Божественный психоанализ: Евангелие от Северуса (джен)

Подземелья Хогвартса, обычно наполненные лишь запахом формальдегида и страха, внезапно пропитались густым, почти осязаемым ароматом античной меланхолии. Грегори Гойл стоял над останками своего котла, из которого медленно расползалась иссиня-чёрная слизь, подозрительно напоминающая по консистенции дёготь и экзистенциальный тупик.

Драко замер, брезгливо приподняв подол мантии, чтобы не соприкоснуться с этим физическим воплощением неудачного эксперимента. Его лицо, обычно выражающее лишь холёную скуку, сейчас было искажено искренним, почти детским недоумением.

— Слушай, Грег... Я всё понимаю: гены, тяжёлое детство в поместье... — протянул он, косясь на затылок своего телохранителя. — Но вот скажи мне честно: зачем тебе голова? Кроме того, чтобы шлем для квиддича не спадал и было куда складывать пирожки из Большого зала?

Гойл начал медленный, тягучий разворот. Его движения обрели несвойственную ему плавность, словно он был не школьником-переростком, а ожившим бюстом из мрамора. Взгляд, обычно пустой и пыльный, как заброшенный чердак, вдруг наполнился глубиной вековых туманов и холодным блеском далёких звёзд. Он сложил руки на груди, идеально копируя позу Гарри Поттера, созерцающего тлен мироздания.

— Знаешь, Драко... — голос Гойла вибрировал, обретая несвойственные ему обертоны античной трагедии. — Иногда меня так тянет поразмышлять о жизни... О прекрасном. О том, что всё, что окружает нас в этом бренном мире, так невечно. Один античный философ — кажется, Эпиктет — сказал, что человек — это маленькая душа, несущая на себе труп... Мой котел не взорвался, Драко. Он просто перестал притворяться, что материя имеет значение.

Малфой отшатнулся так резко, что флакон с иглами дикобраза выпал из его пальцев и с мелодичным звоном разбился о каменный пол. Лицо Драко стало бледнее собственных волос.

— Что?! Грег?! Ты... ты сейчас процитировал кого? — взвизгнул он, срываясь на ультразвук. — Ты выучил слова длиннее «еда» и «бей»?! Профессор Снейп! Профессор! У нас ЧП! Гойл сломался! У него внутри завелся мыслительный процесс! Он анализирует труп души!

Снейп, чей слух был настроен на частоту интеллектуальных аномалий, медленно выплыл из тени шкафа с ингредиентами. Его мантия, всё ещё хранящая следы зелёной краски на швах, взметнулась, как крыло ворона, почуявшего свежую метафору.

— Успокойтесь, Малфой, — прошипел Снейп, впиваясь взглядом в Гойла. — Ваша истерика мешает мне фиксировать первый в истории этого кабинета случай спонтанного пробуждения разума у неодушевленного предмета.

Снейп медленно подошёл к Гойлу, заглянул в его бездонные, полные стоической печали глаза и начал быстро писать в своей тетради.

«Объект Гойл (Грегори): Вирус стоицизма мутировал. Субъект перешёл из состояния "белковой массы" в фазу "философствующего монолита". Цитаты из Эпиктета указывают на глубокое заражение поттеровским методом игнорирования реальности. Психика Гойла обрела структуру, но потеряла функциональность телохранителя. Это... восхитительно бесполезно».

Северус впился в Гойла взглядом, в котором научный азарт вивисектора боролся с искренним отвращением к внезапному проблеску разума в этой горе мышц.

— Продолжайте, мистер Гойл, — прошелестел Снейп, и его голос заполнил подземелье холодным туманом. — Ваше мнение о бренности бытия крайне важно для нашего... протокола. Что там Эпиктет говорил о вашем взорванном котле? Отражает ли эта склизкая субстанция на полу текучесть вашего «Я»?

Гойл внезапно вздрогнул, его плечи резко дёрнулись, и пелена вековой мудрости сползла с его лица, обнажив привычный рельеф неандертальца, столкнувшегося со сложным бытовым прибором. Он раздражённо размазал сажу по лбу, возвращая себе облик примитивного орудия разрушения.

— Да успокойтесь вы оба! — прорычал он, и в его голосе снова зазвучал привычный скрежет неотёсанного камня. — ЕМ я в голову, ЕМ!!! Просто психоанализ этот ваш — он, оказывается, заразный. Поттер мимо проходил, посмотрел на меня так... по-философски... У меня в мозгу что-то коротнуло. Больше не повторится, честно! Я всё забыл!

Снейп медленно закрыл тетрадь. Его перо с победным хрустом вонзилось в пергамент, фиксируя крах кратковременного интеллектуального восстания.

«Объект Гойл (Грегори): Вирусная индукция стоицизма. Наблюдался кратковременный выход в метафизику, мгновенно подавленный базовым инстинктом потребления калорий. Рецидив разума купирован. Голова вновь используется по прямому назначению — как загрузочный люк для овсянки. Психоанализ достиг дна и начал в него есть. Эксперимент признан успешно проваленным».

Рон, забившийся в самый тёмный угол кабинета, в ужасе прикрыл рот ладонью. Его шёпот, адресованный Гарри, вибрировал от предчувствия биологической катастрофы:

— Гарри, ты видел? Ты заразил Гойла мыслями. Это же преступление против законов природы! Если так пойдет дальше, горные тролли начнут писать хайку о весенней сакуре, а флоббер-черви впадут в меланхолию из-за неразделенной любви.

Гарри даже не повернул головы к другу. Он продолжал созерцать капли слизи, стекающие со стола Гойла, с видом человека, познавшего истинное величие пустоты.

— Мысли — это лишь лишний шум в голове, который мешает ритмично пережевывать пищу, — отозвался он с пугающим спокойствием. — Гойл вовремя опомнился и вернулся в состояние покоя. Он — истинный практик. Он не думает об овсянке, он становится овсянкой.

Снейп захлопнул тетрадь и посмотрел на Гойла с чем-то похожим на разочарованное облегчение.