Наследники Пустоты (гет)

Последние недели каникул пролетели для Гарри словно в ускоренном темпе. Время превратилось в калейдоскоп из строгих уроков Андромеды, пыльных страниц Гримуаров и редких, но бесконечно ценных мгновений наедине с Джинни. В доме на площади Гриммо, 12, всегда было людно, но они научились находить пустые комнаты или укромные уголки в библиотеке, где могли просто поговорить или помолчать, держась за руки. Эти тихие вечера стали для Гарри тихой гаванью, позволяющей не сойти с ума от обилия новой информации.

Рон и Гермиона, напротив, пребывали в состоянии перманентной войны. Они спорили по любому поводу: от способа нарезки сушеных златоглазок до политических реформ Министерства. Однако Гарри, чьи глаза теперь были натренированы Андромедой замечать скрытые жесты и мимику, видел: за этими вспышками раздражения скрывалось желание остаться вдвоем. Словесные пикировки были их способом признания, своеобразным танцем, который позволял им соприкасаться, не нарушая при этом границ своей упрямой гордости.

С латынью у Гарри всё еще было туго. Древний язык казался ему нагромождением логических ловушек и тяжеловесных конструкций. Склонения существительных и спряжения глаголов путались, а произношение требовало такой четкости, к которой он не привык.

— Язык — это каркас магии, Гарри, — строго наставляла его Андромеда на последнем занятии. — Если ты не понимаешь структуры слова, ты никогда не сможешь по-настоящему подчинить себе стихийные заклинания Рода. В Хогвартсе сделай на латынь особый упор. И не забывай о геральдике и истории. Ты не просто ученик, ты — голос двух фамилий.

Они составили план на будущее: следующим летом Андромеда обещала начать обучение практическим обязанностям Регента в Визенгамоте. Гарри должен был посетить несколько заседаний в качестве официального зрителя, чтобы своими глазами увидеть, как принимаются законы, которые он когда-то будет обязан либо защищать, либо менять.

Первое сентября встретило их суетой платформы 9 и 3/4. Гул голосов, свист паровоза и густые облака пара создавали ту самую атмосферу предвкушения, которую Гарри так любил. Мистер и миссис Уизли тепло попрощались с ними. Молли долго обнимала Гарри, шепча на ухо, чтобы он был осторожен и не забывал хорошо питаться, а Артур крепко пожал ему руку, взглянув с нескрываемым уважением к его новому статусу. В этом рукопожатии было признание — мистер Уизли видел в нем уже не просто друга своего сына, а мужчину, вступающего в свои права.

Когда красная махина экспресса тронулась, друзья отправились на поиски свободного купе. Разместив чемоданы и клетки с совами, они с облегчением опустились на мягкие диваны. Вскоре к ним заглянули Невилл и Полумна Лавгуд.

— Привет! Можно к вам? — Невилл выглядел более уверенным, чем в прошлом году. Его плечи раздались, а палочка теперь была закреплена в специальной кобуре на предплечье.

— Конечно, заходите, — улыбнулся Гарри, жестом приглашая их присесть.

Разговор завязался сам собой. Невилл, бережно прижимая к себе горшок с Мимбулус Мимблетонией, начал рассказ о своем лете, и Гарри поразился, насколько серьезно изменилась жизнь его друга.

— Бабушка Августа решила, что хватит мне прятаться за её юбками, — серьезно произнес Невилл. — Она начала брать меня на заседания Визенгамота. Сначала я просто сидел в галерее для посетителей, в этом душном бархатном полумраке. Знаете, это... довольно странное зрелище. Старики в мантиях спорят часами о квотах на импорт драконьей кожи или о правах на земельные участки в Уэльсе. Но бабушка говорит, что наследнику Лонгботтомов пора знать, кто в стране по-настоящему заказывает музыку.

Невилл вздохнул, поглаживая кактус, который в ответ издал тихое мурлыканье.

— Оказывается, за скучными цифрами скрываются настоящие войны за влияние. Я видел, как Лорд Гринграс одним движением брови заставляет замолчать целую фракцию. Это пугает, но это и завораживает. А всё остальное время я провел в теплицах. Вывел новый подвид ядовитой тентакулы — она реагирует не на движение, а на тепло тела. Бабушка говорит, это хорошая охранная система для поместья.

Полумна, чьи глаза за огромными очками-спектропсами казались еще более отстраненными, мечтательно улыбнулась, когда подошла её очередь.

— А мы с папой были в экспедиции в Швеции. Мы искали морщерогого кизляка в лесах Даларны. Там очень холодные ночи и пахнет черникой и древними камнями. Мы построили ловушку из сахарных перьев и сушеной сливы-цеппелина, — она на мгновение замолчала, словно прислушиваясь к чему-то, слышимому только ей. — Кизляка мы не поймали, но видели очень странные следы — огромные, но почти невесомые. Папа уверен, что кизляки просто стали осторожнее. В мире слишком много тревоги, а магия этих существ очень чувствительна к страху. Кизляки уходят глубже в горы, когда чувствуют, что люди готовятся к войне. Но зато я нашла редкие лунные коренья — если их правильно высушить, они помогают видеть сны о будущем.

Гарри слушал их и понимал, что лето каждого из них было пропитано предчувствием перемен. Невилл погружался в суровую политику Родов, Полумна искала спасения в ускользающей магии природы, а он сам пытался стать тем, кем никогда не мечтал быть — Регентом.

— Магия действительно чувствует страх, — тихо добавил Гарри, вспомнив лекции Андромеды. — И она требует от нас выдержки.

Друзья разговаривали, читали книги и играли в карты, пока за окном мелькали зеленые холмы Шотландии. В купе царило редкое для последних времен чувство единства. Каждый из них понимал: этот учебный год будет не похож на предыдущие. Старые игры в школьную вражду отходили на второй план перед лицом надвигающейся тени.

Гарри посмотрел на Джинни, которая о чем-то весело спорила с Полумной, и почувствовал, как рука сама тянется к цепочке на шее, на которой висел регентский перстень. Он не был один. У него были друзья, у него была поддержка Рода, и у него была цель. Хогвартс ждал их, окутанный туманом и тайнами, и Гарри с нетерпением ждал встречи с замком, который снова должен был стать его домом и крепостью.

Когда экспресс, наконец, замер у перрона Хогсмида, и знакомые кареты доставили учеников к замку, Большой зал встретил их привычным теплом тысяч свечей. Однако за преподавательским столом царило необычное напряжение.

После того как Распределяющая шляпа закончила свою песню и первокурсники заняли свои места, Альбус Дамблдор поднялся со своего золоченого кресла. В зале мгновенно воцарилась такая тишина, что было слышно, как потрескивает пламя в каминах. Директор не улыбался. Его серебристая борода тускло мерцала, а взгляд был устремлен куда-то поверх голов учеников.

— Еще один год, — начал он, и его голос, усиленный магией, заполнил каждый уголок зала. — Но я был бы лжецом, если бы сказал вам, что этот год будет таким же, как прежние. Тьма, о которой мы долго шептали в тенях, теперь открыто шагает по Англии. Она не выбирает жертв по чистоте крови или по цвету факультетского галстука. Она пожирает надежду и сеет раздор.

Гарри почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он сидел, выпрямив спину, как учила Андромеда, стараясь сохранять маску беспристрастности, но слова директора проникали глубже, чем любые наставления по этикету.

— В такие времена, — продолжал Дамблдор, и в его голосе зазвучала сталь, — наше единственное оружие — это не палочки и не древние заклинания. Наше оружие — это единство. Хогвартс всегда был крепостью, но крепость крепка лишь тогда, когда те, кто внутри, стоят плечом к плечу. Если мы разделимся на «своих» и «чужих», если мы позволим старым обидам диктовать нам условия, мы падем поодиночке. Важность объединения сегодня — это вопрос не политики, а выживания.

Гарри ловил каждое слово. Он вспомнил лекции Андромеды о том, как Дамблдор манипулирует смыслами, как он выстраивает свою политическую линию. Но сейчас, глядя на высокого старика, который казался единственной преградой между ними и хаосом, Гарри чувствовал, что его щиты рушатся.

Дамблдор говорил о свете, который нужно нести внутри, о том, что каждый из присутствующих — это часть великой цепи. И Гарри проникался этой речью. В нем боролись два человека: расчетливый Регент, видящий в словах директора попытку снова сплотить всех под своим знаменем, и напуганный подросток, который просто хотел верить, что добро победит, если все будут вместе.

— Пусть этот замок станет для вас не просто школой, а символом того, что тьма не всесильна, пока горит хотя бы одна свеча верности друг другу, — закончил Дамблдор.

Зал взорвался аплодисментами, но они были какими-то приглушенными, серьезными. Гарри аплодировал вместе со всеми, чувствуя странный комок в горле.

— Сильная речь, — прошептала Гермиона, вытирая глаза.

— Да, — коротко ответил Гарри.

Он посмотрел на слизеринский стол. Там, среди прочих, сидел Драко Малфой. Он не аплодировал. Он сидел, опустив глаза в пустую тарелку, и его лицо было бледнее обычного. В этот момент Гарри понял: объединение, о котором говорил директор, будет самой сложной задачей в их жизни. Несмотря на весь аристократический лоск и знания о сквибах, внутри него всё еще жил гриффиндорец, который был готов поверить Дамблдору до конца.