Четыре болта (джен)

Трое шли по тропе вдоль насыпи. Молча.

Нунан первым. Лещ за ним, в трёх шагах. Гром замыкал.

Между Лёщом и Громом пустое место. Рюкзак Филина у Грома на плече, поверх своего, лямка перекинута наискось. Никто не предлагал нести. Гром взял сам.

Тропа шла краем оврага: справа кусты, слева глина, осыпавшаяся после дождей. Небо серое, низкое, без просветов. Октябрь.

Нунан открыл рот.

Закрыл.

Шёл. Считал шаги. Сбился на втором десятке, начал сначала.

За спиной шаги Лёща. Ровные, размеренные. Шаги Грома тяжелее, глуше, с двойным грузом. И между ними — тишина. Не зонная, не рабочая. Другая. Тишина, в которой должен был быть голос, и не было.

Нунан повернул голову влево: рефлекс, проверить фланг. Проверил. Пусто. Повернул обратно. Шёл.

Хотел сказать: «Хоть бы дождь пошёл, что ли.» Примерил фразу. Покрутил. Выбросил. Не то. Всё не то.

* * *

Шесть часов назад.

Утро было обычное: сырое, серое, с ветром от Янтаря, который нёс кислый химический запах озера. Четверо шли привычным маршрутом: от временной стоянки на юг, через редколесье к болотам. Лещ впереди, блокнот в кармане, гайка в пальцах, латунная, как у Серого. Нунан за ним. Филин третьим. Гром замыкал.

Обычная ходка. Четвёртая за этот выход.

Детектор щёлкал редко: знакомая территория, аномалии размечены, проходы проверены. Лещ бросал гайку через каждые пять шагов: привычка, которая стала ритмом. Бросок. Оценка. Шаг. Бросок. Оценка. Шаг.

Филин шёл вплотную к Нунану, плечо к плечу.

— Тарас, ты завтракал? — сказал Филин.

Тишина.

— Тарас.

— Ел, — сказал Гром.

— Что ел?

Пауза.

— Тушёнку.

— Холодную?

— Тёплую.

— Разогрел?

— Нет.

— Как тёплую, если не разогрел?

— На себе лежала. Ночью.

Филин хмыкнул. Нунан усмехнулся коротко, губами, не оборачиваясь.

— Гром, ты изобрёл подогрев тушёнки, — сказал Нунан. — Запатентуй. Будешь первый сталкер-предприниматель.

— Нет, — сказал Гром.

— Почему?

— Не хочу.

— Аргумент, — сказал Нунан.

Филин засмеялся. Негромко, коротко.

— Нормально всё будет, — сказал он. — Мы же вместе.

Нунан подумал, что вот это и есть. Вот за этим. Лёхин смех на тропе в октябре, и тушёнка, нагретая телом, и Гром, который сказал «нет» и считает, что всё объяснил.

Лещ обернулся.

— Тише, — сказал он.

Замолчали.

* * *

К болотам вышли через час. Запах поменялся: кислота озера ушла, потянуло гнилью, тяжёлой и застойной. Земля под ногами стала мягче. Трава рыжая, примятая ветром. Камыш впереди сухой, ломкий, шуршал без ветра.

Лещ остановился. Бросил гайку. Упала нормально, глухо, в мягкую землю. Бросил вторую левее, на три метра. Упала. Бросил третью вперёд, дальше.

Гайка покрылась инеем в воздухе.

Не долетела, упала в двух метрах, хрустнула, раскололась. На траве белый круг, мелкие осколки латуни. Воздух над местом падения чуть подрагивал, как над раскалённой сковородой, только наоборот. От него тянуло холодом. Резким, точечным, таким, от которого заныли зубы. Тихий хруст, как лёд в стакане, и запах сладкий и химический, перебивший болотную гниль.

— Холодец, — сказал Лещ. — Большой.

Достал блокнот. Черкнул быстро, карандашом, убрал.

— Стой. Подожди. Давай подумаем.

Нунан присел на корточки. Левое колено хрустнуло. Впереди болото тянулось до горизонта, камыш и мутная вода, а между ними — поле. Ровное, пустое. Трава примята инеем. Белые проплешины в октябрьском рыжем, как седина.

— Обходим, — сказал Лещ. — Южнее. Через сухую гряду.

— Подожди, — сказал Филин.

Нунан обернулся. Филин стоял в десяти шагах, левее, у кромки камыша. Смотрел вниз.

— Тут кто-то, — сказал Филин.

* * *

Человек лежал на краю поля. Лицом вниз, ноги в камыше, руки вытянуты к сухой земле. Полз. Не дополз.

Камуфляж обычный, без нашивок. Одиночка. Рюкзак рядом, лямка оторвана. Из-под куртки, на боку тёмное пятно. Кровь, засохшая, бурая.

Нунан подошёл. Присел. Запах сладковатый, знакомый. Не первый раз.

— Давно? — сказал Нунан.

— Сутки, может, двое, — сказал Лещ. Не подходил. Стоял в пяти шагах, смотрел на поле. — Тут другое.

— Что?

— Он живой.

Тишина. Нунан посмотрел. Присмотрелся. Спина, едва заметно, чуть-чуть, раз в десять секунд. Вдох. Не выдох.

Живой.

Живой, на краю поля холодцов, в камыше, в крови, лицом в грязь. Живой, но не двигался. Не стонал. Не звал.

Лещ убрал блокнот.

— Обходим.

Нунан встал. Отряхнул колено. Посмотрел на раненого, секунду, не дольше.

— Он не наш, — сказал Нунан.

Слова вышли легко. Нунан услышал их, и ничего не изменилось.

Гром молчал. Ждал.

— Он живой, — сказал Филин. Как «тушёнка тёплая» или «колено хрустнуло».

— Лёх, — сказал Нунан.

— Он живой, — сказал Филин.

Лещ качнул головой в сторону поля.

— Там холодцы. Видишь проплешины? Три, четыре, может больше.

— Проход есть, — сказал Филин. — Вон, между двумя — метра полтора. Трава не тронута. Можно пройти.

— Полтора метра — это ничего, — сказал Лещ. — Они дышат. Смещаются. Знаешь.

— Знаю, — сказал Филин. — Но он живой.

Лёхино лицо спокойное, обычное.

Нунан шагнул к нему.

— Лёха. Не надо.

— Я дойду, — сказал Филин. — Перевяжу. Вытащу на сухое. Двадцать метров.

— Мы не знаем, кто он, — сказал Нунан. — Не знаем, что у него. Может, у него позвоночник.

— Может, — сказал Филин.

Снял рюкзак. Достал аптечку.

— Лёха, — сказал Лещ.

По имени. Не по позывному.

Филин обвёл их глазами: Лёща, Нунана, Грома. Гром с автоматом в руках, лицо неподвижное.

— Я быстро, — сказал Филин.

* * *

Он пошёл.

Пошёл. Медленно, ступая точно, как учили. Как Лещ учил: каждый шаг по чистой траве, между проплешинами. Аптечка в левой руке, правая свободна для равновесия.

Нунан стоял и смотрел.

Пять метров. Филин прошёл первую проплешину, справа, в метре. Воздух над ней подрагивал. Детектор в кармане Нунана щёлкнул раз, другой. Холод шёл волной, слабой, но отчётливой. Как сквозняк из щели в декабре.

Десять метров. Филин обогнул вторую, слева, ближе. Шаг узкий, аккуратный. Нунан видел его спину: камуфляж, худые лопатки под тканью, рюкзака нет. Маленький. Лёха всегда был маленький.

Пятнадцать метров. Филин остановился. Обернулся, посмотрел на них. Не улыбнулся. Кивнул. Повернулся обратно и сделал ещё два шага.

Двадцать метров.

Присел рядом с раненым. Положил аптечку на землю. Перевернул человека на бок, аккуратно, придерживая голову. Расстегнул куртку. Под ней бурое, мокрое, больше, чем казалось снаружи.

— Дышит? — крикнул Нунан.

Филин не ответил. Руки работали, точные, привычные. Те самые руки, которые зашивали Нунану предплечье прошлым летом. Семь стежков. Не дрогнули.

Нунан смотрел. Лещ в шаге, блокнот в кармане, рука на обложке. Пальцы неподвижные. Гром справа, автомат, глаза на фланги.

— Лёш, — сказал Нунан. — Давай обратно. Перевязал — и обратно.

Филин не поднял головы. Бинт в руках. Наматывал плотно, аккуратно. Человек не двигался.

Минута.

Две.

Нунан потёр запястье. Покалывание в пальцах. Привычное. Утреннее. Должно пройти. Не проходило.

— Лёха, — сказал Лещ. Голос ровный. — Уходи оттуда.

— Сейчас, — сказал Филин. — Ещё минуту.

Поле. Белые проплешины. Одна, две, три, четыре — нет, пять. Он считал их пять минут назад. Было четыре.

— Лещ, — сказал Нунан.

— Вижу, — сказал Лещ.

Пятая проплешина между Филином и ними. Справа от прохода. Раньше там была трава, рыжая, обычная. Сейчас белая. Иней.

— Они двигаются, — сказал Лещ. Тихо, без интонации. Как «термическая» в первой ходке. Факт.

— Лёха! — крикнул Нунан. — Назад! Сейчас!

Филин поднял голову. Их лица через двадцать метров. Потом вниз, на раненого.

— Он не перевязан, — сказал Филин.

— Бросай его, — сказал Нунан. — Проход закрывается.

Филин повернул голову направо. Налево. Проплешины ближе. Расстояние между ними было полтора метра, стало метр. Может, меньше. Трава белела на глазах, не быстро, не рывком, а так, как седеют волосы: незаметно, пока не заметишь.

— Давай, — сказал Нунан. — Оставь его. Давай.

Филин посмотрел на раненого. Положил руку на грудь, проверить. Пауза.

— Дик, — сказал Филин. Спокойно. — Он не дышит.

Тишина.

— Не дышит, — повторил Филин. — Всё. Пока перевязывал.

Нунан не двигался. Пальцы онемели — все десять, разом, как по команде. Не от аномалии. Просто онемели.

— Тогда иди назад, — сказал Нунан. — Лёша. Иди.

Филин встал. Аптечку в карман, бинт в карман. Посмотрел на проход.

Прохода не было.

Белое слева и справа. Проплешины сомкнулись не до конца, но зазор сузился до полуметра, и он продолжал сужаться. Воздух дрожал по обе стороны, тихо потрескивая — мелко, сухо, как лопается тонкий лёд на луже. Холод шёл такой, что у Нунана заломило переносицу, в двадцати метрах. Сладкий привкус забил горло.

— Стой, — сказал Лещ. — Подожди. Давай подумаем.

Филин стоял. Смотрел на них — через двадцать метров, через белое поле, через холод.

Нунан видел его лицо. Он выглядел как Лёха.

— Есть проход? — крикнул Нунан. — Лёш, посмотри. Может, левее. Или назад — в камыш, через воду, обойти.

Филин повернулся. Назад, влево, вправо, медленно, как в ходке: оценить, взвесить, решить.

— Нет, — сказал Филин.

— Есть, — сказал Нунан. — Должен быть. Смотри лучше.

— Нет, Дик, — сказал Филин.

Нунан шагнул к полю. Гром положил ладонь на плечо, тяжёлую, неподвижную.

— Стой, — сказал Гром.

Два слова. Событие.

— Лёш, — сказал Нунан. Голос не дрогнул. Голос был нормальный. — Подожди. Они двигаются. Значит, двигаются обратно тоже. Подожди.

— Ладно, — сказал Филин. — Подожду.

Он сел. Рядом с мёртвым, на мокрую траву. Положил руки на колени. Глянул на них через поле.

— Тарас, — сказал Филин. — Тушёнка на себе — это хорошо. Ты молодец.

Гром не ответил. Стоял. Нунан подался вперёд — и вес Грома не пустил.

Нунан считал проплешины. Пять. Шесть. Семь, новая, справа, у самого камыша. Белое расползалось медленно, неостановимо.

Прошла минута. Две. Пять.

Проплешины не отступали. Зазор между ними сузился до ладони, потом исчез. Белое сомкнулось.

Филин сидел.

Холод дошёл до Нунана. Зонный. Тот, от которого зубы ноют и кожу стягивает, как обожжённую. Детектор трещал не переставая, Нунан выключил его. Бесполезно.

— Лёха, — сказал Нунан.

— Да, — сказал Филин.

— Мы здесь, — сказал Нунан.

— Знаю, — сказал Филин. — Идите. Не ждите.

— Нет, — сказал Нунан.

— Дик, — сказал Филин. — Идите.

Он ещё раз посмотрел на них. Через белое поле. Через холод. Потом опустил голову. Руки на коленях, спокойные, неподвижные.

Иней шёл от краёв поля к центру. Трава белела, камыш стеклянел, воздух сгущался в марево, белое на сером. Нунан видел, как иней добрался до ботинок Филина. До штанин. До рук на коленях.

Лёха не шевельнулся.

Иней поднимался — по рукам, по плечам, по затылку. Медленно. Как поднимается вода. Как засыпает снег.

Нунан стоял. Рот открыт, рот закрыт. Рука Грома на плече — единственное, что он чувствовал.

Мёртвый рядом с Филином покрылся белым первым — целиком, как статуя. Потом Филин.

Белое на сером. Двое рядом, одинаковые.

Нунан стоял и смотрел. Детектор молчал, выключен. Поле молчало. Ветер нёс холод и гниль.

* * *

Трое шли по тропе вдоль насыпи. Молча.

Нунан первым. Лещ за ним. Гром замыкал. Рюкзак Филина у Грома на плече.

Нунан открыл рот. Примерил что-то: фразу, слово, звук. Любой звук. Хоть какой-нибудь.

Закрыл.

Шёл.

Лещ шёл за ним ровно, мерно. Блокнот в кармане, рука на обложке. Пальцы неподвижные. Лицо спокойное. Спокойнее, чем должно быть. Спокойнее, чем час назад, чем утром, чем вчера. Как будто внутри что-то перестало дёргаться.

Гром шёл последним. Два рюкзака, свой и Лёхин. Лёхин лёгкий, почти пустой. Аптечка осталась на поле. Бинт в карманах, которые покрылись инеем.

У временной стоянки Гром снял оба рюкзака. Лёхин поставил к стене, к своему, аккуратно, лямками вверх.

Нунан сел на землю, спиной к бетонному блоку, и долго сидел так — без мыслей, без слов, чувствуя только холод бетона через куртку и покалывание в пальцах, которое не проходило. Достал сигарету из пачки с оторванным углом. Закурил. Руки не дрожали.

Шорох. Лещ сел, достал блокнот. Открыл. Карандашом — быстро, мелко — что-то черкнул. Закрыл. Убрал.

Бульканье фляги. Гром открутил крышку, отпил долго, не отрываясь. Водка. Закрутил. Поставил рядом.

Потом достал вторую флягу, Лёхину. Подержал. Открутил. Отпил. Закрутил. Поставил рядом с первой.

Обе фляги впритык, горлышко к горлышку.

Тишина. Ветер. Далёкий химический запах Янтаря.

Нунан курил. Дым уходил вверх ровно, без ветра. Сигарета догорела до фильтра. Прижёг пальцы — не заметил. Бросил.

Достал вторую. Закурил.

Хотел сказать: «Он погиб за труп.» И Нунан был прав, «он не наш». Самая бесполезная правда в мире.

Не сказал.

Хотел сказать хоть что-нибудь, глупое, неуместное. Как всегда. Как в первой ходке, когда стена оказалась горячей изнутри: «Центральное отопление работает.» Как после стаи: «Хоть бы дождь.» Что-нибудь. Что угодно. Любое слово, которое заполнит тишину и даст понять, что он живой, он тот, кого они знают.

Молчал.

Лещ сидел слева. Блокнот в кармане. Руки на коленях. Лицо ровное, гладкое. Как стена после штукатурки. Нунан глянул на него и отвёл глаза.

Гром сидел напротив. Фляга у ноги. Смотрел на огонь, которого не было, смотрел в точку перед собой, как смотрят в костёр, когда костёр есть. Когда нет, смотрят в землю.

Три рюкзака у стены. Три пары ботинок. Три человека.

Рюкзак Филина прислонён к громовскому, аккуратно, лямками вверх. Лёгкий, полупустой. Тот самый рюкзак, который Филин собирал утром, не торопясь, укладывая бинты поверх патронов, «чтобы сразу достать, если что».

Если что.

Нунан докурил вторую. Прижёг пальцы снова. На этот раз заметил. Маленький, розовый. Ерунда.

Лёхин спальник лежал в рюкзаке свёрнутый, как утром. Некому расстелить. Некому.

Вечером Нунан лёг на спину. Ботинки носками к выходу. Закрыл глаза. Ждал кошмара — как ждут боли после удара: знаешь, что будет, считаешь секунды.

Не снилось ничего.

Утром открыл глаза. Сел. Посмотрел направо — койка Филина. Не койка — место, где Филин расстилал спальник. Пустое.

Направо Лещ. Уже не спал, сидел, руки на коленях, глаза открыты. Блокнот закрыт.

Гром лежал на боку, лицом к стене. Две фляги рядом, одна пустая.

Нунан открыл рот.

Закрыл.

Встал. Левое колено хрустнуло. Собрал рюкзак. Затянул лямки.

Трое вышли на тропу. Молча.

Рюкзак Филина у Грома на плече. Лёгкий, почти пустой. Спальник внутри свёрнутый, ненужный.

Шли. Нунан первым. Лещ за ним. Гром замыкал. Между Лёщом и Громом пустое место.

У развилки на насыпь двое в камуфляже. Нашивки красно-чёрные. Долг. Стояли у обочины, автоматы стволами вниз.

Старший посмотрел на тройку. На рюкзак Филина у Грома на плече. На пустое место.

— Трое, — сказал он. Не спросил.

Нунан не остановился. Покачал головой на ходу.

— Если нужна крыша — знаете где, — сказал долговец в спину.

Лещ обернулся. Кивнул коротко, не останавливаясь.

Шли дальше.

Нунан бросил гайку. Упала нормально. Шагнул. Бросил ещё одну. Упала. Шагнул.

Бросок. Оценка. Шаг.

Бросок.

Шаг.