Легенда о Синархе (гет)

Новый день наступил стремительно, словно вчерашний вечер, переполненный потрясениями, и не думал задерживаться. Ева уснула лишь под утро, наскоро приведя себя в порядок. Её лицо уже не носило следов вчерашнего испуга и изнеможения — лишь сосредоточенную, чуть отстранённую усталость, будто сознание постепенно мирилось с невозвратимостью прежней жизни. Проснулась она в пять утра. Слишком рано, но сон больше не звал. Девушка поднялась с кровати, умылась ледяной водой, пытаясь стряхнуть остатки тяжёлых грёз. И тогда в ушах пронзительно, как натянутая струна, зазвенело. Боль ударила в виски, заставив пошатнуться. «Головокружение», — мелькнула мысль, но это было не оно. Перед глазами поплыла ослепительная, молочно-белая пелена, смывая реальность.

Она стояла теперь посреди необъятного зала, похожего на храм, сотканный из света. Под ногами парила круглая платформа, исчерченая мерцающими иероглифами, которые медленно вращались, излучая мягкое тепло. Сам зал состоял будто из сгущённых лучей — гигантские колонны, полупрозрачные и сияющие, уходили ввысь, где вместо потолка переливалось звёздное небо, плавно перетекающее от лазурного сияния к глубокой ночной синеве. Место казалось до боли знакомым, но память, будто щелкнув затвором, отказалась выдать подробности.

Ева обернулась. Позади, на белых мраморных скамьях с изящными золотыми вставками, сидели фигуры. На первой — Рафаэль, в своей обычной тёмной одежде. Рядом Мирай, закутанная в махровый халат, с растрёпанными волосами и выражением крайнего недовольства на лице, будто её вырвали из самой глубины сна. В первом ряду, прямо у платформы, неподвижно сидел отец Данте. Все они смотрели куда-то дальше, в центр зала.

Она последовала их взгляду. Перед ней простиралась обширная площадь из полированного камня, отливающего перламутром, — место, созданное для чего-то значительного, для кого-то великого. А в дальнем конце площади возвышались врата. Они были сделаны не из металла, а из чистого, живого света, отлитого в форму, и сияли таким ровным, золотым заревом, что казались источником всего освещения в зале.

— Что это за место? — спросила Ева, нарушив почтительную тишину.

— Бастион Ангелов, — спокойно ответил отец Данте. — Тебе будут задавать вопросы. Не бойся отвечать на них.

— Кому отвечать? — прошептала она, и после послышался звук открывающихся врат.

Они излучили спокойное сияние, заставив воздух мерцать, как в жаркий полдень. Из светового проёма плавно выступили четыре фигуры, почти три метра с ростом. Их движение было подобно течению глубокой реки — неспешное. Лёгкий звон доспехов, напоминавший далёкий перезвон хрусталя, сопровождал каждый шаг.

Они направились к центральному возвышению, где мраморный пол образовывал естественную сцену. Вблизи можно было разглядеть их сущностные различия: каждый облик являлся законченным выражением иного начала, далёкого от всего человеческого. В зале воцарилась напряжённая пауза, полная молчаливого ожидания. Ева почувствовала, как на неё ложится незримая тяжесть — бремя предстоящего разговора, где искренность станет единственной валютой, а малейшая фальшь будет немедленно распознана.

— Перед вами стоят Архангелы Бастиона, — прозвучал в зале негромкий, но отчетливый голос, будто рождаясь из самого пространства. — Предводители ангельского воинства, хранители Святой Клятвы, Защитники Царства Света.

Ева затаила дыхание, её взгляд скользил от одной величественной фигуры к другой.

— Азраэль — Летописец Мироздания и Хранитель Слова Творца, — возвестил голос, приковывая всеобщее внимание к первому архангелу.

Его облик воплощал чистоту. Доспехи, отлитые из белоснежного сплава, напоминали лунный камень. Каркас из полированного серебра оттенял белизну основного облачения, плечи и талию охватывали гибкие пластины, переливающиеся как перламутр, но издававшие при движении мелодичный кристальный звон. У бедра на тяжёлой цепи из того же светлого металла висел фолиант. Его переплёт, тёмный и массивный, был украшен сложным орнаментом и самоцветами, мерцавшими с глубинным, тусклым свечением.

Лицо Архангела скрывала маска-лик, покрытая искусной резьбой, похожей на иней или хрупкие ветви. Из узких прорезей на месте глаз струился белый, эфирный туман — его подлинный взгляд. Позади головы, подобно нимбу или солнечному венцу, веером расходилась металлическая пластина, украшенная тончайшей ажурной резьбой, напоминающей застывшие лучи.

За спиной Азраэля медленно расправились огромные крылья. Они состояли из множества длинных серебряных стальных перьев, отполированных до зеркального блеска. Из стыков между ними сочилось то же белое сияние, превращая крылья в подобие живого света, заключённого в форму. От них исходил мерцающий отсвет, игравший на мраморе пола.

— Суриэль — Карающий Меч Небес, Божественный Гнев, — на смену первому возглашению пришло второе, и в голосе зазвучала сталь.

Всё существо этого архангела дышало сдержанной, готовой вырваться наружу силой. Он был воплощением пламенной кары и торжественной мощи. Доминировали в его облике глубокие, переливающиеся красно-золотые тона — цвета раскалённого металла и последнего отсвета заката.

Его голову покрывал плотный белый капюшон, отороченный по краю алой, словно кровь, каймой. Из-под него за спиной возвышались три пары могучих крыльев. Их перья отливали всеми оттенками огня и закатного неба — от тлеющего янтаря до густой меди, а с кончиков струилась лёгкая, зловещая рыжая дымка.

Лицо скрывала овальная маска цвета старой бронзы, с острым, словно клинок, подбородком. Из узких щелей-глазниц сочилось и клубилось багровое сияние, слепое и неумолимое. По медной поверхности маски шли рельефные алые полосы, подчёркивая её суровую, бесстрастную форму.

Доспехи, собранные из множества пластин, напоминали чешую могучего дракона или пластины панциря. Каждая деталь, от наплечников, изогнутых подобно вздыбленным волнам, до набедренных щитков, идеально дополняла друг друга, создавая впечатление единой, безупречной мозаики из золота и кровавого рубина. И по всей этой поверхности, как и у собрата, светились иероглифы, но их свечение было иным — глухим, алым, словно раскалённые угли под пеплом.

В мощной руке Суриэля был зажат Меч. Оружие достигало почти половины его роста. Клинок, исторгающий чистое золотое сияние, был подобен вырванному и отлитому в сталь лучу солнца. Рукоять, обёрнутую тканью цвета старого золота, была в виде переплетённых, безупречных кругов — символ вечности и воздаяния. Этот меч не просто оружие — это был явленный приговор, сама суть карающей десницы небес.

Взгляд Евы скользнул дальше, остановившись на третьей фигуре. Её облик сразу выделялся среди остальных — в ней угадывались женственные, почти хрупкие очертания. Тонкий стан и плавность линий оттеняли её от мощи собратьев.

Её руки, от запястья до локтя, были туго обёрнуты чистейшими белыми бинтами, словно символом священного служения. Доспехи, тёмно-серебряные и изящные, как вторая кожа, плотно облегали тело. По их поверхности были выбиты тончайшие узоры — бесконечные сплетения и завитки. Поверх лат была накинута длинная, струящаяся мантия ослепительной белизны, окаймлённая по подолу полосой глубокого, холодного синего цвета. Она скрывала нижнюю часть её тела, придавая образу таинственность и величие. Ноги ниже колен защищали латные поножи того же тёмного серебра, а от колен до щиколоток вновь шли чистые белые обмотки. На бёдрах покоился тёмный металлический пояс, собранный из мелких, острых зубцов, словно ледяная корона. В его центре, подобно застывшей капле ночного неба, сиял огромный сапфир холодного голубого свечения.

Лицо архангела скрывала округлая маска бледно-синих оттенков. Она была удивительно живой — с мягкими, почти человеческими чертами, застывшими в выражении безмятежной скорби и всепонимания. Из-под её век, на месте глаз, струилась и медленно таяла в воздухе лёгкая голубая дымка. Голову покрывала полупрозрачная вуаль, сквозь которую мерцал и вился призрачный туман того же лазурного оттенка.

Её крылья были воздушным чудом. Они изгибались высоко над плечами, чтобы плавно ниспасть вниз, и состояли не из плоти или металла, а из сгустков мерцающей звёздной пыли и застывшего ветра. Их синеватый отсвет медленно осыпался вниз, бесконечно исчезая, не достигнув пола, — символ утешения, которое приходит и уходит, но никогда не иссякает.

За головой, подобно нимбу, сияла серебряная корона-веер. Её острые, устремлённые в разные стороны лучи были похожи на иглы, а из центра венца били тонкие, чистые серебряные лучи.

Всё существо архангела было окутано мерцающим облаком звёздной пыли, которая переливалась холодным, умиротворяющим светом.

— Архангел Сигмариэль — Мать Милосердия, Великий Матриарх и Целительница Душ, — возвестил голос, в его звучании появились ноты тишины и покоя.

Голос, доносившийся из самого пространства, изменил тембр, став суше, жёстче и бескомпромисснее, словно звук обнажаемого клинка.

— Искариэль — Страж Святого Закона, Пламя Веры и Проводник Исповеди, — прозвучало, и каждое слово обрело вес обетованного суда.

Последний архангел был словно выкован из самого золота. Его фигуру окутывало плотное, почти физически ощутимое сияние, исходившее изнутри и не позволявшее разглядеть детали с первого взгляда.

Его лик укрывал цельнокованый шлем из чистого, полированного до зеркальности золота. По центру лицевой пластины был вырезан глубокий, идеально симметричный крест. Верхняя часть шлема, расширяясь, напоминала тиару или митру епископа, сливая в себе символы воина и первосвященника. Из узких прорезей на месте глаз, как дыхание раскалённой кузницы, сочился и стелился густой солнечный дым — его всевидящий, испепеляющий взор.

За спиной величественно покоились, а затем медленно расправились роскошные крылья. Они были сотканы не из перьев в привычном смысле, а из бесчисленных чешуек и пластинок чистейшего золота, отполированных до ослепительного блеска, затмевавшего своим сиянием любой земной металл. Каждое движение крыла рождало слепящую игру бликов и мерцаний.

Его облачение являло собой парадокс — слияние формы богослужителя и небесных лат. Оно более походило на длинную, церемониальную мантию верховного иерарха и была соткана будто из золотых ниток. Лишь латные руки, также отлитые из драгоценного сплава, с безупречно подогнанными суставами, выдавали в нём природу воителя.

В левой руке он сжимал массивное кадило на длинной, золотой цепи. Из него поднимался ослепительно белый, густой фимиам, который источал не запах, а ощущение стерильной, абсолютной чистоты. В правой, вытянутой вдоль тела, покоилось высокое золотое копьё. Его массивный, смертоносно острый наконечник были единым целым — воплощением неотвратимости и пронзающей истины.

Весь облик дышал необычной, церемониальной опасностью. Это была не угроза дикого зверя, а холодная, отточенная опасность неумолимого ритуала, беспристрастного суда и веры, способной испепелить всё, что встанет у неё на пути.

После того как стихли последние отголоски представления, в зале воцарилась тягостная тишина. Неподвижные взгляды небожителей, холодные и изучающие, тяжело легли на взволнованную Еву, будто она была диковинным экспонатом под стеклом.

Пронзительный, многоголосый шёпот, исходивший от Азраэля, разрезал безмолвие первым:

— Так это ты. Синарх.

Отзвуки его слов отражались от стен, нарастая и затихая, будто эхо в горном ущелье.

— Любопытно, что сумела оставаться сокрытой от нас. Но ещё любопытнее, что тебя не обнаружили слуги Тьмы. Назови своё имя, дитя.

Девушка, собравшись, отчеканила чётко:

— Ева.

— Когда впервые узрела в себе силу? — продолжил допрос Азраэль, и каждый слог был отточен, как лезвие.

— Буквально позавчера, — уверенно ответила она.

После этого ответа между ангелами промелькнул мгновенный, безмолвный диалог взглядов. Следующим заговорил Искариэль, и его голос был подобен удару позолоченного молота по наковальне:

— Почему пробуждение столь запоздалое? Вы уверены, что перед нами подлинный Синарх? — бросил он вызов собратьям.

Ответ пришёл от женственной сущности. Голос Сигмариэль был низким, густым и бесстрастно-веским. В его тембре слышалась холодная ясность тысячелетней мудрости, бездна пережитой боли и несокрушимая сталь долга.

— Имеются свидетельства. И слова преподобного Данте.

— Тогда выслушаем их для начала, — добавил Азраэль, и его незримый взор обратился к Рафаэлю и Мирай.

— Прошу род Веластрего подойти ближе для для изложения правды.

Он сделал плавный жест, и перед молодыми охотниками из мрамора воздвиглась небольшая, сияющая платформа.

Искариэль начал допрос без преамбул, указывая кадилом в сторону Евы:

— Что именно вы видели в момент проявления силы сей особы?

Рафаэль, встретившись взглядом с девушкой, ответил твёрдо и уважительно:

— Не берусь утверждать, что это было, Великий Страж Закона. Но враги, что окружили нас, были охвачены вспышкой… и попросту исчезли.

— И вы утверждаете, что это свершилось по воле Синарха? — не отступал Искариэль, и его голос навис тяжёлой, испытующей глыбой. — Уверены ли вы, что перед нами не простая чародейка или колдунья?

Охотник, тщательно взвесив слова, ответил со спокойным достоинством:

— Я не стану спорить с вами Страж, мои познания о синархах скудны. Лишь старые манускрипты хранят о них упоминания, да и то немного. Но я твёрдо знаю: ни одно известное мне заклинание не способно уничтожить десятки существ в единый миг. Подобные артефакты, если они и существуют, требуют долгой подготовки и колоссальной цены. Здесь же всё произошло… спонтанно.

Искариэль выслушал молча, а затем отрубил:

— Допустим. Что ещё вы можете представить в качестве доказательств?

Вмешалась Мирай, её голос прозвучал чётко и оживлённо, будто она наконец дождалась своего момента:

— Ева тогда что-то произнесла. Но слова… я не смогла их запомнить. Они словно ускользнули из памяти сразу после того, как прозвучали. Она сама их не помнит. И это кажется мне самым странным во всей истории. В остальном я полностью подтверждаю слова брата.

— И вы, не спроси совета и не доложив, решили привести незнакомку туда, где сокрыты величайшие знания и артефакты? — голос Искариэля налился холодным, как лезвие, неодобрением. — Вы могли навлечь беду на саму Обитель.

Мирай бросила на брата осторожный взгляд — немое напоминание о том, что она предостерегала его. Но прежде чем Рафаэль успел ответить, вперёд шагнул отец Данте. Он поднял руку, и этот спокойный жест притянул к себе всеобщее внимание.

— Позвольте мне оправдать действия моих подопечных, — произнёс он твёрдо, в его тоне звучала заявленное право.

Искариэль уже открыл было уста, чтобы прервать его, так как очередь ещё не дошла до священника, но мягкий, властный жест Сигмариэль остановил его. Голос Матриарха, низкий и неоспоримый, прозвучал в тишине:

— Пусть говорит.

Данте сделал глубокий, размеренный вдох и начал, обращаясь ко всем собравшимся:

— Верховные лидеры Бастиона, вы знаете меня, и мою преданность Небесам. Каждая душа, находящаяся под опекой Обители, прошла тяжёлый путь и доказала своё право быть Хранителем.

Он перевёл взгляд на Рафаэля и Мирай, а затем вернул его к архангелам.

— Именно поэтому я взял на себя всю ответственность за действия Рафаэля и Мирай. Я лично одобрил пребывание Евы в стенах нашего убежища. Более того, — его голос обрёл твёрдую, почти торжествующую ноту, — я считаю её обнаружение не случайностью, но великой удачей. И я убеждён: перед вами — истинный Синарх.

— Почему ты так уверен, Данте? — безмолвный вопрос прозвучал от самой Сигмариэль. Её голос, по-прежнему бесстрастный, теперь нёс в себе тихую, но настойчивую потребность в сути.

— Потому что враг уже знал о её существовании, — священник выпрямился, и в его словах зазвучала тревожная правота. — Они пытались заполучить Еву. Мы лишь успели вмешаться вовремя. Если бы не бдительность моих охотников… Синарх был бы уже в руках Тьмы.

— Мы всегда доверяли твоим доводам, преподобный, — внезапно нарушил тягучую паузу Суриэль. Его голос, подобный гулу приближающейся грозы, отлитой в золото и сталь, низвергся в тишину. Это был гулкий, мощный бас, напоминающий удар гигантского колокола, от которого содрогнулся самый воздух. В тембре звучал металлический, почти механический резонанс — словно говорило не живое существо, а сама душа доспехов и непреклонной воли: — Однако нам необходимо точно знать, к какому пути принадлежит этот Синарх.

Он повернул свою скрытую личину к Сигмариэль.

— Матриарх, примените Ленту Душ. Приступайте.

Архангел едва заметно склонила голову. Её фигура, не сходя с места, плавно приподнялась над полом и, левитируя, направилась к Еве. За ней тянулся лёгкий шлейф звёздной пыли, а обрывки белых бинтов безвольно колыхались в невесомом потоке, струясь вниз. Она остановилась перед девушкой, и в её безликом взгляде, струившемся из-под маски, читалась сосредоточенная, безмятежная серьёзность.

Ева всё это время стояла неподвижно, пытаясь уловить суть высокого диалога. Одни фразы небожителей были понятны, другие рождали в груди тревожный холодок. Особую настороженность в ней вызывал Искариэль. Этот архангел излучал опасность — он казался нетерпеливым и пристрастным, и каждое его слово звучало как обвинительный приговор. Она ощущала тихий укол вины, когда он засыпал упрёками Рафаэля и Мирай. Хорошо, что Данте заступился.

Но когда очередь, наконец, дошла до неё самой, в груди сжался холодный комок страха. Мысли закрутились вихрем: «Какой Путь? Что они собираются со мной сделать?»

Высокая сущность замерла в воздухе прямо перед девушкой. Взгляд Сигмариэль, казалось, проникал сквозь плоть, прямо в самую душу, но её голос, когда она заговорила, был подобен тихому переливу целебного источника:

— Не страшись, дитя. Это не причинит тебе боли. Доверься и протяни руку.

Несмотря на напряжённую атмосферу, слова её обладали странной силой. Рядом с этим архангелом тревога таяла, уступая место глубокому, почти забытому умиротворению. Ева, отбросив сомнения, протянула обнажённую руку.

Архангел вытянула из сияющего нимба позади своей головы длинную, тонкую иглу. Та вспыхнула холодным, чистым белым светом. Игла, словно обладая собственной волей, плавно описывала дуги вокруг запястья Евы, и тут начала сплетаться особая лента из сияющей субстанции. Она туго обхватила кожу, плотно прилегая, но не стесняя движений. Затем игла растворилась в сиянии, а на поверхности ленты проступили сложные письмена. Они зажглись ярким, тревожным багровым светом.