Божественный психоанализ: Евангелие от Северуса (джен)

Зоркие окна.

Кто согреет зоркие окна?..

Пожалей беззвучными словами

Своего оловянного Христа. 

Беглые тени.

Кто поймает беглые тени?..

Спеленай надежными цепями

Своего безнадежного Христа.

Егор Летов. «Евангелие»

В подземельях царил привычный холод, от которого сводило челюсти. Непривычным было отсутствие котлов — вместо них зияла стерильная, звенящая пустота. На столах белели чистые листы, похожие на саваны для похороненных знаний. Снейп замер у доски, где размашистые буквы «ИД, ЭГО И ВАША НИЧТОЖНОСТЬ» казались высеченными на надгробии.

— Поттер, уберите стоическую мину, она мешает мне считывать ваши микровыражения, — голос профессора резал тишину, точно скальпель. — Уизли, прекратите улыбаться, это выглядит как маниакальная фаза. Сегодня мы определим, насколько глубока кроличья нора вашего подсознания.

Тишина стала настолько плотной, что в углу, в банке с заспиртованными тритонами, один из образцов, казалось, меланхолично прижался лбом к стеклу, осознав всю тщетность своего маринованного бытия. Снейп медленно проплыл между рядами. Его мантия взметнулась, точно крыло гигантской летучей мыши-психоаналитика, накрывая класс холодной тенью.

— Пишите, Поттер, — прошипел он прямо над ухом Гарри, обдавая его ледяным дыханием. — Перо — это ваш вербальный скальпель. Режьте по живому, если там, конечно, осталось что-то, кроме овсянки и неоправданного героизма.

На листах пергамента перед учениками сам собой проявился вопрос.

Вопрос №1: Где, когда, при каких обстоятельствах и зачем вы родились?

Гарри, не шелохнувшись, начал выводить каллиграфические буквы. Его лицо оставалось маской из белого камня, а взгляд был устремлен в точку за пределами реальности.

«В Годриковой Впадине, 31 июля. Обстоятельства были громкими. Зачем? Чтобы познать бренность бытия и убедиться, что Вселенная не имеет ко мне личных претензий. Это просто химическая реакция углеродных форм жизни. Смерть — это лишь смена агрегатного состояния».

Снейп вчитался в строки; его бледные пальцы судорожно сжали край стола.

Рон сидел с лицом херувима, за которым скрывалась бездна ядовитой иронии. Повернувшись к Гермионе, он обдал её шёпотом, от которого по коже бежали мурашки:

— Слушай, а «зачем» — это про биологию или про то, что у родителей в ту ночь не работало радио?

Его перо заскрипело по пергаменту с пугающей бодростью. На листе под пристальным взглядом Рона выстраивались строки: «Родился в "Норе". Обстоятельства: пятым сыном. Зачем: чтобы у мамы наконец закончились имена на буквы "Ф" и "Дж" и она перешла к коротким, ёмким вариантам. Моё рождение было актом отчаяния демографического масштаба». Уизли замер, любуясь своей исповедью с видом Мефистофеля, удачно провернувшего сделку.

Рядом Невилл задрожал так мелко и часто, что его перо с влажным хрустом проткнуло пергамент, оставив на столе рваную рану.

— Профессор, а если я не знаю «зачем»? — выдавил Невилл, глядя на Снейпа глазами приговорённого к экзекуции.

Снейп замер; его фигура в полумраке подземелий казалась монолитом из застывшей смолы.

— Минус пять баллов, Лонгботтом, — голос профессора упал до ледяного рокота. — Отсутствие цели при рождении объясняет вашу неспособность сварить даже чай, не взорвав кухню. Ваше «зачем» — это статистическая погрешность природы.

Он резко развернулся, и взмах его мантии погасил ближайшую свечу.

Вопрос №2: Вам никогда не хотелось это изменить?

Гарри даже не моргнул. В его зрачках отражалась пустота — такая глубокая, что Снейп на мгновение увидел в них собственное отражение. Поттер начал писать; его рука двигалась механически, словно он был лишь проводником для слов, лишённых веса:

«Изменение прошлого — это попытка контролировать Хаос. Хаос неуправляем. Желание изменить своё рождение — это когнитивное искажение, вызванное избытком эго. Я принимаю факт своего существования так же, как факт наличия плесени на сыре. Это просто есть».

Рон задумчиво замер, грызя кончик пера и не сводя с профессора блестящих, почти лихорадочных глаз. В его взгляде читался холодный расчёт энтомолога, препарирующего редкое, но неприятное насекомое. Он снова склонился к листу, и кончик пера ядовито заскрипел:

«О, постоянно. Я бы предпочёл родиться единственным наследником Малфоев. Представляете, профессор, я бы тогда тоже ходил с таким лицом, будто у меня под носом вечно воняет драконьим навозом, и тратил бы золото на платиновый гель для волос. Но увы, сублимация не удалась».

Снейп, чьё лицо в неверном свете факелов казалось вырезанным из куска серого мыла, резко развернулся на каблуках. Воздух вокруг него, казалось, стал ещё разреженнее, превращаясь в вакуум.

Вопрос №3: Почему нет?

Гарри ответил не задумываясь. Его перо двигалось с пугающей, мертвенной точностью, не оставляя на пергаменте ни единой лишней кляксы. В его позе не было ни капли напряжения — лишь абсолютная, лишённая веса пустота.

«Потому что "Я" — это концепция. Если изменить обстоятельства, это будет уже не "Я". А другому "Мне" будет так же всё равно на этот мир, как и нынешнему. Смысла нет. Стоицизм экономит время на самосожалении».

Рон, едва сдерживая ехидную ухмылку, превращавшую его лицо в маску юного фавна, быстро дописывал свой вердикт. Он то и дело бросал косые взгляды на сальные пряди профессора, словно замеряя уровень их «отчаяния».

«Потому что тогда мир лишился бы удовольствия наблюдать, как я троллю Малфоя, используя его же семейный бюджет на завтраки. К тому же, родись я в другой семье, кто бы напоминал вам, профессор, о том, что ваша причёска — это крик о помощи вашего внутреннего ребёнка, запертого в чулане с шампунем?»

В подземелье стало так тихо, что звук высыхающих на пергаменте чернил казался грохотом. Снейп медленно пошёл в сторону стола Уизли; каждый его шаг отдавался в полумраке тяжёлым, предвещающим катастрофу ритмом.

Резким, хищным движением он выхватил листок из-под пальцев Рона. Пергамент жалобно хрустнул. Пока профессор вчитывался в строки, стало слышно тяжелое дыхание Невилла и то, как левая бровь Снейпа начинает отбивать ломаный ритм в нервном тике. Лицо его приобрело оттенок несвежего творога.

— Уизли... Пятьдесят часов отработок, — голос Снейпа вибрировал от сдерживаемой ярости, становясь опасно тонким. — Мы будем детально обсуждать вашу фиксацию на моих волосах. Это явный перенос агрессии на замещающий объект.

Рон даже не вздрогнул. Он поднял на профессора взгляд, в котором светилось такое невыносимое, кристальное благочестие, что оно само по себе граничило с безумием.

— Это просто наблюдение, сэр. Чистый психоанализ. Разве не этому вы нас учите? — произнёс он с интонацией невинного агнца, подталкивающего палача к гильотине.

Снейп заложил руки за спину, пряча дрожащие пальцы в складках бездонной мантии. Он принялся вышагивать перед доской; звук его шагов напоминал шорох сухого пергамента в заброшенном склепе. Казалось, сами стены подземелий сжимаются, пытаясь выдавить из учеников остатки здравого смысла.

— Вы замерли, — констатировал он, окинув класс тяжёлым, мутным взглядом. — Ваши когнитивные фильтры забились? Или осознание собственной бесполезности в магическом мире наконец-то начало просачиваться сквозь ваши толстые черепные коробки? Продолжаем. Живее!

Вопрос №4: Почему вы думаете, что быть волшебником — лучше, чем быть директором лесозаготовок?

Гарри даже не поднял головы. Его перо продолжало свой каллиграфический танец, оставляя на листе холодные, безупречно ровные строки. В его позе сквозила пугающая неподвижность статуи, которой глубоко безразлично, что на неё наклеят — ярлык героя или ценник в лавке старьёвщика.

«Я так не думаю. С точки зрения стоицизма любая деятельность — лишь способ занять время между рождением и энтропией. Директор лесозаготовок видит результат своего труда в кубометрах, а волшебник — в искрах из палочки. И то, и другое — тлен. Но у директора, по крайней мере, есть бензопила для защиты от дементоров. Это практичнее».

Рон едко прищурился, впиваясь взглядом в затылок Малфоя, словно уже прикидывал грядущий объём древесины. Его перо заплясало по листу с вызывающей лёгкостью:

«Потому что волшебник может превратить назойливого блондина в хорька, а директору лесозаготовок придётся оформлять на это порубочный билет. Хотя... если рассматривать Малфоя как древесину, то он явно из мягких пород. Профессор, а лесозаготовки — это ваш план "Б", если психоанализ не взлетит?»

Вопрос №5: Вы уверены?

Гарри ответил, не отрывая взгляда от пергамента. Его мысленный голос, монотонный и лишённый всякой вибрации, идеально ложился на бумагу:

«Уверенность — это роскошь для тех, кто не понимает устройства Вселенной. Я просто существую в предложенных обстоятельствах».

Рон же, напротив, вывел буквы размашисто и дерзко:

«Абсолютно. В лесу тише, и там нет профессоров, которые ищут у тебя Эдипов комплекс в тарелке с овсянкой».

Снейп медленно склонился над столами; его тень накрыла листы учеников, превращая белый пергамент в серую зону отчуждения.

Вопрос №6: Может, всё-таки подумаете?

Гарри лишь слегка сжал перо. Его почерк оставался безупречно ровным, точно кардиограмма покойника:

«Размышления не меняют фактов. Я уже здесь. Деревья подождут».

Рон поднял голову и посмотрел Снейпу прямо в глаза с самым честным и обезоруживающим видом, на который был способен Мефистофель в ученической мантии. Вернувшись к своему пергаменту, он с чувством блаженства написал, точно зная, что Снейп это прочтёт:

«Я думаю об этом каждую вашу лекцию, сэр. Особенно когда вы делаете паузу для драматического эффекта. Это мой защитный механизм — визуализация соснового бора».

Воздух в подземельях застоялся, пропитавшись запахом мела, подавленных эмоций и непроработанных комплексов.

Вопрос №7: Я серьёзно, могу помочь с трудоустройством

Гарри отнёсся к этому вопросу как ко всему в своей жизни — стоически. Его рука двигалась с пугающей механической точностью, превращая пергамент в поле боя смыслов:

«Ваше желание распоряжаться чужой судьбой — это классическая компенсация нехватки контроля над собственной жизнью. Но спасибо, я учту».

Взгляд Поттера оставался пустым, направленным в ту точку пространства, где материя встречается с ничто. Рон же писал размашисто; его почерк становился всё более острым и дерзким, словно он фехтовал пером:

«Это угроза или оффер? Если вы дадите рекомендацию, боюсь, меня не возьмут даже сторожем — решат, что я проклят. Ваша подпись на документе выглядит как Тёмная метка, профессор».

Уизли бросил на Снейпа быстрый колючий взгляд, в котором читалось неприкрытое торжество психопата, нащупавшего чужую мозоль.

Снейп проплыл мимо них, и холод от его мантии заставил чернила на листах подёрнуться тонкой ледяной коркой.

Вопрос №8: Вы просто ничего об этом не знаете...

Гарри вывел ответ не моргая, словно диктовал истину из самой бездны:

«Знание — это иллюзия. Мы все ничего не знаем. Мы просто называем вещи именами, чтобы не было так страшно в темноте».

Для него этот диалог был лишь очередным бессмысленным движением частиц пустоты. Рон добавил новый штрих, едва сдерживая ядовитый смешок:

«Зато я знаю, что у лесорубов есть нормальные отпуска и им не нужно варить зелье удачи, чтобы просто пережить понедельник».

Вопрос №9: А вот это спорный вопрос

Гарри продолжал писать; его движения напоминали работу часового механизма, которому глубоко безразлично, что именно он отсчитывает — секунды до обеда или до тепловой смерти Вселенной.

«Вся наша жизнь — спорный вопрос. Ответ на него даст только вскрытие. Или дементор».

Рон отложил перо и посмотрел Снейпу прямо в глаза. В этом взгляде не было страха, только холодное, почти хирургическое любопытство Мефистофеля, нащупавшего слабое место в броне. С наслаждением вивисектора он вновь взял перо и вывел:

«Спорно то, почему вы до сих пор здесь, а не в лесу, сэр. Неужели лесорубы оказались устойчивы к вашему психоанализу? Слишком толстая кора?»

Снейп сократил дистанцию, нависая над столом Уизли. Воздух между ними заискрился от статического электричества и взаимной неприязни. Профессор наклонился так низко, что его чёрные пряди почти коснулись лица Рона.

— Уизли, — прошептал он, и этот шёпот был холоднее, чем лёд на дне Чёрного озера. — Ваше сопротивление материалу только подтверждает глубину вашей травмы. Ваше ехидство — это фасад, за которым прячется маленький мальчик, до смерти боящийся, что его срубят под корень.

Рон не отвёл взгляда. Его лицо оставалось пугающе безмятежным, а в уголках губ затаилась тень торжествующей улыбки.

— Или я просто хочу проверить, насколько быстро у вас дёрнется глаз, сэр, — ответил он с интонацией невинного ребёнка, препарирующего редкую, но по-прежнему неприятную бабочку. — Похоже, мы на верном пути.

Левое веко Снейпа снова предательски дрогнуло. В углу класса банка с тритонами тихо треснула, пустив по стеклу тонкую паутину морщин.

Снейп обвёл класс взглядом, в котором застыло холодное желание отправить добрую половину присутствующих на принудительную лоботомию прямо здесь, на лабораторных столах. Воздух в подземельях стал сухим и пыльным, точно в заброшенном анатомическом театре.

— Переходим к блоку самообмана, — прошипел он, и этот звук напомнил скольжение гадюки по сухому листу. — Поттер, не трите лоб, ваша судьба предрешена не шрамом, а отсутствием рефлексии. Уизли... просто пишите. Молча.

Вопрос №10: Назовите ваш любимый предмет. Только честно.

Теперь Гарри писал медленнее. Его перо едва касалось пергамента, словно он боялся оставить на нём слишком глубокий след своего существования. Его лицо оставалось бледной, неподвижной маской, отражающей лишь серые камни стен.

«Пустота. Она не требует ухода, не спорит и идеально сбалансирована. Если же речь о школьной программе, то астрономия. Звёзды холодны и безразличны к моим проблемам, и это внушает истинное спокойствие».

Рон же, напротив, писал с вызывающей бодростью, периодически заглядывая прямо в переносицу Снейпа, словно пытаясь загипнотизировать его своей невинностью.

«Перемены между уроками. Это единственный предмет, где психоаналитическое давление среды временно ослабевает, позволяя моему Эго восстановиться после ваших атак, сэр».

Снейп даже не дрогнул, но тень от его фигуры удлинилась, поглощая свет ближайшего факела.

Вопрос №11: Назовите вашего любимого преподавателя. Это разные вещи.

Гарри ответил мгновенно; его почерк был безупречно ровным, точно эпитафия на граните:

«Смерть. Она учит нас ценить каждый миг и не привязываться к вещам. Остальные лишь читают лекции, а она ставит финальную точку. Очень честный педагог».

Рон вывел ответ с особым, почти физическим наслаждением, и скрип его пера в мёртвой тишине класса звучал как издевательский смех:

«Профессор Локхарт. Его нарциссическое расстройство было настолько чистым и незамутнённым интеллектом, что на его фоне даже ваши попытки казаться загадочным выглядят как любительская постановка в сельском клубе».

У Снейпа в этот момент опасно раздулись ноздри, а палец, сжимающий мел, побелел до синевы. В банке с кровососущими червями поднялся мутный осадок, скрывая маринованных обитателей.

Вопрос №12: Вы шутите?

Рука Поттера двигалась с пугающей, мертвенной точностью, оставляя на пергаменте холодные, безупречно ровные строки. В его позе не было ни капли жизни — лишь абсолютная, лишённая веса пустота:

«Юмор — это механизм защиты от осознания абсурдности бытия. Я выше этого. Мой ответ серьёзен, точно энтропия Вселенной».

Рон же широко открыл глаза, в которых вспыхнуло опасное, почти лихорадочное веселье. Он писал с восторгом, и скрип его пера по пергаменту напоминал скрежет зубов:

«Ни в коем случае, сэр! Шутить в вашем подземелье — это всё равно что смеяться на собственных похоронах. Я предельно искренен в своём восхищении чужим безумием».

Снейп медленно проплыл мимо их столов.

Вопрос №13: Я польщён

Гарри ответил мгновенно; его почерк оставался безупречно ровным, точно эпитафия на граните. Для него этот диалог был лишь очередным бессмысленным движением атомов в холодном космосе:

«Ваша лесть самому себе — это лишь способ укрепить хрупкие границы вашего "Я". Рад, что мой стоицизм помог вам почувствовать себя значимым на пять секунд».

Рон ласково, но издевательски ухмыльнулся, и эта гримаса превратила его лицо в маску юного племянника Баламута, препарирующего чужую душу. Его перо вонзалось в пергамент подобно скальпелю:

«Не обольщайтесь, профессор. Моя искренность — это не комплимент, это диагноз. Но если вам от этого легче спится среди банок с маринованными мозгами — я только за».

В углу класса треснувшая банка с тритонами наконец лопнула; мутная жидкость начала медленно капать на пол, отсчитывая секунды до финала этого сеанса. К запаху старого пергамента примешался едкий аромат спирта и формальдегида.

Снейп медленно сократил расстояние, нависая над Роном, точно монументальная грозовая туча, готовая обрушить на землю потоки ледяного презрения. От его шёпота пергамент на столе Уизли, казалось, подёрнулся тонкой коркой инея, а воздух вокруг стал по-больничному стерильным.

— Уизли, — прошептал он, и в этом звуке слышался скрежет скальпеля о кость. — Ваша проекция собственной никчёмности на мою скромную персону достигла критической массы.

Рон даже не моргнул. Его лицо сохраняло пугающую, почти ангельскую безмятежность, за которой скрывался холодный расчёт безумца-стратега.

— Это не проекция, сэр. Это панорамный вид, — отозвался он с интонацией экскурсовода, демонстрирующего руины.

Снейп замер на полушаге. Его мантия на мгновение запуталась в ножках стула задрожавшего Невилла, но профессор лишь сильнее выпрямил спину, превратив заминку в часть сложного, давящего психологического перформанса. С ледяным достоинством он выудил из кармана магловский блокнот в чёрном кожаном переплёте, что-то тщательно вписал туда и коротко бросил Рону:

— Минус двадцать баллов Гриффиндору. Продолжайте писать, Уизли. Нехватка мозгов не освобождает вас от ответственности.

Вопрос №14: Вы действительно уверены, что быть волшебником — лучше, чем быть директором лесозаготовок?

Гарри продолжал писать, не видя в расспросах Снейпа ничего удивительного. В конце концов, он учился в Хогвартсе. Его мысленный голос был лишён красок, точно старая колдография:

«Уверенность — это форма когнитивного застоя. Но если рассматривать лесозаготовки как метафору вырубки лишних эмоций, то я готов к стажировке. Деревья не кричат, когда их срезают. Они просто принимают свою судьбу. Это истинный путь».

Перо Гарри замерло, оставив на пергаменте точку, похожую на чёрную дыру.

Рон покосился на Снейпа; скрип его пера в мёртвой тишине подземелий прозвучал точно издевательская мелодия. Он выводил строки с вызывающей небрежностью, словно набрасывал шарж на саму душу профессора:

«Сэр, ваша зацикленность на лесопилке начинает меня беспокоить. Это какая-то подавленная тяга к грубому физическому труду и фланелевым рубашкам? В магическом мире у вас хотя бы есть шанс спрятать свои комплексы за туманом из котла. В лесу же всё на виду: ты, топор и твои неоправданные ожидания от жизни».

Бледное лицо Снейпа в полумраке стало напоминать плохо проявленный негатив. Он медленно обернулся к Гарри, и в его взгляде, обычно полном ледяного презрения, промелькнуло нечто похожее на навязчивую идею.

Вопрос №15: Я знаю, что уже спрашивал, но подумайте ещё раз, мистер По...

Тут Гарри на миг замер. Но, поразмыслив немного, продолжил писать:

«Профессор, повторение вопроса не меняет структуры мироздания. Моё "я" — это текучая субстанция. В этот конкретный момент времени я выбираю стоическое игнорирование вашей попытки отправить меня в лесную промышленность. Даже если там меньше дементоров».

Поттер отложил перо. На его бледном лице не дрогнул ни один мускул, а взгляд оставался прикованным к стене, точно он читал там эпитафию всему человечеству. В углу класса наконец лопнувшая банка с тритонами издала последний, прощальный всхлип; на пол вывалился мутный комок заспиртованной плоти, окончательно завершая атмосферу экзистенциального тупика.

Рон обдал класс шёпотом, который в звенящей пустоте подземелий прозвучал точно скрежет ножа по тарелке. Его глаза лихорадочно блестели, а на губах застыла торжествующая ухмылка падшего ангела, почуявшего слабость жертвы.

— Смотри, Поттер, он уже почти умоляет, — выдохнул он, не сводя глаз с затылка Снейпа. — Видимо, у него там горит план по найму персонала, а за каждого гриффиндорца дают премию в виде годового запаса антидепрессантов.

Перо Рона с яростным скрипом вгрызлось в пергамент, оставляя жирные, вызывающие буквы: «Мой ответ — "нет". Я остаюсь здесь, чтобы досмотреть этот спектакль до антракта. Всё равно ни одно из моих имён не начинается с "По"».

Снейп даже не обернулся на шёпот, но его плечи под чёрной мантией окаменели. Он медленно перевёл взгляд на слизеринский стол, где Драко Малфой сидел, вцепившись побелевшими пальцами в край столешницы.

Вопрос №16: Мистер Малфой, ВАМ лесозаготовки не нужны!.. Не обязательно во всём соревноваться с Поттером

Драко вскочил, словно его подбросило пружиной. Его лицо, обычно бледное, сейчас приобрело оттенок погребального савана, а в голосе послышались истерические нотки, выдававшие глубокий надлом его эго.

— Но профессор! — выкрикнул он, и эхо его голоса заметалось между банками с маринованными органами. — Если Поттер станет директором, он монополизирует рынок магической древесины для мётел! Мой отец не потерпит, чтобы Уизли...

Снейп резко прервал его, прижав длинные костлявые пальцы к вискам, точно пытаясь удержать внутри черепной коробки лавину чужого безумия. Его голос упал до едва слышного, вибрирующего рокота:

— Сядьте, Драко. Ваше стремление доминировать в лесной отрасли — это типичная попытка сублимировать страх перед тем, что Поттер просто... более качественное бревно, чем вы.

Гарри даже не шелохнулся на это сравнение, продолжая созерцать невидимую точку в пространстве, где, по его мнению, заканчивался смысл и начиналась истинная энтропия.

Рон продолжал сидеть с лицом, напоминающим посмертную маску античного героя, но в его глазах плясали искры холодного, почти демонического веселья. Он вывел на листе, едва не прорвав пергамент от нажима:

«Мистер Малфой в роли лесоруба — это лучший анекдот со времён основания Хогвартса. Представляю, как он будет жаловаться дубу, что его папа купит этот лес и сожжёт его к чертям, если дерево не спилится само».

Снейп издал звук, похожий на последний выдох тонущего человека. Его плечи под тяжёлой мантией поникли, создавая силуэт сгорбленного стервятника. Он медленно достал из кармана огрызок карандаша и с яростным скрипом вычеркнул целую страницу в своём блокноте, точно стирая из реальности чьи-то несбывшиеся надежды на лесозаготовку.

— Поттер, ваше отсутствие реакции пугает даже меня, — прошептал он, и этот шёпот прозвучал подозрительно похоже на признание в собственном бессилии. — Уизли, ваше ехидство — это раковая опухоль на теле нашего сеанса. На теле всего мироздания.

Гарри по-прежнему не шевелился. Его взгляд был прикован к трещине на стене, в которой он, казалось, видел бесконечность, лишённую примесей человеческой глупости. Для него слова Снейпа были лишь вибрацией воздуха, не более значимой, чем падение капли воды в пустой котёл. И уж тем более бессмысленными оставались планы Малфоя на захват лесной монополии.

Рон же поднял голову и посмотрел на Снейпа с такой глубокой, понимающей жалостью, что это выглядело страшнее любого оскорбления. Его губы не дрогнули, но в этой неподвижности читался окончательный диагноз самому профессору.

В подземельях стало настолько тихо, что было слышно, как в жилах Драко Малфоя пульсирует уязвлённая гордость, смешанная со страхом перед будущим в роли «некачественного бревна».

Снейп застыл, прижав бледную, почти восковую ладонь к щеке — в этот миг он до невероятного напоминал Жана Кокто в поисках идеального концепта. Его взгляд на мгновение остекленел, точно он заглянул в бездну собственного подсознания и обнаружил там лишь пустую, покрытую пылью полку из-под шампуня. По классу прокатилась волна ледяного, стерильного отчаяния, и только двое сохранили прежнее состояние: глубокого равнодушия и отчаянного восторга. Профессор обернулся к ученикам с видом мученика, чей крест психоанализа стал непосильно тяжёл.

— Записывайте... если ваше ограниченное восприятие позволит вам осознать масштаб катастрофы, — прошелестел он, и этот звук был похож на шуршание сухих листьев в пустом склепе.

Вопрос №17: Какая, по-вашему, самая важная проблема на сегодняшний день?

Гарри начал выводить буквы. Его рука двигалась с пугающей автономностью, точно он был лишь медиумом, записывающим диктовку из пустоты. Лицо его оставалось неподвижным, как поверхность замёрзшего озера, в котором навсегда исчезли все эмоции.

«То, что мы всё ещё здесь. С точки зрения стоицизма, проблема — это оценочное суждение. На самом деле проблем нет, есть только внешние раздражители. Самая большая иллюзия — верить, что наши ответы на эти вопросы на что-то влияют в масштабах расширяющейся Вселенной. Мы просто пыль, которая пытается анализировать другую пыль».

Рон одарил Снейпа нежным взором. Он писал быстро; его перо вонзалось в пергамент, точно игла шприца в воспалённый нерв.

«Ваш экзистенциальный кризис, сэр. Очевидно же, что вы пытаетесь переложить на нас ответственность за то, что ваша карьера пошла по пути "директор лесозаготовок — несостоявшийся Фрейд". Это создаёт нездоровую атмосферу в коллективе и мешает мне сосредоточиться на обеде».

В подземельях воцарилась тишина, в которой явственно слышалось, как капает конденсат со сводов, отсчитывая мгновения до окончательного распада этой педагогической галлюцинации.

Вопрос №18: Тест здесь ни при чём

Гарри продолжал писать:

«Разумеется. Тест — это лишь инструмент для фиксации вашего беспокойства. Важно не то, что написано на бумаге, а то, почему вы чувствуете потребность это спрашивать. Я принимаю этот хаос как часть своего пути к атараксии».

Рон же писал размашисто, едва сдерживая смешок, который вибрировал в его груди, точно заведённый механизм. Его перо вонзалось в пергамент, оставляя вызывающие, рваные следы.

«Конечно, "ни при чём". Это просто крик о помощи, замаскированный под учебный процесс. Мы понимаем, профессор. Мы все — лишь декорации в вашем личном театре абсурда. Можете не оправдываться, это только подтверждает наличие глубокой психологической защиты — отрицания».

Снейп медленно обернулся к классу. Его глаза, казалось, провалились в глазницы, оставив лишь две чёрные точки, полные тайного ужаса.

Вопрос №19: Почему именно я?

Гарри вывел ответ не моргая, превращая пергамент в эпитафию человеческому эгоцентризму:

«Потому что случайность — это закон, который мы ещё не поняли. Вы — это вы, я — это я. В этом нет смысла, есть только факт. Вы спрашиваете "почему", потому что ваше Эго ищет подтверждения своей уникальности. Но для космоса вы — просто биологическая единица в чёрной мантии».

В углу подземелья окончательно затих последний тритон, точно признав поражение перед лицом такой монументальной невозмутимости.

Рон поднял руку с видом невинного херувима, чья святость была лишь тонкой глазурью над бездной злоехидства:

— Сэр, «Почему именно я?» — это вопрос из теста или вы просто решили излить душу? Если второе, то я могу порекомендовать вам хорошего специалиста в Мунго. Он специализируется на случаях, когда пациенты начинают видеть в учениках личных психотерапевтов.

В классе воцарилась такая тишина, что было слышно, как оседает пыль на заброшенных котлах.

— Минус пятьдесят баллов! — взревел Снейп. — За неуместные советы по здоровью преподавателя! Продолжайте писать!

Рон, не меняя выражения лица, добавил очередной штрих в свой лист. Перо скрипело с победным скрежетом: «Потому что у вас самая драматичная походка в этом замке, сэр. Кому ещё нести это бремя, если не человеку, который превратил кабинет зельеварения в комнату для пыток правдой?»

Гарри по-прежнему сидел неподвижно; его взгляд был направлен сквозь профессора, сквозь стену, в само ничто. Для него эта вспышка ярости Снейпа была лишь очередным внешним раздражителем, не более значимым, чем шорох мантии.

Северус резко захлопнул методичку, и сухой хлопок пергамента о ладонь прозвучал в мертвенной тишине подземелий точно выстрел в закрытом склепе. Лицо профессора приобрело отталкивающий оттенок несвежего творога, а в глубине зрачков заплясали искры истинного, почти осязаемого педагогического отчаяния. Он навис над партой Гарри; его тень накрыла пергамент, превращая белую бумагу в серую зону отчуждения.

— Поттер, ваша стадия оральной фиксации на собственных физиологических жидкостях переходит всякие границы! — прошипел Снейп, и его голос вибрировал от сдерживаемой брезгливости.

Вопрос №20: Поттер, утрите слюни, на вас смотреть противно

Гарри медленно, с пугающей механической плавностью поднял взгляд. Его глаза были абсолютно пустыми и безмятежными, точно зеркальная поверхность ледяного озера, в которой не отражалось ни капли стыда.

«Слюноотделение, — написал он, — это безусловный рефлекс, сэр. Организм готовится к поглощению информации или пищи. Моя физиология не подчиняется чувствам, которых, как вы знаете, у меня нет. Если вам противно — это лишь ваша реакция на биологическую реальность. Вы просто не принимаете бренность плоти».

Перо в руке Гарри в последний раз коснулось листа, выводя финальный аккорд: «Слюни утёрты. Космос всё ещё равнодушен».

Рон, сидевший рядом, невинно моргал, глядя в пространство между Снейпом и Поттером. Его шёпот, едва различимый, но отчётливый, заполнил тишину:

— Гарри, не слушай его. Это он завидует, что у тебя активный метаболизм, а у него из желёз выделяется только чистый яд и разочарование.

Он быстро добавил в свой лист, едва сдерживая торжествующую ухмылку: «Профессор проявляет признаки брезгливости к жизни как таковой. Явный симптом подавленного желания стать манекеном в магазине мантий».

Снейп замер; его пальцы судорожно сжали край блокнота. Он перевёл взгляд на Гермиону, которая до этого момента со скоростью пулемёта строчила ответы, отчаянно пытаясь структурировать нарастающее безумие.

Вопрос №21: Ну попросите у Грейнджер

Гермиона замерла на полуслове. Её перо застыло над пергаментом, оставив жирную чернильную кляксу, похожую на тест Роршаха. Гарри медленно, всем корпусом повернулся к ней. Его лицо оставалось маской каменного сфинкса, лишённой и тени человеческого тепла.

— Гермиона, — произнес он бесстрастно, — профессор утверждает, что у тебя есть ресурс для решения моей проблемы. Поделись, если это не нарушит твой внутренний баланс.

Рон прыснул в кулак, но мгновенно вернул лицу выражение скорбящего ангела, в глазах которого светилось опасное, почти исследовательское любопытство. Его голос, исполненный фальшивого почтения, заполнил душное пространство подземелий:

— Сэр, это очень прогрессивный метод! Групповое донорство гигиенических средств как способ укрепления межличностных связей в общине. Вы настоящий новатор. Правда, боюсь, Гермиона сейчас выдаст вам лекцию о правах домашних эльфов на сухие платки, и ваше Эго этого не переживёт.

Снейп зажмурился так сильно, что на его переносице пролегли глубокие, болезненные складки. Он судорожно схватился за переносицу, точно пытаясь физически удержать остатки реальности, ускользавшие сквозь пальцы. Казалось, он только что осознал: каждое его слово в этой атмосфере абсурда будет интерпретировано самым извращённым образом.

Вопрос №22: Нет, не надо просить у неё слюни!..

Гарри, не меняясь в лице, медленно и аккуратно вычеркнул предыдущую запись в своём листе. Его движения были лишены суеты, точно у патологоанатома, исправляющего мелкую неточность в отчёте.

«Ваша непоследовательность, профессор, выдаёт внутренний конфликт. Сначала вы предлагаете ресурс, затем запрещаете его использование. Это создаёт у учеников когнитивный диссонанс. Я останусь при своих слюнях. Это безопаснее для моей психики».

Рон, содрогаясь от внутреннего хохота, сохранял на поверхности маску предельной серьёзности. Его перо вонзалось в пергамент с победным скрежетом:

«Фу, сэр! О чём вы только думаете? Психоанализ по Фрейду окончательно захватил ваше воображение? Мы всего лишь хотели одолжить салфетку. Ваша поправка говорит о том, что в вашем подсознании всё гораздо запущеннее, чем мы подозревали. Вы видите биологические угрозы там, где есть просто плохая успеваемость».

Внизу листа он вывел жирным, агрессивным шрифтом: «Профессор Снейп нуждается в длительном отпуске. Возможно, в лесу. Где нет людей. И слюней».

Снейп тяжело опёрся на стол; его узкие плечи под чёрным сукном мантии мелко задрожали. Казалось, гравитация в этом кабинете стала в несколько раз сильнее лично для него.

— Грейнджер, — выдавил он, не открывая глаз, и его голос был сухим, точно пепел, — дайте Поттеру платок. Просто платок. Уизли, если вы ещё раз произнесёте слово "подсознание", я заставлю вас его выкуривать из котла в течение месяца.

Гермиона, чьи пальцы мелко подрагивали от обилия несистематизированной информации, медленно полезла в сумку.

Снейп вцепился в края своего стола с такой силой, что старое дерево жалобно хрустнуло под его пальцами, а костяшки побелели, напоминая суставы скелета. Его взгляд, обычно острый и пронзительный, стал расфокусированным — казалось, он перестал видеть класс, превратив учеников в безликий коллективный «чёрный ящик», в который выплескивал яд потаённых обид. Воздух в подземельях окончательно застоялся, пропитавшись запахом мела и экзистенциального тупика.

Вопрос №23: Почему я всё ещё здесь?

Гарри продолжал писать, не отрывая взгляда от пергамента, точно его рука была частью записывающего устройства, фиксирующего крах чужой психики. Его лицо оставалось маской абсолютного, ледяного спокойствия.

«Потому что ваше стремление к самобичеванию сильнее, чем инстинкт самосохранения. Вы находитесь здесь, потому что это ваша тюрьма, которую вы сами же и меблировали. С точки зрения стоика местоположение тела вторично, если дух в оковах. Вы — заложник собственного сюжета».

Рон поднял на Снейпа взгляд, в котором светилось такое глубокое, почти карикатурное сочувствие, точно оно само по себе было формой жестокости.

— Сэр, это крик о помощи? — мягко, почти ласково осведомился он. — Я чувствую, как ваше Супер-Эго бьётся о стены этого подземелья. Вы здесь, потому что в лесничестве строгий дресс-код, а ваша мантия постоянно цеплялась бы за ёлки.

Его перо с наслаждением вывело на листе: «Профессор ищет смысл жизни в гриффиндорцах. Это тупиковый путь эволюции». В углу кабинета последняя капля из разбитой банки с тритонами ударилась о пол со звуком упавшей гильзы.

Снейп резко подался вперёд; его лицо на мгновение исказилось, став похожим на гротескную маску из застывшего воска, изображающую смесь ненависти и злорадства.

Вопрос №24: Минус пятьдесят очков Гриффиндору!!! Это был риторический вопрос!

Гарри даже не вздрогнул от этого неожиданного удара. Его перо продолжало свой безупречный танец, оставляя на пергаменте строки, холодные и твёрдые, точно надгробная плита:

«Гнев — это временное безумие. Снятие баллов не вернёт вам душевного равновесия, оно лишь подтверждает вашу зависимость от внешних атрибутов власти. Риторические вопросы — это способ избежать честного ответа самому себе».

Рон же замер, невинно хлопая ресницами, в то время как в глубине его зрачков полыхнуло торжествующее пламя. Его голос, вкрадчивый и мягкий, прозвучал точно приговор:

— Профессор, вы только что сняли баллы за то, что мы... подумали над вашим вопросом? Это явная пассивно-агрессивная модель поведения. Вы наказываете нас за свои внутренние пустоты. Это очень профессионально, сэр.

Снейп тяжело опустился на край своего стола.

— Минус ещё двадцать баллов с Гриффиндора, Уизли, — его блокнот в кожаном переплёте дрожал в руках.

Вопрос №25: Почему, по вашему мнению, Дамблдор по-прежнему не даёт мне должность преподавателя Защиты от Тёмных искусств?

Гарри ответил мгновенно, превращая бумагу в зеркало, отражающее самые глубокие страхи профессора:

«Потому что Тёмные искусства — это хаос, а вы и так в нём тонете. Дамблдор, возможно, пытается спасти остатки вашей психики, не подпуская вас к тому, что вы слишком сильно любите. Любовь к предмету — это зависимость. Зависимость — это слабость».

Рон ухмыльнулся, глядя прямо в чёрные, подёрнутые туманом глаза Снейпа. Его перо вонзилось в пергамент с особой, почти хирургической жестокостью:

«Потому что он боится, что на первом же уроке вы впадёте в транс, начнёте анализировать Тёмную метку как символ подавленной привязанности к отцу и случайно вызовете дьявольские силки из собственного подсознания. Вы слишком нестабильны для защиты, сэр. Вы сами — ходячая зона поражения».

В подземельях стало физически трудно дышать — воздух превратился в густую взвесь из чернил, пыли и чужого безумия.

Снейп резко полоснул мелом по доске, оставляя на ней глубокую борозду. Его движения стали дёргаными, точно у марионетки, которой управляет пьяный кукловод. Воздух в подземельях, казалось, пропитался кислым запахом жжёной магнезии и разочарования.

Вопрос №26: Ещё минус пятьдесят очков Гриффиндору!

Гарри даже не поднял головы. Его рука с методичностью гильотины вывела на полях пергамента жирную цифру «-100». В его позе читалось абсолютное, почти религиозное спокойствие человека, который только что наблюдал за падением метеорита и нашёл это событие умеренно любопытным.

«Математика — это единственное, что остаётся стабильным в этом безумии. Спасибо за урок численного выражения вашей фрустрации».

Рон наклонился к Гермионе; его шёпот был похож на шуршание змеи в сухой траве — ядовитый и отчётливый на весь класс:

— Смотри, у него сейчас пар из ушей пойдёт. Это же классический перенос! Он снимает баллы с нас, потому что не может снять их с Дамблдора.

Его перо с торжествующим скрипом вгрызлось в бумагу, фиксируя крах школьной системы поощрений: «Счётчик Гриффиндора обнулился. Моё Эго чувствует лёгкость. Я свободен от системы».

Вопрос №27: Да, я задал этот вопрос специально. Чтобы ещё раз снять баллы

Гарри ответил мгновенно. Его каллиграфия оставалась безупречной; буквы не дрожали, точно их высекал автомат на граните:

«Провокация — это инструмент контроля. Но если вы знали ответ, зачем спрашивали? Это мазохизм. Вы хотели, чтобы мы подтвердили ваши худшие опасения. Я подтверждаю: мир не вращается вокруг вашей карьеры».

В углу подземелья эхо этого ответа, казалось, заставило задрожать склянки с ингредиентами. Снейп медленно поднял блокнот; его пальцы подёргивались в такт пульсации жилки на виске.

Рон замер с пером в руке. Его взгляд светился почти святым состраданием, которое в сырой тишине подземелий выглядело страшнее открытого проклятия. Он вывел последние строки с лёгкостью каллиграфа, подписывающего смертный приговор:

«Это был тест на нашу лояльность или на вашу способность выдержать правду? Специально заданные вопросы обычно скрывают глубокую неуверенность в себе. Не переживайте, сэр, мы всё равно считаем вас лучшим кандидатом на должность... директора лесозаготовок. Там вас будут ценить деревья. Они молчат».

Снейп медленно, точно во сне, опустил блокнот. Его лицо окончательно утратило человеческие черты, превратившись в восковой слепок с застывшим выражением экзистенциального ужаса. Тишина в классе стала осязаемой, как вата, забивающая уши. Было слышно, как в дальнем углу паук плетёт паутину, и этот звук казался оглушительным на фоне психологического коллапса профессора.

— Минус ещё пятьдесят баллов с Гриффиндора, Уизли, — произнес он мёртвым голосом выжженного фанатика. — Продолжаем.

Вопрос №28: Если бы вы решили уничтожить Хогвартс, как бы вы это сделали? Предоставьте развёрнутый план

В предчувствии финала Гарри вновь ускорился; он писал с пугающей, почти автоматической скоростью. Его перо не скрипело — оно точно вскрывало пергамент, оставляя за собой чернильный след, похожий на тонкий разрез. Лицо Поттера оставалось маской абсолютного, ледяного покоя, в котором отражалась сама пустота.

«Уничтожение физических стен — это суета. Истинное разрушение происходит внутри. Я бы ввёл обязательные еженедельные сеансы психоанализа для каждого домового эльфа, портрета и привидения. Когда Кровавый Барон осознает, что его цепи — это лишь визуализация чувства вины за неразделённую любовь, а эльфы поймут, что их тяга к труду — стокгольмский синдром, замок просто перестанет функционировать. Хогвартс рухнет под тяжестью осознанной депрессии. Это стоический финал: отсутствие воли к существованию».

Рон замер, прикусив губу, точно стратег, который дождался своего часа и нащупал уязвимое место в обороне противника. Его взгляд, устремлённый на Снейпа, был полон ядовитого предвкушения.

— Сэр, вы провоцируете наше Ид на открытую агрессию? Как мило, — пробормотал он, и его перо с наслаждением вгрызлось в бумагу.

План «Рыжий Апокалипсис» ложился на лист жирными, агрессивными строками: «1. Заменить всё сливочное пиво на магловскую безлактозную диетическую газировку. 2. Перепутать лестницы так, чтобы все они вели в ваш кабинет на сеанс терапии. 3. Выпустить в Большой зал стадо гиппогрифов с расстройством желудка. Замок превратится в зону биологического бедствия, а вы, профессор, будете единственным выжившим, потому что ваш яд нейтрализует любые бактерии».

В подземельях повисла такая тишина, что было слышно, как чернила впитываются в бумагу, точно кровь в бинты. Снейп замер, и на его бледных губах промелькнула тень улыбки, больше похожей на посмертный оскал.

Вопрос №29: Лучший получит приз

Гарри вывел ответ с ледяным изяществом. Его перо едва касалось бумаги, не оставляя лишних следов, точно и его эмоции.

«Приз — это морковка для осла. Награда бессмысленна, если она подкрепляет эго. Если моим призом будет ваше молчание в течение следующего часа — я принимаю вызов».

Его взгляд, пустой и прозрачный, скользнул по фигуре Снейпа, не задерживаясь ни на секунду. Рон же ядовито прищурился; в этом прищуре читалась готовность торговаться с самим дьяволом за право на хорошую шутку.

— Сэр, если приз — это направление на лесозаготовки с вашей подписью, то я готов написать ещё три тома о том, как взорвать Астрономическую башню с помощью одной лишь логики и пачки навозных бомб.

В этот раз, поскольку драгоценных камней в часах Гриффиндора уже не оставалось, Снейп его проигнорировал. Он медленно перевёл взгляд на Гермиону, которая тяжело дышала после изнурительного «забега» по психологическому тесту.

Вопрос №30: Спасибо, мисс Грейнджер, приму к сведению

Гарри медленно, всем корпусом повернулся к подруге. Его голос звучал точно эхо в пустом колодце:

— Твоё стремление к идеальному разрушению — это обратная сторона твоего перфекционизма. Ты хочешь уничтожить школу, чтобы построить на её месте библиотеку, где книги не кусаются. Это трогательно, но суетно.

Рон же в восторге захлопал в ладоши, и этот звук в стерильной тишине класса был подобен кощунству.

— Сэр, вы этого ожидали изначально? Она оптимизировала учебный процесс до полного исчезновения учеников! Вы нашли себе достойного преемника! Теперь я понимаю, почему вы ей симпатизируете: вы оба считаете, что лучший Хогвартс — это пустой Хогвартс, где по коридорам эхом разносится только ваше «минус пять баллов».

Снейп застыл, прижав руку к груди там, где под мантией упокоился отобранный план Гермионы. Его лицо выражало нечто среднее между арктическим холодом и почти благоговейным уважением к масштабам её подавленной агрессии.

— Грейнджер... вы пугаете даже меня, — прошептал он, и его голос сорвался. — Ваше Сверх-Я — это тиран, перед которым Волдеморт — просто капризный младенец.

Снейп медленно опустил руки; это движение было точно опадание подбитых крыльев. Он обвёл класс взглядом человека, который только что осознал: бездна не просто посмотрела на него в ответ, она ещё и начала давать советы по обустройству интерьера. В подземельях воцарилась звенящая, почти осязаемая тишина, в которой даже пылинки замерли, боясь нарушить момент коллективного ментального краха.

А затем ученики увидели последний пункт.

Вопрос №31: А что, по-вашему, простая человеческая благодарность — это не достаточная награда?

Гарри медленно отложил перо. Сухой стук дерева о камень прозвучал точно финальный аккорд реквиема. Он посмотрел Снейпу прямо в переносицу своим фирменным «взглядом в вечность», в котором не было ни капли тепла — лишь бесконечный, стерильный покой космоса.

— Благодарность, — чеканным голосом произнёс он, — это социальный конструкт, призванный замаскировать нашу неспособность принять случайность добра. Это эмоциональный долг, который вы пытаетесь на нас повесить, чтобы почувствовать себя нужным. Настоящий стоик не ждёт благодарности, точно скала не ждёт «спасибо» от волн, которые о неё разбиваются. Ваша жажда признания — это цепь. Я дарю вам свободу от неё своим равнодушием.

Рон театрально прижал руку к сердцу; его лицо в этот момент было образцом такого изощрённого, фальшивого благочестия, что оно само по себе тянуло на отдельный клинический случай.

— О, сэр! Вы ранили меня в самое Ид! — воскликнул он, и его голос эхом отозвался в пустых котлах. — Простая человеческая благодарность? От вас? Это точно получить в подарок от дементора тёплый шарф. Вроде бы вещь полезная, но как-то зябко.

Он снова склонился над листом, и его перо размашисто, с яростным нажимом подчёркивало каждое слово: «Благодарность в этом кабинете — это оксюморон. Если вы скажете мне "спасибо", я решу, что начались слуховые галлюцинации на почве паров мандрагоры. Лучшая награда — если вы пообещаете больше никогда не спрашивать нас о лесозаготовках. Это будет актом высшего милосердия к вашей и нашей психике».

Снейп стоял неподвижно, и только край его мантии едва заметно дрожал. Он медленно сгрёб листки в одну стопку, точно собирал разрозненные осколки собственного рассудка. Его длинные пальцы подрагивали, но он удерживал спину прямой, сохраняя ледяное, почти надгробное величие. В подземельях повис запах озона и старых чернил — воздух был наэлектризован до предела.

— Тест окончен, — прошелестел он, и этот шёпот, лишённый привычного яда, но полный усталости, разнёсся под сводами. — Поттер... ваше отсутствие Эго пугает меня больше, чем Тёмный Лорд. Вы — не человек, вы — математическая погрешность бытия. Уизли... ваша проницательность — это диагноз, с которым не живут долго в приличном обществе. Вы слишком много видите для того, у кого так мало такта. Мисс Грейнджер... не волнуйтесь, я сожгу ваш план, прежде чем он станет реальностью. Мир ещё не готов к вашей эффективности.

Он резко развернулся на каблуках, и его мантия взметнулась тяжёлым чёрным крылом — истинное знамя капитуляции перед торжествующим абсурдом.

— Все вон. И помните: ваше молчание о произошедшем сегодня — это единственная форма «благодарности», которую я готов принять. Любое упоминание этого сеанса будет караться... забвением.

Класс начал поспешно собираться. Гарри сложил вещи с той же монотонной аккуратностью, с какой писал ответы; его лицо по-прежнему не выражало ничего, кроме готовности к энтропии.

Рон, уже переступив порог, на секунду задержался. Он обернулся, и на его лице просияло выражение такой невинности, что оно само по себе было актом психологического террора.

— Сэр, а вакансия директора лесозаготовок всё ещё открыта? — вкрадчиво поинтересовался он. — Мой папа спрашивал для... одного знакомого в чёрном. Говорят, там выдают бесплатные топоры.

Дверь захлопнулась прямо перед носом Рона с оглушительным грохотом, от которого содрогнулись факелы в коридоре. Секунду спустя из-за дубовых досок донёсся отчётливый звук чего-то бьющегося и тяжёлого. Похоже, методичка по психоанализу наконец-то встретилась со стеной, ознаменовав окончательный крах научной мысли в этих стенах.