Человек с Луны (гет)

Он нёсся по воздуху; невидимый, неощутимый, лишённый всякого присутствия. Небо над ним было тёмным — таким тёмным, что земля внизу теперь казалась скорее пепельной, чем ржавой. И, как ни странно, это ему даже нравилось больше.

Эмия снова прыгнул и легко приземлился на край утёса. Ни одна пылинка не сдвинулась с места. Разница между тем, чтобы оставаться в духовной форме и двигаться в теле, была не так уж велика, но он всё равно её отмечал. По сравнению с настоящим боем, где пришлось бы выкладываться всерьёз, бесконечный бег на высокой скорости не значил почти ничего.

Пусть его существование и держалось сейчас лишь на навыке «Независимое Действие», позволявшем ему воплощаться в течение одних суток, действовать он всё ещё мог более-менее нормально. И всё же оставаться в духовной форме было лучше.

Впрочем, на эту усталость, что засела у него внутри, не влияло ни одно состояние.

Вдалеке показался комплекс. Приземистые, угловатые здания, выстроенные вокруг чего-то вроде каньона. Белые сборные стены, хромированная сталь, широкие усиленные окна и шлюзы по бокам. Место на редкость скучное с виду; вряд ли бы оно вообще вызвало у него хоть какой-то личный интерес, если бы он не знал, что это исследовательская станция, возведённая вокруг протеанских руин.

Здесь стояла кромешная тьма. Руины находились к востоку от Лоуэлл-Сити, так что это имело смысл: ночь сюда приходила раньше столицы Марса, как и рассвет придёт сюда в своё время.

Нет... не совсем так, понял он. Это место уже лежало за полярным кругом. Как и на Земле, из-за наклона оси у обоих полюсов существовали один длинный день и одна длинная ночь. На Земле в пределах полярных кругов солнце поднималось и заходило лишь раз в году.

Зима из непрекращающейся тьмы. Лето из неугасающего света. Порой в этом было что-то странное и почти волшебное.

А вот про Марс он, как выяснилось, не знал почти ничего: сколько времени здесь, так далеко на юге, может не показываться солнце? Марсианский год длился шестьсот восемьдесят семь земных суток. Он ещё смутно помнил, что наклон оси вращения — тот самый, что создавал смену времён года на Земле и на Марсе, — у этих планет различался всего на несколько градусов. Выходит, этот исследовательский комплекс каждый марсианский год мог быть погружён во тьму больше чем на целый земной год?

Он вздохнул, понимая, что рассчитывать на то, что все внутри уже спят, не стоит. Хотя... в духовной форме это, наверное, и не так уж важно. Наверное.

Эмия прыгнул вперёд и оказался у того, что выглядело главным входом в комплекс. Снаружи, судя по всему, была площадка для челноков и звездолётов. К широкому шлюзу вёл такой же широкий пандус — видимо, чтобы удобнее было перевозить припасы и оборудование.

Он спокойно прошёл сквозь шлюз, даже не ощутив разницы между почти вакуумом, твёрдой материей и искусственной атмосферой внутри комплекса.

Оглядевшись, он заметил неподалёку пост охраны. Там сидел человек, уткнувшийся в омни-инструмент, пока на мониторах перед ним крутилась картинка с камер по всему комплексу. Часы на стене подсказали Эмии, что даже несмотря на крюк через бурю дорога заняла у него всего три часа.

Он пошёл дальше, равнодушно разглядывая внутренности исследовательской станции. Она напоминала станцию «Арес» — такая же безликая, унылая, лишённая характера. В сборном пластике и стали было что-то, что совершенно не отзывалось в нём ни с точки зрения замысла, ни с точки зрения формы.

Пройдя через весь комплекс, он обнаружил трамвайную линию, ведущую к другому зданию. Тогда он понял: это внешний сектор, скорее всего предназначенный для того, чтобы отделять исследователей и вспомогательный персонал от самих руин. Контроль доступа к объекту такой исторической ценности наверняка считался делом первостепенным.

Эмия прыгнул сквозь стены, одним махом преодолев всё трамвайное пространство. Он поднялся вверх сквозь перекрытия, дугой пролетел над путями и прошёл сквозь стену на другой стороне. Затем осмотрелся и двинулся дальше.

Люди здесь попадались, но заметно реже, чем он ожидал. Значит, местные всё-таки придерживались чего-то вроде обычного марсианского суточного цикла.

Он шёл, пока не оказался в большом зале. Посреди него стояло кольцо из усиленного стекла. Внутри, в огромной стеклянной шахте, покоилась странная каменная формация с крупными светящимися узорами на поверхности.

Эмия нахмурился. Вокруг суетились группы исследователей, уткнувшихся в дисплеи и экраны и греющих руки о кружки с горячим напитком. Он втянул воздух и узнал современный эквивалент растворимого кофе. Эмия невольно хмыкнул: всегда будут люди, готовые сидеть ночами ради дела, которое им дорого.

Когда-то и он сам был таким.

Но сейчас это только мешало. Насколько он успел понять принцип работы Программного кода, тот вряд ли был настолько незаметен, чтобы эти люди его не заметили. Даже при всей их занятости.

Вздохнув, он обошёл зал по кругу, рассматривая артефакт в центре. Судя по тому, как к нему были подключены компьютеры и как линии света внутри него пульсировали в такт действиям исследователей, это было нечто вроде хранилища данных.

Выглядело оно, впрочем, просто как огромный камень.

На мгновение он даже задумался, не построено ли это хранилище из фотонных кристаллов, как Лунная Клеть. Но он почти сразу отбросил эту мысль.

— Ну что за нелепица. В этом комплексе уже есть всё, что могло понадобиться исследовательской группе протеан, и датируется это временем задолго до их исчезновения пятьдесят тысяч лет назад. Мы нашли здесь и многочисленные звездолёты, и запасы нулевого элемента, и технологии той эпохи. Если они изучали человечество на заре его развития, зачем им вообще могла понадобиться вторая база, да ещё и зарытая глубже и построенная позднее? Даже если предположить, что они вернулись уже после официально датируемого исчезновения, с какой стати им понадобился бы второй комплекс? — повысил голос один из учёных, хмуро глядя на другого в кругу коллег.

— Да-да, но структура энергосети и инфраструктуры указывает на то, что всё это было модифицировано намного позже и именно под подобную перестройку. То, что второй комплекс был возведён уже после того, как первоначальная протеанская группа покинула этот аванпост, лишь одна из возможных версий: датировка на это намекает, но ничего окончательно не доказывает. И вместо того чтобы спорить, нам следовало бы выяснить, существует ли в действительности второй комплекс, — столь же резко возразил второй.

— Ха! И ради чего? Абсурд. К тому же твоя теория потребует разобрать половину нынешней станции и бурить через несколько слоёв уже существующих руин, а это может нанести невообразимый ущерб этому бесценному объекту!

Дальше Эмия уже не слушал; услышанного ему хватило.

Он опустил взгляд вниз и просто уставился под ноги. Затем позволил себе падать и ушёл сквозь пол.

Через грунт он двигался так, будто проваливался сквозь воздух. На миг ему даже стало любопытно, что будет, если так и падать до самого ядра планеты. Набирая скорость, он продолжал уходить всё глубже. К этому моменту он наверняка уже был как минимум в километре под поверхностью. И сколько ещё это продлится?

«Может, раз Луна меня вышвырнула, я хоть в марсианском подземном царстве отдохну», — от этой мысли он мрачно усмехнулся, но почти сразу покачал головой: в следующий миг твёрдая порода исчезла, и он вновь оказался в разреженной атмосфере.

Остановившись, он приземлился на четвереньки на ровную поверхность и огляделся.

Здесь царила полная тьма, даже для его чувств. Он ничего не видел, ничего не слышал, ничего не ощущал. Либо это была какая-то пещера в сотне метров под комплексом наверху, либо он всё-таки наткнулся на те самые вторые руины, о которых говорили учёные.

Так или иначе, место было мёртвым.

И всё же в самом воздухе чувствовалось что-то странное — какая-то направленная воля, какое-то безмолвное намерение. Он нахмурился, пытаясь уловить это яснее, но оно ускользало. Что-то на самой границе его восприятия, пляшущее у края пустоты. Ощущение было знакомым и при этом совершенно чужим.

Он покачал головой и переключился на обычные чувства.

Здесь не было ничего, заключил он и материализовался, скрестив руки на груди.

Он сразу отметил, насколько тут холодно, хотя самого его холод не беспокоил. Всё-таки он находился совсем близко к южной полярной шапке. Температура там могла падать до минус ста пятидесяти градусов по Цельсию. Даже так глубоко под землёй, без искусственного обогрева, для человека это место было бы смертельно опасным.

Эмия помнил, что у Марса вроде бы есть расплавленное ядро, но, видимо, оно куда меньше земного. Он знал, что на планете нет движения тектонических плит и что на поверхности не было извержений уже целые эпохи. Как бы там ни было, внутреннее тепло недр сюда, на такую глубину, почти не доходило.

Он вдохнул и, управляя своим дыханием, автоматически начал разогревать тело. В этом не было необходимости — его нынешняя оболочка и так спокойно выдерживала такой холод, — но это оставалось у него привычкой, вынесенной из работы в зимних условиях: повышаешь температуру тела, тратишь больше энергии, зато можешь выжить при меньшем количестве одежды.

И всё же по его голым рукам пробежали мурашки, и он нахмурился.

— ...Trace, on, — «начать синхронизацию,»

В его руке возник меч. Он засветился мягким золотистым светом, оттесняя тьму настолько, чтобы Эмия смог осмотреться.

Перед ним тянулся глухой коридор — пустой, тёмный, мёртвый. Но гладкий, геометрически выверенный.

«Искусственный. Построенный», — понял он сразу.

Архитектура была слегка непривычной, и именно это окончательно убедило его: да, это действительно сооружение чужой, инопланетной расы. Он покачал головой и пошёл вперёд.

— Программный код: Архимедова программа.

Из его ладони вырвался голубой шар, тот задрожал и в следующую секунду рассыпался на миллион крошечных огоньков, разлетевшихся во все стороны. Словно огромное облако синих светлячков, они устремились по коридорам, начиная составлять карту комплекса.

Эмия продолжил идти, молча наблюдая, как Программный код делает своё дело.

Он нахмурился, глянув на собственные голые руки. Ему не было холодно, но что-то внутри него — возможно, просто его старые человеческие привычки — упрямо подсказывало, что стоит всё-таки прикрыться чем-нибудь потеплее. На миг он подумал о своём плаще, но тут же отверг эту мысль: такая работа всё ещё была недостойна его.

Цепи внутри него вновь ожила, и он синхронизировался с тем, что было на нём надето.

«Чередующееся диаменовое плетение». Когда-то, насколько ему было известно, вершина земного материаловедения. Что сейчас занимает эту нишу, он уже не проверял. В основе лежал графен — материал, который почти сразу после своего открытия прославился как чудо-вещество, способное перевернуть всё на свете.

Разумеется, как только люди научатся получать из него что-то надёжно и дёшево.

Самый простой способ добыть графен состоял в том, чтобы взять кусок графита — того самого, что используют в карандашах, — и при помощи липкой ленты содрать с него слой толщиной в один атом. То, что оставалось на этой ленте, и было графеном.

В его времена большие листы графена стоили баснословных денег, и он целенаправленно охотился за образцами, пока не научился надёжно Проецировать этот материал самостоятельно. Нельзя же ему было просто взять кусок скотча, снять крохотный лоскуток графена с графита и на этом строить свою броню. Ему нужен был полноценный образец для анализа, а ради этого ему пришлось не раз и не два вламываться в лаборатории.

И проблема была не в том, чтобы пробраться внутрь, а в том, чтобы войти и выйти так, чтобы никто ничего не заметил, тогда можно было следить за прогрессом учёных и возвращаться снова и снова.

Но как только он раздобыл материал, с которым действительно можно было работать, всё изменилось. Благодаря своим методам он сумел без особого труда перескочить в развитии технологии на десятки лет вперёд.

Он долго и упорно возился с этим материалом, пока не получил броню, способную выдерживать то, что было нужно ему, и при этом не сковывать движений. На это ушло больше пяти лет исследований и работы, прежде чем он смог производить её и использовать по-настоящему эффективно.

Жилет, брюки, ботинки — да вообще всё его защитное снаряжение, кроме металлических частей, было сделано из него. Но сейчас ему всего лишь нужны были рукава. Значит, достаточно было спроецировать нужные части и вплести их в уже существующую одежду, так чтобы всё стало единым целым.

— ...Trace, on, — «начать синхронизацию,»

Вообще весь комплект получился у него на редкость удачным, по крайней мере, сам он так считал. Один только его жилет, похожий на безрукавку, заслуживал похвалы даже на фоне остальной его экипировки.

Но для рукавов этот материал подходил не лучшим образом, так что он решил обойтись тканью, из которой были сделаны брюки. Вдвое тоньше и лишённая некоторых более экзотических свойств, и тем не менее она оставалась чрезвычайно прочной и отлично защищала.

Добавляя рукава, он не стал оставлять открытые запястья, а продолжил материал дальше, словно сразу вшивая в него перчатки. В итоге у него получился плотно облегающий защитный слой от плеч до самых кончиков пальцев. Заодно он поднял ворот выше, закрыв горло и нижнюю часть лица, чтобы отсечь большую часть холода.

«Зимой всегда носи шарф, а то простудишься!». Из памяти вдруг всплыл далёкий голос. Высокая женщина с короткими светло-каштановыми волосами, много лет тому назад, наклонилась к нему и набросила на него свой шарф.

Он помнил, как тогда чуть не утонул в этом пушистом розовом шарфе. И тепло, и запах в тот зимний день показались ему чем-то совершенно непривычным. Он выдохнул и покачал головой, выпуская горячий воздух длинной змейкой пара.

Оглядев себя в свете сияющего меча, он кивнул. Теперь его верх напоминал плотно облегающую рубашку с высоким воротом, натянутым до лица, а его кисти и пальцы были закрыты тем же цельным слоем, а не отдельными рукавами. Сойдёт, отметил он, когда самый неприятный холод начал отступать.

Поскольку материал не тянулся и не обладал эластичностью, размер должен был быть абсолютно точным. Надеть такую вещь обычным способом было бы почти невозможно, но это не имело значения: он просто проецировал её прямо на себя.

Вообще, он и повседневную одежду раньше делал примерно так же. Чёрную рубашку и брюки — комплект, который казался ему достаточно опрятным и универсальным почти для любого места. А вот до полноценного шпионского смокинга, о котором он когда-то подумывал, руки у него так и не дошли.

В конце концов, места, где такой действительно был бы нужен, попадались не настолько часто, чтобы это оправдывало затраты.

Эмия огляделся и заметил, что большая часть синих «светлячков» Программного кода уже исчезла, углубившись в нижние сектора руин и оставив его позади, хотя с момента активации прошло всего несколько секунд.

Он вздохнул, осознав, что снова полностью ушёл в свои мысли, и двинулся следом туда, куда они улетели. Почти наверняка ничего не случится, но если всё-таки что-то появится и разобьёт Программный код, ему, вероятно, придётся возвращаться в Лунную Клеть за заменой.

А это было бы крайне неудобно.

Уходя всё глубже, он продолжал осматривать окрестности. Первое впечатление у него было простым: всё здесь отличалось суровой, почти аскетичной функциональностью. Работа прагматичных мастеров, тех, кто ставил пользу выше красоты. А это, в свою очередь, порождало любопытные мысли о том, зачем они находились так близко к Земле.

Значит, здесь у них была цель.

* * *

— Какого хрена вы натворили? — процедил Бернсфельдт, едва только линия связи открылась.

— Сэр, я... — попытался было возразить голос на другом конце.

— Нет, завали хлебальник, тупая идиотина! Как можно было так просрать настолько простое дело?! Ты же уверял меня, что «сделаешь всё в лучшем виде»! Он же шёл по ускоренной дорожке к N3, мать твою!

Его крик прокатился по коридору, и официант с большим подносом, проходивший мимо, на секунду покосился в его сторону.

Но, встретившись с яростным взглядом Бернсфельдта, тут же поспешил дальше, пока неприятности не достались и ему.

— Сэр, мы пытались ему всё объяснить, но потом обстоятельства изменились. Вы получили моё письмо? Мы не можем никого заставить...

— Ещё как можете! Ты что, не рассказал ему про жалованье? Про льготы и страховку? Про перспективы после этого? Про грёбаную пенсию, в конце концов?! Как вы умудрились обосраться настолько бездарно? Вы отпустили его на Марс? НА МАРС? На блядский Марс сплавляют алкашей, дебилов и безнадёжных недоумков!

— ...Да, сэр, конечно, рассказывали! Но теперь это уже не сработает! — отозвался инструктор. — Пока психотерапевт не допустит его обратно к боевой службе, ничего не выйдет!

— ...Психотерапевт?

Бернсфельдт резко выдохнул и, потерев лоб, задумался.

Он вытащил письмо, которое до сих пор так и не успел толком прочесть; слишком много всего навалилось на него сразу. Приходилось одновременно готовить почву со своей стороны и отбиваться от бесконечных жалоб, надеясь, что на базовом курсе сами управятся со своей частью.

Под предлогом обнаруженного взлома винтовки он добился того, чтобы контр-адмирал подписал бумаги, закреплявшие эту троицу за ним в приоритетном порядке. Это означало, что никто больше не сможет влезть без спроса, давая ему первоочередное право на всё, что так или иначе касалось их и того инцидента, а все запросы по той команде автоматически должны были перенаправляться ему.

И с этими бумагами он теперь отмахивался от желающих, будто дубиной.

Несколько раз в день обязательно находился кто-нибудь, кто звонил и хотел получить Эмию, Шепард или даже Кассани под то или иное дело. И каждый раз Бернсфельдт отшивал их, предлагая обращаться к печально известному своим упрямством контр-адмиралу, чьей поддержкой он заручился. Иногда очень полезно иметь за спиной человека с глубокими карманами.

План был прост: после поступления в школу N-программы он бы держал их под присмотром, постепенно сближался с ними, изучал, связывал с собой. А уже потом аккуратно направил бы их туда, куда нужно, и убедил бы посвятить себя Делу.

Но Широ Эмия сошёл с рельсов ещё до первого дня обучения. Полностью. Бесповоротно.

Посттравматическое стрессовое расстройство. Допущен только к небоевой службе. G-программа. Марс.

— Грёбаный Марс...? — снова пробормотал он себе под нос, всё ещё не в силах поверить.

— Сэр?

— Неважно. Я сам разберусь.

Бернсфельдт оборвал связь с инструктором.

Покачав головой, он попытался понять:

— Что я, чёрт побери, упустил...?

Он прислонился спиной к стене и скрестил руки на груди.

Обычный новобранец никогда бы не отказался от шанса попасть в N-программу. Такого попросту не бывало. Эта программа уже давно стало легендарной, даже среди гражданских. Про них сняли десятки, если не сотни боевиков и драматических сериалов. Пропагандистская машина Альянса Систем работала день и ночь, а всё, что касалось N7, неизменно пользовалось бешеной популярностью.

Публика жрала это за милую душу. Никто не думал о них плохо. Кто вообще в здравом уме откажется от шанса стать N7?

Он активировал омни-инструмент и снова вывел запись с учений «Шаньси».

На этот раз он смотрел только на поток с камеры Эмии. В прямом эфире он это уже видел, но тогда мог уделять происходящему лишь половину внимания: формально он всё ещё был при исполнении. К тому же ему приходилось переключаться между трансляциями всей троицы, чтобы не упустить общую картину.

Плюс время от времени откатывать запись и смотреть моменты глазами других.

Плюс ещё параллельно выходить на контр-адмирала и уговаривать его помочь.

Но теперь, когда он смотрел на запись свежим и недоверчивым взглядом, одни и те же вещи вдруг начинали бросаться в глаза совсем иначе. Тогда он многое пропустил, следя лишь за грубым ходом событий, по большей части просто позволяя происходящему разворачиваться своим чередом и удерживая сержанта Томаса от того, чтобы тот не свернул всё раньше времени и не остановил учения для них троих вовсе.

Он опьянел от одной только мысли завербовать их.

Настолько опьянел, что перестал замечать важное. Он заранее ожидал, что интерес к троице будет колоссальным — со стороны всех, кто хоть что-то значит, — и потому ещё до того, как кто-либо успел шевельнуться, заручился поддержкой контр-адмирала.

Поддержкой, которая была получена не бесплатно, а при определённых условиях. Условиях вроде «использовать их как следует» и «в дальнейшем направить на нужные должности». Обещания, которые теперь висели у него на шее камнем, пока волны, поднятые Широ Эмией, тащили его ко дну.

Если он не разрулит это сейчас, всё рванёт ему прямо в лицо.

«Мне надо всё проверить», — Бернсфельдт тут же связался с одним человеком, переслал тому вырезанный фрагмент записи и спросил:

— Что скажешь?

— М-м? В смысле как снайпер?

— Да, очевидно, как снайпер. Что скажешь? — настойчиво повторил Бернсфельдт.

— ...Это один из твоих новеньких? Чистейший N-материал. Его, должно быть, тренировали просто охрененно: стреляет он первоклассно. Чёрт, да я и сам, пожалуй, напросился бы к нему на пару уроков. У него прицел вообще не гуляет по горизонтали, а контроль дыхания — идеальный. Да и по биометрии видно, что он держит сердечный ритм так, будто занимался этим десятилетиями. С такими навыками он, наверное, смог бы этой винтовкой моей мамаше волоски в носу снимать.

Бернсфельдт замер. Потом оборвал связь.

Он был прав.

Он действительно что-то упустил. И что-то огромное. Широ Эмия не был никаким обычным новобранцем. Теперь это казалось очевидным, но тогда Бернсфельдт слишком опьянел что от возбуждения, что от чужой похвалы и в решающий момент попросту перестал думать.

Но кто, чёрт возьми, такой этот новобранец?

Его пальцы заплясали по интерфейсу. У него был доступ ко множеству баз, где хранилось что угодно и о ком угодно. А там, где доступа не было, его собственных навыков обычно хватало, чтобы всё равно добраться до нужного.

Проверка гражданских реестров не дала ничего. Ни медкарты, ни идентификационных данных. Нигде. Самые ранние бумаги начинались прямо с грёбаного пункта вербовки. А до этого, ничего. Вообще ничего.

— Но это же невозможно...

Он вернулся к самому началу того, что у него было, и принялся читать характеристики и заметки инструкторов.

Непримечателен. Тихий. Нелюдимый, но в команде работает нормально. Ест за троих. При поступлении — кожа да кости, без генетических улучшений (вообще никаких), но за считанные месяцы накачался до впечатляющего уровня, что Бернсфельдт сам видел в Бразилии. Постоянно читает, без особых предпочтений. Классические романы, старые и новые; техническая литература и чертежи; всевозможные справочники и случайные сведения обо всём подряд...

Он поставил рядом две фотографии: измождённый уличный оборвыш и невозмутимый гений-снайпер.

Казалось, будто это вообще два разных человека. Словно между снимками прошло не несколько месяцев, а целое десятилетие. Здесь было нечто большее, чем просто нормальное питание и генетические улучшения.

И всё же глаза оставались теми же. Резкие. Пронзительные даже на неподвижном снимке. Такие, будто видят человека насквозь и презирают увиденное.

И чем дальше Бернсфельдт читал, тем меньше понимал.

* * *

Эмия всё шёл и шёл всё глубже в подземные руины.

Он уже нашёл старую шахту лифта, когда-то ведшую к основному комплексу уровнем выше; судя по всему, она обрушилась ещё десятки тысяч лет назад. Он какое-то время смотрел на неё, потом покачал головой и двинулся дальше, попутно выстраивая внутреннюю карту этих руин.

С одной стороны, это объясняло, почему их не обнаружили раньше. С другой же, оставляло странный осадок. Что-то его здесь цепляло, но он никак не мог уловить, что именно. Возможно, дело было просто в разнице степени разрушения.

В герметичной среде эти руины не могли изнашиваться так же, как те, что наверху. И всё же что-то в этом его не отпускало.

Чем дальше он заходил, тем больше находил.

Оборудование, сломанное и не подававшее признаков жизни. Машины и оружие, в целом исправные, если не считать отсутствия заряда. Груды того, что походило на продукты; остатки того, что он распознал как нечто вроде продвинутой гидропонной фермы, и установки по переработке отходов.

Это место совершенно не укладывалось у него в голове. Вообще. На его взгляд, оно было скорее скрытой крепостью, чем какой бы то ни был исследовательской станцией.

Он продолжал спускаться всё глубже, пока наконец не наткнулся на резервуары. Не боевые машины и не бронетехнику, а именно резервуары. Огромные цилиндры, доверху заполненные какой-то странной массой, которая за минувшие эпохи затвердела настолько, что заглянуть внутрь стало невозможно.

Но что-то внутри подсказывало ему: помимо этой застывшей массы там что-то есть.

Эмия протянул руку к поверхности, закрыл глаза и позволил своей энергии Од перетечь в цилиндр. Сперва перед его внутренним взором проступили размеры самой капсулы; затем материал: какое-то силикатное соединение, аморфное твёрдое вещество без кристаллической структуры.

По сути, нечто вроде сверхпрочного стекла.

Два метра в высоту, метр внутреннего диаметра. Герметично запечатано; сверху и снизу, по всей видимости, был предусмотрен механизм открытия и закрытия, чтобы через терминал можно было сливать содержимое и перемещать его дальше.

Он понял, что твёрдая масса внутри когда-то была жидкостью. Углубив восприятие, он коснулся этой застывшей дряни внутри стеклянной оболочки.

«Какое-то биологическое соединение, но толком не могу понять даже, с какой стороны к нему подступиться», — Эмия отмахнулся от физического состава массы и вместо этого попытался уловить, когда она была создана и когда затвердела.

— Ух... не выходит.

Он вздохнул, выпуская сквозь стиснутые зубы очередное облачко пара. Возможно, всё упиралось в то простое обстоятельство, что самые ранние человеческие мечи датировались всего лишь примерно пятью тысячами лет назад. С оружием старше этого у него всегда всё было куда мутнее.

«Да и большинство таких всё равно были выкованы богами.»

Возможно, проблема была в том, что для этого важно, признаёт ли человечество сам факт существования вещи. Старый вопрос звучал так: «если дерево падает в лесу и рядом никого нет, кто мог бы это услышать, издаёт ли оно звук?»

С философской точки зрения ответов могло быть сколько угодно. Для магов он был однозначен: безусловно; хотя бы потому, что сам факт был бы записан в Корне. А вот для человечества? Эмия не знал. Но одно было ясно: чем древнее становилась вещь, тем сильнее само её существование расплывалось в человеческом восприятии реальности.

То, что было настоящим, и то, что должно было оставаться лишь сказкой, начинало смешиваться по краям. Воображаемое время и возможные варианты сплетались вместе, рождая нечто, что уже невозможно понять окончательно и однозначно.

Эмия сомневался, что дело было именно в нём самом. Даже по прошествии века ему не казалось, что понимание его самого древнего оружия хоть сколько-нибудь ослабло. Скорее, будто существовал какой-то временной предел, дальше которого он на практике уже не мог заглянуть.

Он вздохнул и покачал головой.

Затем он снова сосредоточился, пытаясь дотянуться как можно дальше назад и всё-таки определить возраст этого цилиндра. На лбу у него выступил пот. То, чего не смогли сделать тысяча километров бега и пылевая буря размером с континент, сделала это простая магия.

Эмия был одним из величайших Подражателем во всей истории, и вот теперь он доводил этот, казалось бы, базовый аспект своего ремесла дальше, чем когда-либо прежде. Выдохнув, он почувствовал, что воздух, прежде похожий на пар, теперь больше напоминал пламя. Если всё ещё можно было удерживать смысл, не давая ему распасться, и при этом обозначить, насколько глубоко он сумел проникнуть во времени...

— Всего двадцать пять тысяч лет, да...? — вздохнул он и опустил руку, не сумев скрыть разочарования в голосе.

Протеане, как считалось, исчезли больше чем вдвое раньше. Лёгких ответов здесь ему не найти. Возможно, обладай он бесконечным запасом магической энергии и не рискуй при этом сжечь себя заживо, удалось бы заглянуть и ещё дальше в прошлое, но он тут же отмёл эту мысль.

Это было из той глупости, какой страдают зарвавшиеся маги, пытаясь дотянуться до Вихря Корня. Из той глупости, что заканчивается мучительной, нелепой и бессмысленной смертью. Если бы он и правда поставил на кон собственную жизнь, то, возможно, дотянулся бы до тридцати, а может, даже сорока тысяч лет.

Но пользы это принесло бы немного.

Конечно, существовали наконечники копий и стрел и древнее этого, и с ними особых трудностей у него не возникало. Но у таких вещей не было непрерывного существования во времени: они нередко исчезали на десятки тысяч лет без следа. Он знал лишь, что они очень стары, и, возможно, представлял, сколько примерно им лет по научной датировке, но для его восприятия это всё равно был лишь островок посреди океана хаоса.

К тому же... быть может, просто воспоминания, отпечатавшиеся в оружии, за такой срок слишком слабели, а может, дело было в куда более скромных умственных способностях тех, кто пользовался столь примитивными орудиями, но подобные экземпляры редко несли в себе сколько-нибудь ясную идею или мысль, которую он мог бы прочесть.

Он покачал головой. Это его ни к чему не вело.

Но он всё ещё не закончил анализ. Протолкнув свой Од ещё глубже, он дотянулся до содержимого цилиндра. И что-то нащупал. Что-то на редкость хорошо сохранившееся и до боли знакомо...

— Что?!

Эмия резко распахнул глаза.

— Как?!

Он вкачал через ладонь ещё больше магической энергии и на этот раз с помощью Укрепления стал медленно возвращать застывшей массе жидкое состояние, шаг за шагом делая её прозрачной.

Эмия сглотнул. Брови у него сдвинулись, и он невольно отступил на шаг от цилиндра. Внутри находилось гуманоидное тело — сохранившееся так хорошо, будто ещё пару мгновений назад оно было живым.

И оно не просто казалось гуманоидным.

Оно выглядело человеком.

— Это... Это ведь не просто ранний человек? Когда, чёрт возьми, её сюда поместили?

Он всматривался в черты. Тёмные волосы. Короткое и широкое лицо. Довольно длинное, сильное тело. Ловкие, подвижные пальцы на руках и ногах.

«Да это же современный человек», — проскользнула у него мысль на секунду.

— Нет... нет. Люди куда древнее, чем просто пятьдесят тысяч лет. Она могла оказаться здесь задолго до исчезновения протеан, — покачал головой он.

Но мысль его не отпускала. Возможно, местные протеане занимались чем-то большим, чем простым наблюдением за человечеством. Но ведь это всё равно должно было происходить ещё до предполагаемого вымирания этой древней расы-предтеч.

И всё же он в это не верил. Что-то в этом месте уже давно тревожило его. Он повернулся и посмотрел на остальные такие же стеклянные цилиндры, выстроенные вдоль стен помещения.

Один за другим он быстро касался их содержимого, считывая общую картину. Люди и самые разные гоминиды; в одной из дальних капсул было даже что-то вроде шимпанзе.

— Да что это за место вообще такое? — спросил он в пустоту.

И, как и следовало ожидать, ответом ему была только тишина.

Эмия развернулся. Ему теперь нужно было идти ещё глубже. Там, внизу, было что-то ещё; он это чувствовал. Всё это место будто с самого начала кричало ему об одном и том же: «иди дальше, доберись до самого дна, и узнаешь правду».

Он и пошёл.

Неторопливый шаг перешёл в трусцу, трусца в бег, а затем он уже мчался по лабиринту руин, держа меч наготове и скользя взглядом по каждой комнате лишь долю секунды, прежде чем сразу отбросить её и двинуться дальше. Почти лихорадочно он прочёсывал комплекс, уходя всё ниже и ниже. Чем глубже он забирался, тем сильнее было ощущение, что здесь непременно должно скрываться нечто важное, хотя ничто конкретное по-прежнему не выделялось.

Пока наконец он не достиг самого дна.

Это было как минимум в пяти километрах под поверхностью Марса, глубина почти немыслимая. Там он наткнулся на дверь. Тяжёлые створки из какого-то сложного стального сплава, они были совершеннее всего, что ему встречалось здесь до сих пор.

Эмия сглотнул и осторожно коснулся их рукой. Затем он слегка надавил сразу физически и через Од, одновременно анализируя преграду. Толщина шла на метры.

Он замер в нерешительности. Ломать эту дверь было нельзя.

Она должна была оставаться запертой. Её нельзя было открывать никогда. Не из-за того, что было заперто внутри, а из-за того, что осталось снаружи. Теперь он уже чувствовал это во вкусе самого воздуха: волю, осевшую здесь. Застарелую злобу, страх, ненависть, отчаяние.

Внезапно ему вспомнился парк в родном городе; тот самый, что и после пожара, уничтожившего всё дотла, ещё долго был пропитан дурной злобой. Это было плохое место.

Подавив тревогу, он перешёл в духовную форму и, от нервов не открывая глаз раньше времени, прошёл сквозь дверь бесплотным духом.

Внутри Эмия снова материализовался и только тогда открыл глаза. Дыхание у него замерло. Он застыл на месте. Его сердце пропустило удар, если не больше. Казалось, сама душа в нём оцепенела от увиденного.

Это был круглый зал — широкий, просторный.

Такой, что в нём поместились бы сотни.

Они сидели на полу концентрическими кольцами.

Некоторые уже завалились набок. Некоторые опирались друг на друга. Некоторые так и остались сидеть прямо, будто всё ещё были живы. Пришельцы. Две руки, две ноги. По три пальца на каждой ладони. Странная, словно кожистая, кожа вокруг широкой головы, в которую было посажено четыре глаза.

Издали они почти напоминали какой-нибудь древний орден монахов, собравшихся на общую медитацию.

Если не считать того, что у каждого — у каждого без исключения — в одной руке был зажат пистолет. И в полном соответствии с этим пистолетом у каждого в центре лба зияло пулевое отверстие.

Здесь намерение, воля ощущалось сильнее всего.

Такая злоба, из какой рождаются чуждые миру боги мщения и неснимаемые проклятия, преследующие всякого, кто приблизится. И всё же теперь она лежала здесь — выцветшая, неподвижная, всё ещё воющая в безумии на какого-то врага, которого здесь уже не существовало. Это не была слепая, разлитая ненависть. Она была собрана в точку. Осмысленна. Целенаправленна. Непреклонна.

— Какого чёрта... — пробормотал Эмия.

Они сами заперлись здесь. Собрались, чтобы умереть вместе. Он опустился на колено и посмотрел на ближайшего. Тот был маленьким. Если бы Эмия не допускал самой мысли о пришельцах, он бы решил, что перед ним ребёнок.

В его раскрытой когтистой ладони лежал мёртвый пистолет. Эмия осторожно поднял тот, стараясь не тревожить остальных мертвецов вокруг. Это было оружие. Не меч, конечно, но всё же оружие — а значит, между ним и Эмией существовала хоть какая-то, пусть и слабая, связь.

— Trace... — произнёс он и на мгновение запнулся. За этим ждало безумие. Но он не мог отвести взгляд. — ...on.

П̶О̷Д̸Ч̵И̷Н̴И̶С̸Ь... с̷о̵п̸р̶о̸т̵и̸в̷л̸ я̷й̵с̴я... Б̴У̶Д̷Ь̴ П̶О̷Г̸Л̵О̸Щ̷Ё̴Н̶... в̒ыж̳ и͡в͒и..͡. П̶О̷Д̸Ч̵И̷Н̴И̶С̸Ь... ​͘в​̎е​̄р​͘ ​̕н​̅и​͗с​͒ь​̑.​̑.​̿.О̴Б̷Ъ̴Е̶Д̷И̵Н̸И̴С̶Ь... ​с​п​а​с​и​.​.​.​ ​о​т​ ​о​м​с​т​и... В̸О̷З̴Н̵Е̷С̶И̴С̸Ь!

— Кха! — он швырнул пистолет прочь.

Тот заскользил по холодному тёмному полу и остановился где-то в центре зала.

Эмия тяжело дышал, пятясь назад и схватившись за голову. Это оружие стало проклятым — от чудовищной духовной силы и от того значения, которое оно имело для всех собравшихся здесь. Мысли, что в нём остались, были хаотичны; их почти невозможно было понять. Ясные до жгучей остроты, полные воли — и всё же непостижимые для него.

Он смог уловить лишь обрывки. Тысяча голосов, слившихся в один шторм. Эмия поднял взгляд и понял: в тот последний миг все эти пистолеты слились в одно существование. Для этих созданий они, по сути, были единым Благородным Фантазмом.

Один — это все. И все — это один.

Он почувствовал, как что-то внутри него сместилось, встало не туда, и к его горлу тут же подступила тошнота. Оно было уже в нём. Где-то в глубине его внутреннего мира эти орудия ритуального самоубийства отпечатались и сохранились, хотя весь его опыт вопил, что подобного просто не могло случиться.

— Угх... — он сплюнул на пол, надеясь вместе со слюной избавиться и от горького привкуса желчи, поднимавшегося к горлу. Колени у него дрожали, а перед глазами плыло. — Да что это, блин, за место такое?

Он покачал головой и, взяв себя в руки, обошёл зал по кругу, всматриваясь в каждый угол, в каждую нишу. Больше здесь ничего не было. Просто пустая комната, если не считать пришельцев и этих п̸и̷с̶т̴о̷л̶е̸т̵о̶в. Они словно светились в его восприятии; его взгляд безошибочно выхватывал каждый из них, где бы тот ни лежал. Эмия отвернулся и заставил себя не замечать их.

«Это убежище какое-то? Или храм? Слишком непонятно, чтобы что-то утверждать.»

Он отступил ещё на шаг, в последний раз окинул взглядом зал и повернулся к мёртвым спиной. Больше он здесь ничего не узнает. Может быть, ответы найдутся у Архимеда?

Он снова перешёл в духовную форму и начал подниматься наверх. На полпути — примерно там, где когда-то располагался обрушившийся вход к лифту, — он наконец заметил странность.

Все «светлячки» Программного кода исчезли.

«Этот Архимед... он что, всё это заранее просчитал?» — моргнул Эмия. Он огляделся, закрыл глаза, прислушался и раскинул своё магическое восприятие. Ничего. Руины оставались такими же мёртвыми и безмолвными, как в ту минуту, когда он сюда впервые вошёл.

— Ну прекрасно. Значит, меня просто не сочли достойным сообщить напрямую, — он покачал головой, позволил сияющему мечу рассыпаться искрами света и вновь перешёл в духовную форму. Чуть пригнувшись, он оттолкнулся.

«Но как мне тогда возвращаться? Конечно, можно просто исчезнуть и позволить Лунной Клети создать новую копию меня, но...» — он покачал головой. Нет. Пока ещё нет.

Подниматься сквозь сплошную породу было не так легко, как падать вниз. В духовном теле его способность быстро двигаться почти целиком зависела от того, насколько убедительно он мог воспроизвести для самого себя физическое движение. Он отталкивался, прыгал вперёд и потому двигался вперёд.

На самом деле всё работало не совсем так, но для духа важно, чтобы собственное представление о движении оставалось цельным и непротиворечивым. Какой-нибудь Каспер-привидение, возможно, и мог бы просто парить где угодно. Эмия же не особенно. Так что подъём скорее напоминал заплыв наверх с большой глубины: только вместо того, чтобы отталкиваться от воды, он воображал опору под ступнёй и новый толчок вверх.

Пробившись наконец к поверхности, Эмия открыл глаза и огляделся. Из-за полярной ночи вокруг по-прежнему стояла тьма, но по сравнению с подземельем здесь было почти светло. Для обычного человека видимость оставалась бы скверной, но его зрение в таких условиях работало вполне сносно.

Он поднял голову и нахмурился, глядя на облака. Из-за них нельзя было увидеть звёзды и взять ориентир.

Покачав головой, он просто выбрал направление по рельефу. Облачный покров тянулся до самого горизонта, но в противоположной стороне ясно виднелись ледяные горы.

На Марсе есть полярные шапки; раз ледяные горы остались в противоположной стороне, значит, он двигался на север.

Пересекая горные гряды и гигантские кратеры на скорости, превосходящей даже реактивные истребители его эпохи, Эмия остановился лишь тогда, когда наконец снова увидел звёзды.

— Хм... Чуть слишком ушёл на восток, — судя по свету, времени, чтобы вернуться, у него было ещё предостаточно.

Эмия снова сорвался с места.

Через два часа он нагнал ту самую бурю, сквозь которую шёл раньше, и обогнул её, пока не убедился, что примерно выровнял курс. А затем, прорезав пылевой фронт, как одна из тех гигантских молний, взял направление на Лоуэлл-Сити.

Когда у его шага снова появилась цель, время словно побежало быстрее. Он и сам не заметил, как оказался уже у города.

Промчавшись по воздуху, он беззвучно приземлился внутри станции «Арес».

Выпрямившись после приземления, он посмотрел на часы на стене. Всё путешествие заняло у него меньше семи часов.

«Неплохо.»

Идя по пустым коридорам, он направился к своей койке.

И что теперь? Архимед с ним так и не связался. Лунная Клеть тоже молчала. Задание он выполнил. Изначально ему велели вернуться, когда дело будет сделано, но сейчас, когда он фактически застрял на Марсе...

Разве это не означало, что всем, по сути, уже всё равно, что он будет делать дальше?

«А не могу я просто...»

Он не стал договаривать эту мысль. Предательскую. Недопустимую для него мысль. Пройдя сквозь стену в свою комнату, Эмия моргнул, увидев, что ждало его внутри.

Эмии Широ там не было. Его койка пустовала.

* * *

Кодекс: доспех Эмии

[ Акахара Рэйсо (жилет из чередующегося диаменового плетения) ]

Вскоре после начала своих странствий Эмия Широ понял, что не сможет носить тяжёлую броню и при этом двигаться так, как ему нужно. Обычная броня никогда не создавалась в расчёте на те движения, которые он включил в свой стиль боя — будь то меч, лук или и то и другое вместе, — и потому он годами пытался найти себе хоть что-то подходящее.

Он перепробовал самые разные металлические доспехи, рассудив, что его близость к металлу позволит получить хорошую защиту при меньшем весе. Отчасти так и вышло, но недостатков тоже хватало. В первый же раз, когда он попытался во время боя уклониться сальто, равновесие оказалось настолько нарушено, что при приземлении он едва не свернул себе шею.

Средневековый рыцарь в полном латном доспехе, конечно, мог и колесо сделать, и в седло вскочить. Но вот выполнить прыжок назад с опорой на руки, перейти из него в переворот, крутануться в воздухе вниз головой, а оттуда в долю мгновения вскинуть лук и выпустить пять стрел, прежде чем снова коснуться земли, уже нет. Нагрудные латы и кольчужные рубахи, например, по самой своей конструкции опирались на бёдра и плечи, чтобы удерживать большую часть веса в разумных пределах. Для обычных движений этого хватало.

Но стоило перевернуться вверх ногами, и доспех начинал жить своей жизнью: сражаться становилось куда труднее, а все те стабилизирующие приёмы, которые Широ с таким трудом выучил, чтобы управлять телом в воздухе, оказывались совершенно бесполезны. Возможно, воины древности умели с этим справляться. Но такого таланта у него не было, и основой собственной подвижности ему служила обычная человеческая акробатика.

Это, кстати, было и общим изъяном средневековых лат. Из-за обилия стали на верхней части тела центр тяжести поднимался слишком высоко, и рыцаря становилось заметно легче опрокинуть на землю. Отсюда и распространённость борцовских приёмов на полях сражений той эпохи. Кинжалы, которыми добивали в такой борьбе, вероятно, уносили больше жизней тяжеловооружённых рыцарей, чем мечи, копья или луки.

Широ понял, что ему необходимо сохранить центр тяжести достаточно низко — как можно ближе к естественному для человеческого тела, — иначе он просто не сможет воспользоваться всей своей подвижностью. А значит, вес брони на верхней части тела приходилось ограничивать очень жёстко. Обычные конструкции ему не подходили, и в конце концов он решил: значит, нужно сделать свою собственную.

Сначала он перепробовал кирасы, бригандины, ламеллярные доспехи, современные бронежилеты с бронеплитами, противоосколочные жилеты, кольчуги и лорику сегментату. Но ничто не подходило: уровень защиты неизменно рос вместе с весом, а сами доспехи всё так же ложились на бёдра и плечи. Сделать броню, плотно облегающую тело, значило сковать движения; приходилось добавлять сложные подвижные сочленения, а это снова вело к лишнему весу.

В конце концов он отказался от жёстких доспехов и остановился на мягкой броне. Против тех врагов, с которыми ему чаще всего приходилось сталкиваться, потеря даже той ловкости, что у него была, означала смерть. В конце концов, быстрота — сама суть войны. Но и совсем оставаться без дополнительной защиты он не мог: если удар всё же достигнет цели, цена ошибки будет слишком высока. На современном поле боя того, кто тебя уложит, чаще всего даже не увидишь, а значит, защита всё равно оставалась абсолютной необходимостью.

Эта задача мучила его долго. Магия Укрепления помогала, но сама по себе проблему не решала. Всё изменилось лишь тогда, когда однажды, в редкий час передышки, он наткнулся на одну любопытную вещь — не на поле боя, а в химической лаборатории.

Дилатанты.

Иначе говоря, неньютоновские жидкости, густеющие при сдвиге. Если двигать их медленно, они мягкие и податливые, почти как желе. Но стоит ударить по ним резко, и они мгновенно твердеют, оставаясь жёсткими до тех пор, пока не исчезнет само воздействие. Разумеется, в пределах прочности материала. Впервые Широ увидел это на простой смеси кукурузного крахмала с водой, а вскоре подобрал куда более подходящий вариант: наночастицы кремнезёма и полиэтиленгликоль.

По принципу действия это в чём-то напоминало современные кинетические барьеры, только в виде густого геля.

Благодаря этому он смог снова обратиться к мягкой броне: кевлару, номексу, дайниме, спектре и другим параарамидным синтетическим волокнам или материалам на основе высокомодульного полиэтилена, которые широко использовались в защитном снаряжении. По сути мягкие бронежилеты его времени представляли собой просто многослойный пакет ткани — примерно так же, как средневековые гамбезоны, служившие защитой от оружия. Разница заключалась главным образом в том, что слои больше не простёгивали между собой, да и сами материалы были уже другими. Натуральные волокна попросту не обладали достаточными защитными свойствами, чтобы останавливать современные пули при разумной толщине.

Обычно такая броня была рассчитана лишь на пистолетные патроны, а значит, в качестве основной защиты на поле боя, где стандартом давно стал как минимум винтовочный калибр, такая броня почти ничего не стоила.

Но обработка таких материалов дилатантами резко повышала их эффективность. Вместе с Укреплением наночастиц кремнезёма и синтетической основы это давало ему куда лучшую защиту, чем прежде, и в значительной степени снимало главную проблему. Мягкая броня, которая при ударе твердела, словно жёсткая плита: не давала клинку прорезать ткань и мешала пробитию, а силу тупого удара распределяла по большей площади, уменьшая вред. И при этом сохраняла приемлемые вес и толщину.

Материал был прекрасный. Именно то, что ему требовалось.

По крайней мере, против обычных противников.

Когда он впервые решил положиться на свой жилет в схватке с Мёртвым Апостолом, тот едва не вырвал ему позвоночник через живот. Не лучший, мягко говоря, выдался денёк. Широ требовалось поискать нечто ещё лучше. И в конце концов он нашёл: графен.

В своей исходной форме графен по способности останавливать удар превосходил сталь примерно в десять раз. Состоящий из двумерных углеродных решёток толщиной в один атом, он был поистине чудесным защитным материалом. К тому же он мешал заводиться клещам, обладал антибактериальными и УФ-защитными свойствами, а значит, требовал куда меньше ухода и стирки, а на войне это, как ни странно, давало немалое преимущество.

Разумеется, поначалу и у него хватало проблем, но Широ сумел с ними разобраться.

Во-первых, при сильном ударе он имел склонность трескаться, почти как керамические бронеплиты. Во-вторых, заставить его вести себя в точности так, как нужно, было, мягко говоря, непросто. Это походило на попытку ковать вхолодную стеклоподобный материал, к примеру, обсидиан. Несколько месяцев он ставил один опыт за другим, смутно представляя, к чему именно хочет прийти, пока снова не наткнулся на нечто новое, и именно это наконец позволило ему завершить работу над конструкцией.

У графена оказалось любопытное свойство: если сложить вместе два — и именно два — слоя, то при ударе они образуют вещество, называемое диаменом. При этом оно не только сохраняет прочность, но и приобретает твёрдость алмаза. Значит, весь фокус сводился к двум слоям графена, и ничему больше. А это означало, что на материал нельзя было наносить дилатантную пропитку, и нельзя было складывать больше двух слоёв вещества, которое само по себе в одном слое имело толщину всего в один атом. Решение получалось неидеальным. Хотя бы потому, что в таком доспехе было довольно холодно.

Выход оказался на удивление простым, и, как это часто бывало с Широ, подсказали его мечи.

Нужно было всего лишь сочетать графен с другим материалом, чередуя слои. Подобно легендарной семислойной катане в технике сосю-китаэ работы Масамунэ или ближневосточной дамасской стали Вутца, он не боролся со свойствами материалов, а заставлял их работать на себя.

За основу Широ взял мягкий внутренний слой, прилегающий к коже ради удобства, а поверх начал чередовать два материала: двойной графен и синтетическое волокно с дилатантной пропиткой. Десять таких чередующихся слоёв давали тонкую, лёгкую и при этом необычайно мощную защиту, далеко превосходящую всё, что было у него прежде.

Графен, при ударе превращавшийся в диамен, принимал на себя основной удар и нередко растрескивался. Но его удерживали синтетические волокна с дилатантной пропиткой, которые гасили достаточную часть энергии удара, чтобы следующие слои успевали защитить его от повреждений. Так Широ получал преимущества сразу обоих материалов.

Он назвал это чередующимся диаменовым плетением. Просто и плоско, но и посвящать в детали кого-то ещё он не собирался.

Самой большой проблемой после этого оказалось другое: сделать даже простой жилет из десяти таких чередующихся слоёв было куда труднее, чем звучало. И всё же он сделал его. На один жилет у него ушёл целый месяц непрерывной работы — он тщательно проецировал, переплетал и ламинировал слой за слоем. То, что это была полая Проекция, пустая изнутри, не имело значения; его интересовали лишь свойства материала, а они работали именно так, как ему и требовалось.

Зато когда всё было закончено и каждая мелочь отлажена, дальше становилось проще: теперь он мог просто проецировать уже готовый жилет. Или листы четырёхслойного материала, которые когда-то создал в качестве проверки самой идеи. Починка сводилась к тому же самому. В итоге у него получился удивительно надёжный элемент экипировки, который можно было быстро и без особых затрат заменять по мере необходимости.

Впрочем, у нового материала были и свои недостатки. Он твердел под нагрузкой, а значит, делать из него рукава было нельзя: при работе мечами существовал риск, что они затвердеют в ответ на слишком резкие движения самого владельца. А это было бы очень некстати. С торсом, который обычно движется медленнее и в меньшей амплитуде, такой проблемы почти не возникало. К счастью, эту особенность он обнаружил на испытаниях, а не в реальном бою, где всё могло закончиться катастрофой.

И хорошо, что он проверил это заранее, ещё до того, как взялся за первый вариант с рукавами. Иначе вышла бы весьма болезненная потеря времени.

Кроме того, материал плохо пропускал воздух, а в сочетании с повышением температуры тела из-за длительного использования магии контроль над перегревом становился насущной проблемой. Оголённые руки в этой конструкции есть компромисс, продиктованный пределами человеческого тела.

Наконец, даже с мягкой бронёй ключицы и горло оставались слишком уязвимыми, поэтому для защиты шеи он добавил горжет из стального сплава. Нет смысла останавливать удар, если его силы всё равно хватит, чтобы смять дыхательные пути или разорвать сосуд; нужна была жёсткая поверхность, способная надёжно отводить силу удара в сторону. Серебристые элементы были уже его личным штрихом: сплошной чёрный казался ему незавершённым.