сильным. Только отпусти их. Избавься от шума.

Тепло в груди боролось с холодом в затылке. Пальцы левой руки сводило судорогой. Правую — жгло Баккутоном, требующим выхода.

Хитоносёри опустил взгляд на правую руку. Чёрная, распухшая, она вдруг засветилась тусклым багровым — там, где Сакура час назад водила зелёными ладонями. Баккутон просыпался, чуял родственное в печати лидера. Второе сердце ускорило ритм: шестнадцать, семнадцать, восемнадцать... Счёт сбивался, тонул в нарастающем гуле, который шёл уже не извне — из самой глубины его существа.

«Выбирай», — приказал он себе.

Хитоносёри открыл глаза — и увидел их мёртвыми.

Видение длилось не дольше вздоха: Наруто лежал у цистерны, и оранжевая ткань набухала чёрным. Сакура сидела рядом, и её руки, те самые, что пахли мазями, теперь были по локоть в багровом — его багровом.

А потом видение схлынуло, и вместо него пришла боль. Правая рука взорвалась агонией — Баккутон вырывался, прожигая вены, требуя выхода. Пальцы скрючились сами, из-под ногтей пополз дым.

«Сейчас. Оно вырвется сейчас. И убьёт их. Прямо здесь».

Хитоносёри посмотрел на живых — Наруто тряс головой у цистерны, Сакура уже вставала. Живые. Пока живые.

«Если уйду — они останутся жить. А я вернусь. Сильным. Таким, кто сможет их защитить».

Ложь? Возможно. Но другого выбора не дали.

Хитоносёри поймал себя на том, что дышит. Ровно. Правильно. Вдох на три, задержка, выдох на четыре. Впервые за всё время у него это получилось без усилия. Сердце билось ровно, как метроном. Второе сердце, только что бесновавшееся в груди, затихло, но не исчезло — затаилось, пульсируя где-то на грани восприятия, готовое проснуться в любой момент.

Он шагнул вперёд, разжимая пальцы левой руки. Протектор покатился по бетону, звеня, как разбитая надежда. Хитоносёри не обернулся на этот звук — не мог. Потому что вместе с протектором из него вышло что-то ещё. Воздух из лёгких вышел со свистом, и на миг стало легче дышать. Будто он сбросил груз, который носил всю жизнь. А потом пришла пустота — такая абсолютная, что подкосились ноги. Пришлось опереться о цистерну, чтобы не рухнуть.

Хитоносёри шагнул вперёд. Шаг был тяжёлым — будто на протекторе, оставшемся у цистерны, лежала часть его веса.

Он прошёл три шага. Четыре. Пять.

А потом левая рука, здоровая, вдруг сама дёрнулась к поясу — туда, где раньше висел протектор. Наткнулась на пустоту. Замерла на секунду.

Хитоносёри заставил её опуститься.

Привычка, — подумал он. — Просто привычка.

Но в груди всё ещё саднило там, где раньше было тепло.

Он посмотрел на четвёрку. Лидер с печатью на запястье, коренастый с татуировкой кобры, девушка с иглами, серый с пустыми глазами. Все они были когда-то сломлены. Все они нашли у Орочимару то, чего не нашли в своих деревнях.

«А я? Я нашёл у них», — подумал Хитоносёри, и в груди кольнуло. — «Но этого мало. Этого никогда не будет достаточно, пока он жив».

— Вы сказали, он даёт силу. Ту, что не жрёт изнутри. — Хитоносёри с усилием поднял правую руку, чёрную, распухшую, с бинтами, которые Сакура перематывала всего час назад. Пальцы на правой руке дёрнулись — нервный тик мёртвой плоти.

Из-под ногтей пополз едва заметный багровый дым. Баккутон просыпался, чуял близость печати на запястье лидера. А вместе с ним просыпалась боль — такая, что Хитоносёри на миг перестал видеть. Второе сердце, затаившееся было, снова дало о себе знать — глухой, ритмичный пульс, отсчитывающий секунды до неизбежного.

«Она убьёт их. Не сегодня — завтра. Не завтра — через месяц. Но убьёт. Ты знаешь это», — шепнул голос, который он уже перестал отделять от своего.

Хитоносёри посмотрел на правую руку. Чёрная. Мёртвая. Но живущая своей жизнью. Сегодня она чуть не убила Наруто. Вчера — сожгла собственную плоть. А в Лесу Гибели… восемь человек погибло, пока он пытался её контролировать. Восемь.

Он сжал зубы до хруста.

Какаши сказал: «Рин снится мне не потому что я её убил, а потому что позволил себе поверить, что не могу ничего изменить».

«Что, если его ошибка была не в том, что он не смог спасти, а в том, что остался рядом и смотрел, как она умирает? — мысль пришла холодная, как лёд. — Что, если правильный выбор — уйти, чтобы они не повторили судьбу Рин?»

Хитоносёри поднял глаза на четвёрку. Они ждали. Они знали, что он выберет.

— Эта штука однажды убьёт меня, — сказал он тихо. — Это не вопрос «если». Это вопрос «когда». И когда это случится, рядом будут они. — Он не обернулся, но все поняли, о ком речь. — Я не Какаши. Я не буду смотреть, как они умирают, и думать, что ничего не мог изменить. Я могу. Прямо сейчас.

И только тогда, после этих слов, он перевёл взгляд на протектор.

Избавься от шума, — подумал он словами, которые уже не мог отделить от своих. — Приди с глазами, как у меня. Тогда, возможно, у тебя появится шанс.

Шанс на что? На то, чтобы догнать? Чтобы убить?

Ответа не было. Был только выбор.

Но где-то в глубине, под слоями ненависти и страха, мелькнуло: А если шанс — не убить его, а просто перестать бояться, что однажды убьёшь их?

Он посмотрел на протектор. В тусклом свете на металле всё ещё можно было разглядеть царапину — ту самую, новую, что появилась сегодня. Наруто подобрал его. Донёс. Отдал.

«Ты вниз полез — я за тобой».

Хитоносёри поднёс его к лицу, сам не зная зачем. Металл пах холодом и ржавчиной, но сквозь них — слабо, почти незаметно — пробивался запах. Тот самый, которым пахла крыша, когда они стояли втроём: мокрый бетон, озон после техники и… она. Её волосы. Её руки. Жизнь.

Рука дрогнула. Пальцы на миг сжались крепче — судорожно, как утопающий хватается за соломинку. Запах въедался в ноздри, напоминая о том, что он сейчас предаёт.

«Лечить буду. Долго. Больно».

Тепло. Оно всё ещё было там, в ладони. Остаточное тепло от пальцев Наруто, от её рук, от всего, что он сейчас предавал.

«Избавься от шума», — прошелестело в затылке.

Когда-то, в другой жизни, он сидел в тени колонны и считал пути отступления. Руки были спрятаны в карманах — подальше от чужих взглядов, подальше от возможности прикоснуться.

Сейчас руки были снаружи. Одна — мёртвая, вторая — сжимала протектор, который ему отдал Наруто. Сжимала так, будто от этого зависело всё.

Так и было.

— Ты думал, что выбрал жизнь, когда принял его обратно? — Голос Итачи сочился холодом. — Ты выбрал отсрочку. Приговор остался в силе.

Хитоносёри посмотрел на протектор. На царапину. На металл, хранивший чужое тепло.

— Если ты не убьёшь их сам — это сделает твоя сила. Вопрос времени.

Он закрыл глаза. Увидел их живыми — в последний раз.

И разжал пальцы.

Протектор ударился о бетон — и Хитоносёри услышал этот звук костями. Каждый позвонок отозвался дрожью оголённых нервов. Он считал. Считал, сколько раз можно умереть, оставаясь живым.

Первый звон — и в груди что-то оборвалось. Не сердце — тоньше. Нить, связывавшая его с миром. Он попытался вспомнить, как она смотрела на него в палате, когда держала за руку, — и вместо этого увидел лишь пустоту под веками, защипавшую, как от дыма. Цвет её глаз выпал из памяти, оставив после себя только саднящее, тёмное пятно.

Второй звон — перехватило горло. Голос Наруто, всегда слишком громкий, всегда родной, стал тише. «Ты вниз полез — я за тобой». Слова ещё были, но интонация стёрлась. Тот самый, дурацкий, родной надрыв, с которым он кричал это на крыше, исчез, растворился в пустоте. Остался только текст. Без музыки.

Третий звон — Хитоносёри попытался вспомнить запах. Тот самый: мокрый бетон, озон после техники и… её волосы. Он зажмурился, втянул воздух — пусто. Лёгкие забыли, как пахнет жизнь.

Четвёртый звон — тепло ушло из левой ладони. То самое, остаточное, от пальцев Наруто. Рука сжимала пустоту, но всё ещё помнила вес. Тело не успевало за предательством.

Пятый звон — Хитоносёри перестал чувствовать страх. Не за них, не за себя. Страх умер, и вместе с ним умерло что-то, чему он не знал названия. Просто внутри щёлкнуло, и стало тихо.

Шестой звон — сердце пропустило удар. Потом забилось ровно, как метроном. Механически. Правильно. Мёртво.

Седьмой звон совпал с тем моментом, когда протектор замер у самого края крыши. Хитоносёри посмотрел на него и вдруг понял: он не помнит, как их зовут.

Он знает, что были имена. Были лица. Было «мы». Он даже помнит, как звучал голос Наруто, когда тот кричал:

«Ты вниз полез — я за тобой!»

Но интонация — стёрлась.

В голове пульсировала только одна мысль, в такт мёртвому сердцу:

«Теперь ты один. Теперь ты сильный».

Хитоносёри кивнул собственному пульсу и шагнул в темноту.

— Хороший выбор, — голос Лидера раздался справа.

— Правильный, — слева отозвалась Девушка.

— Единственный, — прошелестел Серый из-за спины.

Хитоносёри дёрнулся — они стояли вплотную. Он не слышал, как они подошли.

Не видел движений. Просто вдруг оказался в центре живого кольца, и каждый смотрел на него с чем-то, что должно было изображать одобрение.

Девушка с иглами — та, что могла убить его семнадцатью укусами, — вдруг отвела взгляд. Коротко, почти незаметно. И тихо, так, что только он услышал, сказала:

— Не смотри назад. Там только боль. Мы все это проходили. Со временем перестанешь чувствовать. Это единственный способ выжить.

Хитоносёри не ответил. Он уже перестал чувствовать.

— Ты теперь один из нас, — Коренастый положил тяжёлую руку ему на плечо, и Хитоносёри почувствовал, как печать на его запястье пульсирует в унисон с Баккутоном в собственной руке. — Почти.

— Ведите, — сказал Хитоносёри.

И шагнул.

Шаг получился странным — не шаг, а падение, пойманное в последний момент. Левая нога подломилась, правая дёрнулась, пытаясь удержать равновесие, но равновесия больше не было. Хитоносёри рухнул бы, если бы Лидер не шагнул вперёд и не подхватил его под локоть.

— Сам, — прохрипел Хитоносёри, и это слово стоило ему последних сил.

Лидер убрал руку. Хитоносёри постоял секунду, покачиваясь, как маятник, а потом пошёл. Не потому что мог — потому что останавливаться было некуда.

В левом кармане, там, где раньше лежал осколок куная, было пусто. Холодно. Правильно. Второе сердце в груди затихло, слившись с его собственным пульсом, но где-то в глубине, в самой кости, осталось эхо — напоминание, что оно никуда не делось. Просто ждёт.

Первый звон — и Коренастый вздрогнул. Он узнал этот звук. Именно так звенел его собственный протектор, когда он швырнул его в грязь перед тем, как принять печать. Только его протектор упал в лужу — и на воде остался круг. Он смотрел на этот круг и считал, сколько времени нужно, чтобы круги исчезли. Семнадцать секунд. Потом он поднял голову — и Орочимару уже стоял рядом.

Его пальцы сжали кунай до хруста — и в тот же миг татуировка кобры на шее дёрнулась, сжимая горло. Физическая память о дне, когда он принял печать, впилась в него острыми когтями. Вместе с движением от него потянуло сырой землёй и прелыми листьями — запахом леса, в котором он семь лет назад бросил свой протектор. Хитоносёри не знал этого, но его ноздри уловили смену: от Коренастого больше не пахло лабораторией — только лесом и гнилью. Лидер даже не обернулся, но Коренастый почувствовал его взгляд затылком. Контроль. Всегда контроль. Он разжал руку, и кунай упал в подставленную ногу — глухо, без звона. Запах леса исчез, сменившись прежней лабораторной стерильностью.

Второй звон — и девушка прикрыла глаза. На миг, всего на миг. Её иглы, до этого мирно висевшие на цепочках, дёрнулись, впиваясь в кожу — старая боль, которую она «забыла», но тело помнило. Она вспомнила, как стояла на такой же крыше, слушая, как ветер уносит крики её деревни. Она тогда считала не иглы — секунды до рассвета. Семнадцать тысяч триста двадцать две. К рассвету крики стихли. К рассвету она перестала быть собой. Цепочки на её шее дрогнули в такт пульсу — или в такт звенящему металлу, она уже не различала.

Третий звон — четвёртый — пятый.

Серый не двигался. Он вообще не двигался уже много лет. Но когда протектор замер у края крыши, чернильные линии на его локте на секунду сложились в иероглиф, означавший «прости», прежде чем снова исчезнуть, а с губ слетело больше пепла, чем обычно.

— Кай… — выдохнул он. Имя, которое носил, когда ещё был живым. Имя, которое забыл в тот день, когда Орочимару вернул ему тело — но забрал душу.

Ветер донёс этот шёпот до остальных. Никто не обернулся.

Шестой звон не прозвучал. Протектор просто лежал, и ветер трогал его, но не сдвигал.

— Ведите, — сказал Хитоносёри.

И тогда Серый выдохнул. Один долгий, скрипучий выдох — будто из него выходила сама смерть, чтобы освободить место чему-то новому. Воздух был холодным, мёртвым, и на миг всем показалось, что на крыше стало темнее.

Лидер улыбнулся. Но Хитоносёри не смотрел на него. Он смотрел в пустоту перед собой, где не было ничего, кроме тьмы и обещания силы.

Шаги Хитоносёри затихли в глубине здания.

Четверо продолжали стоять, вслушиваясь в эту тишину. Каждый считал про себя. Лидер — до десяти. Коренастый — до пяти, пока не сбился. Девушка — до семнадцати, как всегда.

Лидер проводил его взглядом и вдруг хмыкнул:

— Забавно. Он всё время с кем-то разговаривал. С пустотой.

Девушка дёрнула плечом:

— Многие с пустотой разговаривают. Пока не поймут, что она не отвечает.

Коренастый сплюнул:

— Или пока не поймут, что ответы, которые они слышат, — их собственные.

Серый считал удары собственного сердца. На третьем понял, что считать нечего — сердце не билось.

— Никогда не привыкну, — вдруг хрипло сказал Коренастый, кивая в сторону лестницы. — К этому звуку. Когда они ещё люди, а потом перестают.

— Он не перестал, — отрезала Девушка, не оборачиваясь. — Он просто выбрал другую боль. Интересно, сколько он продержится, прежде чем поймёт, что она ничем не лучше прежней? Просто... быстрее убивает.

Лидер усмехнулся. Коротко, без веселья.

— Выбирают только раз. Потом уже просто плывут по течению. — Он посмотрел на протектор у ног Девушки. — Подбери. Пригодится.

Девушка на мгновение замерла. Потом, резко нагнувшись, схватила протектор и сунула за пояс, даже не взглянув на него.

— Пошли, — бросила она и первой шагнула в темноту.

Остальные молча последовали за ней.