Эхо Галлифрея (джен)

В палате клиники «Аль-Нур» было тихо. Доктор и Руби ушли — у них была своя битва, с Трикстером и Джейми. Анна осталась у постели Майка, сжимая его руку, вглядываясь в лицо, на котором иногда пробегала дрожь. Отис сидел в углу, насторожённый, чувствуя каждое изменение в ауре отца.

— Держись, — шептала Анна. — Мы здесь. Мы никуда не уйдём.

Но Майк был далеко. Он проваливался всё глубже, в слои памяти, которые никогда не были его — но теперь становились. Голоса прошлых жизней звали его, тянули в разные стороны, и он не мог сопротивляться.

Первым пришёл Гарольд Саксон.

--

Кабинет министров на Даунинг-стрит был восстановлен до зеркального блеска. Дорогое дерево, тяжёлые портьеры, портреты предшественников на стенах — всё кричало о власти, традиции и незыблемости. Члены правительства сидели за длинным столом, напряжённые, как струна. Они ждали своего премьер-министра.

Дверь распахнулась.

Гарольд Саксон вошёл с пачкой красных папок в руках, сияя улыбкой, которая могла бы растопить лёд, но вместо этого замораживала кровь.

— Великий день. Даунинг-стрит восстановлен, — провозгласил он, и его голос эхом разнёсся по комнате. — Кабинет министров на заседании. Пусть работа правительства начнётся!

С этими словами он с театральным размахом подкинул папки вверх. Красные скоросшиватели разлетелись по столу и с глухим стуком попадали на пол. Члены кабинета переглянулись с недоумением. Кто-то кашлянул. Кто-то нервно поправил галстук.

Саксон обвёл их взглядом, наслаждаясь замешательством.

— Ну же, улыбнитесь. Это же смешно, правда? Альберт? Смешно? — он сложил пальцы, показывая крошечное расстояние. — Нет? Хотя бы чуть-чуть?

Альберт, пожилой мужчина с лицом человека, привыкшего к бюрократии, а не к театру абсурда, осторожно откашлялся.

— Очень смешно, сэр, — произнёс он с натянутой вежливостью. — Но если мы могли бы перейти к делам, есть вопрос политики, которой у нас, собственно, очень мало...

— Нет, нет, нет, нет. Саксон замахал руками, останавливая его. — Прежде чем мы начнём всё это, я просто хочу сказать. Спасибо. Спасибо вам всем. Вы, уродливая толсторожая кучка вонючих, скулящих предателей.

В комнате повисла мёртвая тишина. Кто-то поперхнулся воздухом. Альберт побледнел, но сохранил остатки самообладания.

— Да, хорошо, очень смешно, но я...

— Нет, нет. Саксон резко оборвал его, и в его голосе впервые прозвучал металл. — Это не было смешно.

Он приблизился к столу, глядя на них с ледяным презрением.

— Понимаете, я выражаюсь предельно ясно. Это вот так. Он показал жест рукой, изображая прямую линию. — Не смешно — вот так. Другой жест, изображающий провал. — И сейчас я не вот такой, он скорчил первую гримасу — глупую, театральную, — я вот такой. Вторая гримаса была страшной: в ней не осталось ни капли человеческого.

— Потому что вы предатели. Да, вы!

Он обвёл их пальцем, тыча в каждого.

— Как только вы увидели, что голоса качнулись в мою сторону, вы бросили свои партии и запрыгнули в повозку Саксона. Так что. Вот ваша награда.

Он достал из-за спины респиратор и надел его на лицо. Резина глухо хлопнула, прилегая к коже. Члены кабинета смотрели на него с растущим ужасом.

Альберт, собрав последние крохи мужества, спросил дрожащим голосом:

— Простите, господин премьер-министр, вы не против, если я спрошу, что это?

Саксон ответил сквозь респиратор, голос его звучал приглушённо, механически:

— Противогаз.

— Простите?

Он приподнял респиратор, чтобы его было лучше слышно, но в глазах плясали бесенята.

— Это противогаз.

— Да, но зачем вы его надели?

Саксон снова надел респиратор и ответил с деланым терпением:

— О, из-за газа.

— Простите?

Он раздражённо приподнял маску:

— Из-за газа.

— Какого газа?

Саксон посмотрел на него долгим, страшным взглядом. Потом снова надел респиратор и тихо, почти ласково произнёс:

— Этого газа.

Воздух в комнате дрогнул. Из невидимых распылителей под потолком повалил лёгкий, едва заметный туман. Члены кабинета закашлялись, схватились за горла, начали задыхаться. Кто-то упал со стула, кто-то пытался ползти к двери. Крики, хрипы, звон опрокинутых стаканов с водой.

Саксон стоял посреди этого ада, спокойный, как статуя. Он наблюдал. Наслаждался.

Альберт, задыхаясь, прохрипел:

— Вы безумец.

Саксон медленно поднял руку и показал ему большой палец вверх. Потом второй. Два больших пальца, торжествующих, как финальный аккорд.

И вдруг, когда последний член кабинета затих, Саксон начал отбивать ритм. Пальцами по столу. Чётко, размеренно, неумолимо.

Тук-тук-тук-тук. Тук-тук-тук-тук.

Четыре удара. Снова и снова. Его личный пульс. Его навязчивая идея. Барабанная дробь, звучавшая в его голове всю жизнь, теперь отдавалась эхом в мёртвой тишине кабинета.

Он закрыл глаза и улыбнулся. Наконец-то тишина. Наконец-то покой.

Но ритм не стихал. Он бился в его висках, в кончиках пальцев, в самой сердцевине существа.

Тук-тук-тук-тук.

--

— Майк!

Голос Анны прорвался сквозь тьму. Тонкий, далёкий, но такой знакомый. Такой тёплый.

— Майк, ты мне нужен. Дети тебя ждут. Океан ждёт. Вернись.

Внутри сознания, в самом центре бури, Гарольд Саксон на миг замер. Ритм сбился.

Тук-тук-тук... пауза... тук?

Кто-то звал его. Не его — Гарольда. А того, другим именем. Тем, которое он н носил теперь.

Майк.

Майк Шинода.

— Анна, — прошептали его губы в палате. — Я... я помню... ты...

Анна прильнула к нему, сжимая его руку.

— Я здесь. Я всегда здесь. Не отпускай.

Ритм в голове стих. Ненадолго. Но этого хватило, чтобы сделать вдох.

Впереди были ещё воспоминания. Мисси. Шпион. Распутин. Люмиат. Каждая инкарнация ждала своего часа, чтобы напомнить ему, кем он был.

Но теперь он знал: якорь держит.

И битва за душу Майка Шиноды продолжалась.

Воспоминания накатывали волнами, не спрашивая разрешения. Гарольд Саксон растаял в дыму своего кабинета, оставив после себя только ритм — четыре удара, пульсирующие где-то в затылке. Майк проваливался дальше, сквозь слои времени, и навстречу ему из темноты выступала другая фигура. Женская. Элегантная. Опасная.

Мисси.

--

Холодный свет института 3W резал глаза. Стерильные стены, белые полы, и огромная голограмма с надписью, которая пульсировала в такт дыханию скрытой где-то вентиляции. Доктор и Клара стояли перед ней, вглядываясь в буквы, которые складывались в слова, слова — в насмешку.

Голос, прозвучавший из ниоткуда, был бархатным, с хитринкой, с обещанием чего-то нехорошего:

— «3W. Смерть — это не конец. Но мы можем вам с этим помочь. С тех пор как 3W столкнулась с правдой об околосмертных переживаниях, мы усердно работаем над тем, чтобы найти лучшую жизнь для усопших. В 3W загробная жизнь означает — посмертную заботу».

Доктор слушал, и чем дольше слушал, тем сильнее хмурился. Когда голос стих, он повернулся к Кларе:

— Очень... — он сделал паузу, подбирая слово. — Зачем прокрутка и голос? Это так сложно?

— Что сложно? — не поняла Клара.

— Читать все эти слова задом наперёд? — он усмехнулся своей проницательности.

Клара посмотрела на голограмму, потом на него. Она не понимала, о чём он. Но Доктор уже чувствовал — за этой картинкой кто-то есть. Кто-то, кто ждал их.

— Давай, — позвал он в пустоту. — Мы проделали долгий путь.

Голограмма дрогнула и растворилась, как утренний туман. Из-за неё, цокая каблуками по стерильному полу, вышла женщина. Элегантное платье, идеальная укладка, улыбка, в которой было столько яда и шарма, что можно было отравить армию и влюбить в себя другую.

Она остановилась перед ними, окинула оценивающим взглядом и произнесла:

— Здравствуйте. Надеюсь, у вас всё хорошо. Чем я могу помочь с вашей смертью?

Доктор замялся. Он явно не ожидал такого приёма.

— Ну, э-э-э... Не так сразу, — пробормотал он. — Мы просто... мы просто...

— Просматриваем, — подсказала Клара с лёгкой усмешкой.

— Да, да, просматриваем, — подхватил Доктор.

Женщина улыбнулась шире. Эта улыбка не предвещала ничего хорошего.

— Пожалуйста, не торопитесь. В 3W у вас всегда есть вся оставшаяся жизнь.

— О, хорошо, — Доктор пытался сохранить лицо. — Это хорошо знать. Правда ведь, Клара?

— Да, отлично, — отозвалась Клара, хотя её взгляд говорил об обратном.

— И что именно такое 3W? — спросил Доктор, возвращаясь к делу.

Женщина изобразила лёгкое сожаление:

— Прошу прощения. Вы, очевидно, не получили приветственный пакет 3W.

— Ну, это просто неожиданно... — начал Доктор.

Она не дала ему договорить.

В одно движение она оказалась рядом, прижала его к стене и впилась в его губы поцелуем. Долгим, глубоким, совершенно неуместным. Доктор дёрнулся, попытался вырваться, но она держала крепко. Клара застыла в ступоре, не зная, вмешиваться или сделать вид, что это часть экскурсии.

Прошла минута. Наконец женщина оторвалась от него и трижды чмокнула в нос — по-свойски, будто ничего особенного не произошло.

— Добро пожаловать в институт 3W, — объявила она.

Доктор пытался отдышаться. Его лицо выражало смесь шока, смущения и профессионального интереса.

— Клара... — выдохнул он. — Это уже закончилось?

— Думаю, да, — ответила Клара, едва сдерживая смех.

Женщина повернулась к ней:

— Вы тоже не получили официальный приветственный пакет.

Клара отшатнулась, выставив руки в защитном жесте:

— О, я в порядке, спасибо, не надо!

— Кто вы? — спросил Доктор, всё ещё приходя в себя.

Женщина выпрямилась, приняла театральную позу и произнесла с пафосом:

— Я — Мисси. Мобильная Интеллектуальная Система-Интерфейс. Многофункциональна, интерактивна, приветственный-дроид, помогаю вам помочь мне помочь вам.

Доктор потёр губы, словно проверяя, на месте ли они ещё.

— Вы... очень реалистичны, — выдавил он.

— Язык? — с хитринкой спросила Клара.

— Заткнись, — буркнул Доктор.

Мисси продолжила с той же деловитой любезностью:

— Я полностью запрограммирована нормами социального взаимодействия, соответствующими разным посетителям. Пожалуйста, укажите, хотите ли вы, чтобы я изменила настройки интимности.

Доктор ухватился за это, как за спасательный круг:

— О да, пожалуйста. Сделайте это. Прямо сейчас.

— Может, просто убавьте, да, — добавила Клара.

Доктор попытался взять инициативу в свои руки:

— Мне нужно поговорить с тем, кто здесь главный.

— Я главная, — парировала Мисси.

— Ну, кто главный над тобой?

— Я главная над собой.

Доктор начинал раздражаться:

— Ну, кто тебя чинит? Кто... кто... кто тебя обслуживает?

Мисси улыбнулась той особенной улыбкой, которая могла означать всё что угодно:

— Я запрограммирована на самовосстановление. Меня обслуживает моё сердце.

Она взяла руку Доктора и положила себе на грудь. Клара наблюдала за этим с растущим недоумением, но молчала.

— Всё в порядке? — спросила она на всякий случай.

— Кто обслуживает твоё сердце? — спросил Доктор, не убирая руки.

Мисси посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде мелькнуло что-то... настоящее? Тёплое? Почти человеческое?

— Моё сердце обслуживает Доктор.

Доктор замер.

— Доктор Кто?

Но Мисси уже отвернулась и позвала в пустоту коридора:

— Доктор Чанг!

--

В палате клиники «Аль-Нур» Майк снова дёрнулся. Анна почувствовала, как его пальцы сжались сильнее, и на лбу выступила испарина.

— Майк? Ты здесь? — прошептала она.

В глубине его сознания, в том месте, где встречались все его прошлые жизни, Мисси повернулась к нему — к своей инкарнации, запертой в теле рок-музыканта, окружённой любовью и покоем, которых она сама никогда не знала.

— О, дорогой, — прошептала она, и в её голосе не было насмешки — только усталость и странная, почти материнская нежность. — Мы ещё не закончили. Там, впереди, нас ждут и другие. Шпион. Распутин. Люмиат. Но сначала... давай вспомним, как я целовала этого старого ворчуна. Это было весело, правда?

Она улыбнулась — той самой улыбкой, которая могла быть и угрозой, и обещанием.

— Держись, Майк. Ты сильнее, чем думаешь. Ты — это не только мы. Ты — это ещё и они. Анна. Дети. Музыка. Океан. Держись за это. А мы... мы просто эхо. Которое однажды стихнет.

Мисси растаяла, уступая место следующей тени. Но в тот момент, когда она исчезала, Майк почувствовал странное тепло — не от неё, а откуда-то сверху, оттуда, где в реальном мире Анна сжимала его руку и шептала его имя.

Ритм в голове сбился. Стало легче. Хотя бы на миг.

Воспоминание текло дальше, не спрашивая разрешения. Мисси ещё не растаяла, она вела Доктора сквозь лабиринт собственной игры, и Майк смотрел на это её глазами — чувствуя каждую эмоцию, каждую насмешку, каждую странную, почти нежную нотку в её голосе, обращённом к тому, кого она когда-то ненавидела, а теперь... теперь сама не знала, что чувствовала.

--

Они вышли из здания 3W, и холодный стерильный свет сменился серым лондонским небом. Мисси шла впереди, цокая каблуками по тротуару, совершенно спокойная, будто ничего необычного не происходило. Доктор следовал за ней, всё ещё пытаясь осмыслить увиденное внутри.

Мисси обернулась, на губах играла та самая опасная улыбка:

— Неужели ты не понял, где находишься?

Доктор не успел ответить. Из-за угла, с механическим гулом, показались они. Киберлюди. Несколько фигур в знакомых до ужаса доспехах, которые не могли здесь находиться, не должны были, но — шли прямо по лондонской улице, равнодушные к прохожим.

Доктор замер на мгновение, а потом закричал. Громко, во весь голос, отчаянно, пытаясь разогнать людей с улицы, предупредить, спасти:

— БЕГИТЕ! ПРОЧЬ С УЛИЦЫ! ВСЕМ НЕМЕДЛЕННО УЙТИ!

Люди оглядывались, кто-то ускорял шаг, кто-то, наоборот, замирал, пытаясь понять, что происходит. Хаос нарастал.

Мисси невозмутимо опустилась на ступеньки здания, достала телефон и, глядя на экран, произнесла с деланым сочувствием:

— Простите, ещё один крикливый шотландец на улице. Понятия не имела, что сегодня тут матч.

Доктор продолжал кричать, размахивая руками, пытаясь охватить взглядом всю улицу сразу. Люди начинали паниковать.

Мисси, не поднимая головы от телефона, бросила лениво:

— Хватит орать, дорогой. Хватит суетиться. Уже поздно.

Она подняла на него глаза, и в них не было иронии — только спокойная, жуткая констатация факта.

— Все могилы планеты Земля сейчас начнут рожать.

Доктор замер. Его крик оборвался на полуслове. Он смотрел на неё, пытаясь осмыслить услышанное.

— Знаешь, в чём стратегическая слабость человеческой расы? — продолжила Мисси, наслаждаясь его замешательством. — Мёртвые превосходят живых числом.

Доктор подошёл ближе. В его глазах был вопрос, который он боялся задать, но должен был.

— Кто ты?

Мисси улыбнулась — той самой улыбкой, которая могла означать всё что угодно.

— О, ты знаешь, кто я.

Она поднялась со ступенек, отряхнула платье и посмотрела ему прямо в глаза.

— Я — Мисси.

— Кто такая Мисси? — Доктор всё ещё не понимал. Или не хотел понимать.

Мисси вздохнула с притворным терпением:

— О, пожалуйста, постарайся не отставать. Сокращённо от Мистресс.

Она сделала паузу, давая ему осознать. Потом улыбнулась шире, и в этой улыбке было всё: вызов, насмешка, боль и странная, почти нежная привязанность.

— Ну не могла же я вечно называть себя Мастером, правда?

За её спиной киберлюди продолжали свой неумолимый марш. Лондон застыл в предчувствии катастрофы. А Доктор смотрел на неё и видел в этом лице того, кого знал тысячу лет, и одновременно — совершенно чужого человека.

--

Воспоминание оборвалось так же резко, как и началось. Мисси растаяла, оставив после себя только эхо её голоса: «Сокращённо от Мистресс...»

Майк чувствовал, как это эхо отдаётся в его груди, смешиваясь с ритмом — четырьмя ударами, которые никогда не стихали полностью. Но теперь к ним примешивалось что-то ещё. Тёплое. Живое.

Где-то там, в реальности, Анна сжимала его руку.

Воспоминание текло дальше. Мисси вела свою игру, и Майк смотрел на это её глазами — чувствуя каждую эмоцию, каждую насмешку, каждое мгновение ледяного одиночества, скрытое за улыбкой.

--

Самолёт UNIT разрезал серое небо, холодный и стерильный, как операционная. Металлические панели, тусклый свет, гул двигателей — всё здесь было подчинено функциональности, ничего лишнего, никакого намёка на уют. Мисси сидела в кресле, прикованная наручниками, но выглядела так, будто это она здесь главная. Нога, закинутая на ногу, идеальная осанка, взгляд, полный ледяного превосходства. Наручники на её запястьях казались нелепым аксессуаром — она носила их с таким же изяществом, как другие носят бриллианты.

За пультом, спиной к ней, стояла женщина. Осгуд. Одна из лучших в UNIT. Она не оборачивалась, делала вид, что полностью поглощена приборами, но Мисси чувствовала её напряжение. Оно висело в воздухе, как запах озона перед грозой.

Мисси изучала её долгим, оценивающим взглядом. Идеально прямая спина. Руки, уверенно лежащие на панелях. Дыхание — ровное, но чуть-чуть, на долю секунды, сбивающееся каждый раз, когда Мисси шевелилась. Профессионал. Но профессионалы — самые интересные. Они дольше держатся, но падают эффектнее.

На губах Мисси заиграла улыбка — та самая, опасная, предвещающая что-то нехорошее. Она откинула голову на спинку кресла, глядя в металлический потолок, и запела. Громко, фальшиво, с явным удовольствием, растягивая слова, как леденец:

— Эй, Мисси, ты так хороша, так хороша, ты сводишь с ума... Эй, Мисси!

Голос эхом разнёсся по салону, отражаясь от металлических стен. Осгуд не шелохнулась. Её пальцы продолжали бегать по панелям, лицо оставалось невозмутимым. Но Мисси видела больше, чем казалось. Она видела, как дрогнул мускул на скуле. Как на секунду замерли пальцы над кнопкой. Как женщина за пультом сделала крошечный, незаметный вдох, чтобы сохранить самообладание.

Мисси улыбнулась шире и запела громче, вкладывая в каждое слово всю свою издевательскую нежность:

— Эй, Мисси!

Она наслаждалась этим моментом. Игрой в кошки-мышки, где мышь даже не подозревает, что кошка уже выбрала, когда прыгнуть. Тишина в салоне стала густой, почти осязаемой. Только гул двигателей и эхо её собственного голоса, всё ещё вибрирующее в воздухе.

Мисси посмотрела на свои наручники, потом снова на спину Осгуд. И тихо, почти про себя, пропела последнюю строчку:

— Ты сводишь с ума...

В её глазах не было веселья. Там был расчёт. Холодный, точный, безжалостный. Она присматривалась к этой женщине. Запоминала каждую деталь — как стоит, как дышит, как напрягаются плечи, когда Мисси открывает рот. Потому что Мисси никогда ничего не делала просто так. Каждый жест, каждая песня, каждая улыбка — всё было частью большой игры.

А Осгуд... Осгуд даже не подозревала, что её судьба уже решена. Что через несколько дней она скажет что-то «приятное». Что её тело упадёт на пол этого же самолёта, и Мисси перешагнёт через него, даже не оглянувшись.

Но пока — только гул двигателей, холодный свет и песенка, застрявшая в металлических стенах.

— Эй, Мисси…

Воспоминание текло дальше. Мисси вела свою игру даже перед лицом неминуемой гибели. Майк смотрел на это её глазами — чувствуя, как даже в момент, когда далеки наводили на неё орудия, в ней не было страха. Была только ярость, театральность и странное, почти обречённое достоинство.

--

Зал на базе далеков был огромен, холоден и чужд всему живому. Металлические панели, тусклый свет, и ряды ненависти, выстроившиеся в идеальный строй. Далеки. Десятки далеков. Их глазки-щупальца смотрели на вошедших с холодным расчётом убийц.

Клара замерла, увидев в центре зала знакомый синий корпус.

— ТАРДИС, — выдохнула она. — Как она сюда попала?

Один из далеков, ближайший, ответил механическим, лишённым эмоций голосом:

— Она была реквизирована.

Клара шагнула вперёд, закрывая собой корабль, будто это могло помочь.

— Да? Ну что ж, если вы пытаетесь внутрь проникнуть — у вас не выйдет. Ничто не может войти в ТАРДИС.

Далек не шелохнулся. Его голос стал ещё холоднее:

— Войти в ТАРДИС не планируется. ТАРДИС будет уничтожена.

Клара усмехнулась, но в её усмешке не было уверенности — только отчаянная бравада.

— Что ж, удачи. Потому что она не уничтожаема.

Тишина. Далеки молчали, но в этом молчании чувствовалась угроза. И тогда вперёд выступила Мисси. Она шла медленно, с королевской грацией, будто не в логове врагов находилась, а на светском рауте. Остановилась, окинула взглядом ряды далеков и перевела его на Клару.

— Это Доктор тебе сказал? — спросила она с лёгкой насмешкой. — Потому что никогда не стоит верить мужчине, когда речь заходит о транспортном средстве.

Она повернулась к далекам, вскинула руки, привлекая внимание. Голос её зазвенел, наполняясь театральной мощью:

— Далеки! Внимание!

Она сделала паузу, наслаждаясь моментом.

— Вы знаете, что это такое? Эта штука, которую вы собираетесь уничтожить. Я скажу вам. Это — собачьи причиндалы.

Клара дёрнулась, но Мисси не обратила на неё внимания.

— И вы знаете о них всё, не так ли? — продолжала она, и в её голосе звучала ядовитая ирония. — Но это — ТАРДИС. С этим вы можете отправиться куда угодно, сделать что угодно, убить кого угодно. С этим далеки могут стать могущественнее, чем когда-либо прежде.

Она шагнула ближе к ним, раскинув руки в приглашающем жесте.

— Вам нужно всего лишь одно! Я! Вам нужна я! Повелительница Времени, которая покажет вам, как это работает.

Её голос зазвучал тише, но от этого не менее пронзительно:

— С этим и со мной всё может быть вашим. И вы сможете сжечь всё это дотла. Навеки вечные. Во веки веков.

Она опустила руки и посмотрела на далеков с вызовом.

— Или вы предпочтёте убить меня?

На мгновение в зале повисла тишина. Тишина, в которой чувствовалось, как далеки просчитывают варианты, взвешивают предложение, анализируют.

Первый далек, тот, что говорил раньше, произнёс:

— Максимальное уничтожение.

Второй подхватил, и его голос эхом разнёсся по залу:

— Уничтожить!

Залп. Ослепительная вспышка. Мисси даже не дёрнулась. Она стояла, глядя на далеков с презрением, и когда энергия ударила в неё, она просто... растворилась. Исчезла, оставив после себя только лёгкое эхо — то ли смеха, то ли вздоха.

Клара осталась одна. Одна перед рядами далеков, одна перед своей судьбой.

Но в тот момент, когда Мисси исчезала, в её глазах, обращённых к Кларе, мелькнуло что-то... почти человеческое. Не сожаление. Не страх. Что-то другое. Может быть, надежда.

--

Воспоминание оборвалось. Мисси растаяла, оставив после себя только эхо её голоса: «Или вы предпочтёте убить меня?»

Майк чувствовал, как этот вопрос отдаётся в его груди, смешиваясь с ритмом — четырьмя ударами, которые никогда не стихали полностью. Но теперь к ним примешивалось что-то ещё. Тёплое. Живое.

Где-то там, в реальности, Анна сжимала его руку.

Воспоминания схлынули, оставив после себя только гулкую пустоту. Майк стоял посреди собственного сознания — тёмного, бескрайнего пространства, где, как звёзды в ночном небе, мерцали обрывки чужих жизней. Гарольд Саксон и Мисси возникли перед ним не как отдельные личности, а как две стороны одной монеты. Два лица одного существа, которым он когда-то был.

Майк смотрел на них и чувствовал то, чего не ожидал. Не страх. Не ненависть. Не отвращение. Только холодную, звенящую ярость.

— Ну что? — голос Гарольда был привычно ядовитым, но в нём чувствовалось что-то новое. Любопытство? — Насмотрелся?

— Дорогой, он явно под впечатлением, — Мисси поправила воображаемое платье и улыбнулась той самой улыбкой. — Такое не каждый день увидишь.

Майк молчал. Он смотрел на них — на человека, который травил газом собственное правительство и отбивал ритм по мёртвому столу. На женщину, которая целовала Доктора, пела песенки в самолёте UNIT и с вызовом смотрела в дула далеков, зная, что сейчас её убьют.

— Вы... — начал он, и голос его прозвучал хрипло, но твёрдо. — Вы были мной.

— Мы и есть ты, — поправил Гарольд. — Часть тебя. Самая интересная часть.

— Самая весёлая, — добавила Мисси.

Майк покачал головой. Медленно, тяжело, как человек, который принял решение.

— Нет. Вы были мной. А теперь я — это я. Майк Шинода. И знаете что? Если вы думаете, что я буду по вам плакать или бояться — вы ошибаетесь.

Он шагнул вперёд, и в этом шаге не было страха. Только уверенность.

— Я знаю, что вы сделали. Гарольд — ты газом травил людей и радовался, как ребёнок. Мисси — ты целовала Доктора, предавала его, умирала за него и снова предавала. Вы причинили столько боли, что не сосчитать. И знаете что? Это не моя боль.

Гарольд усмехнулся, но в усмешке не было уверенности.

— Ах, какой гордый. И что ты сделаешь? Будешь печь своё дурацкое печенье?

Майк посмотрел на него так, что Гарольд попятился.

— За мою семью — пасть порву. За Анну, за Отиса, за Джо Джо и Аббе — глотку перегрызу. Понял? Это мои. И если ты, или ты, — он перевёл взгляд на Мисси, — думаете, что я позволю вам вмешиваться в мою жизнь — вы здорово ошиблись.

— О, какой агрессивный, — Мисси изобразила восхищение, но в её глазах мелькнуло что-то странное. Уважение? — Мне почти нравится.

— Мне не нужно твоё одобрение, — отрезал Майк. — Мне нужно, чтобы вы поняли. Я не вы. Я никогда не буду вами. У меня есть то, чего у вас никогда не было.

Он сделал паузу, и его голос дрогнул — но не от страха, а от чувства, которое они, кажется, никогда не испытывали.

— Я играю музыку. Не для власти, не для хаоса. Для людей. Я видел, как мои песни вытаскивали людей из депрессии. Я видел, как фанаты плакали на концертах, потому что чувствовали, что они не одни. Я видел, как парень в первом ряду орал "In The End" так, будто от этого зависела его жизнь. И знаете что? Для него так и было.

Он перевёл дыхание.

— А после того, как Честер ушёл... я думал, всё кончено. Думал, что никогда не смогу играть эту музыку снова. А потом появились Эмили и Колин. И мы начали заново. И знаете, что самое смешное? Это работает. Люди снова плачут на концертах. Но теперь — потому что чувствуют надежду.

Тишина. Гарольд смотрел в сторону, его лицо было непроницаемо.

Мисси молчала, и в её молчании чувствовалось что-то странное. Не насмешка. Не презрение. Что-то другое.

И тогда из темноты выступила Люмиат.

Она была светлой, почти прозрачной, и в её глазах стояли слёзы.

— Он прав, — тихо сказала она. — Вы оба это знаете.

Она повернулась к Мисси, и в её голосе не было упрёка — только печаль.

— Мисси... ты же помнишь. Тот корабль. Тот, что летел с планеты Мондас. Киберлюди. Доктор. Ты встала на его сторону. Ты выбрала быть лучше. Ты убила своё прошлое «я», чтобы дать ему шанс. Ты мечтала об этом — быть хорошей. Помнишь?

Мисси замерла. Впервые за всё время её идеальная маска дрогнула. В глазах мелькнуло что-то... боль? Сожаление? Она открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле.

— *Я... — начала она и осеклась.

Гарольд смотрел на неё с недоумением.

— Что она несёт? Ты никогда не была хорошей. Мы никогда не были хорошими.

Но Мисси молчала. Она смотрела в пустоту перед собой, и в её взгляде было столько всего, что Майк на миг почувствовал... жалость.

Люмиат подошла к Майку и положила руку ему на плечо.

— Ты справишься, — прошептала она. — Ты сильнее, чем думаешь. А они... они просто эхо. Которое однажды стихнет.

Майк кивнул. Он чувствовал, как темнота вокруг начинает сгущаться, готовясь принять следующее воспоминание. Шпион ждал своего часа.

Мисси всё ещё молчала, не в силах ответить на вопрос, который разбудил в ней то, что она так долго прятала.

Гарольд растворился первым — молча, не прощаясь.

Мисси задержалась. Она посмотрела на Майка долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевела его на Люмиат.

— Ты... — прошептала она. — Ты напомнила мне то, что я пыталась забыть.

— Знаю, — тихо ответила Люмиат. — Но иногда забывать — не выход.

Мисси кивнула — чуть заметно, почти неслышно — и растаяла в темноте.

Майк остался один. Рядом с ним — Люмиат, светлая и тёплая.

— Дальше будет тяжелее, — сказала она. — Шпион. Он... он другой. Он не простит тебе твоей слабости. Но ты справишься.

Майк глубоко вздохнул.

— Я знаю. У меня есть ради чего возвращаться.

Тьма сгустилась, и из неё выступила новая фигура. Шпион. Элегантный, опасный, с улыбкой, за которой пряталась тысячелетняя ярость. Майк смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается что-то... знакомое. Та же холодная расчётливость, та же жажда контроля. Но теперь он знал, как с этим бороться.

--

Выставочный зал в Лондоне 1834 года был полон чудес — механические диковинки, изобретения, парящие в воздухе идеи будущего. Ада Лавлейс только что вытащила Доктора из измерения касаавинов, и они оказались в самой гуще этой технической феерии. Люди в сюртуках и кринолинах разглядывали экспонаты, не подозревая, что за ними наблюдают.

А потом появился ОН.

Мастер ворвался в зал как хозяин положения — костюм XIX века, цилиндр на голове, и в руке — небольшое устройство, от которого исходило явное зло. Он поднял его над собой, привлекая внимание.

— Дамы и господа! — провозгласил он с театральным пафосом. — *Вот оно! Невидимое уменьшающее устройство!*

Он обвёл взглядом зал, остановился на группе женщин и улыбнулся той самой улыбкой — хищной, опасной, предвкушающей.

— Хотите стать меньше, леди? Можете!

Щелчок. Устройство сработало, и группа людей перед ним — включая пару, стоящую ближе всех — уменьшилась до размеров мышей. Их писклявые крики потонули в общем хаосе.

— Кто следующий? — Мастер обернулся, выбирая новую жертву. — Вы, сэр!

Ещё щелчок. Ещё одна группа исчезла в миниатюре. Он подошёл к уменьшенной паре, взял их в руку, рассматривая с умилением, от которого стыла кровь.

— Ах, счастливая парочка.

Доктор, наблюдавшая за этим с растущим ужасом, шепнула Аде:

— Уходи. Немедленно.

Но Ада не двинулась с места. Она смотрела во все глаза, запоминая каждую деталь. Женщина, которая станет первым программистом в истории, не могла пропустить такое.

Мастер между тем выпрямился и рявкнул на весь зал:

— РУКИ НА ГОЛОВЫ!

Голос его эхом разнёсся под высокими сводами. Люди, парализованные страхом, медленно подчинялись. Он обошёл их, как хищник обходит стадо.

— РУКИ НА ГОЛОВЫ! — повторил он, теперь почти с рыком, и в этом звуке было что-то звериное, нечеловеческое.

Доктор шагнула вперёд.

—Отпусти их, и я твоя.

Мастер даже не повернулся. Только усмехнулся:

— Ты и так моя.

Он продолжал обход. Одна из заложниц дрогнула, пошевелилась. Мастер замер.

— Ты только что шевельнулась?

— Н-нет... — пролепетала женщина.

— О. Моя ошибка. Простите. Простите.

Он направил на неё уменьшитель. Ещё щелчок. Женщина исчезла.

Мастер повернулся к Доктору, и в его глазах горел тот самый огонь — безумный, торжествующий, абсолютно уверенный в своей правоте.

— Когда я убиваю их, Доктор, у меня вот здесь, — он прижал руку к груди, —возникает маленький зуд. Прямо здесь, в сердце. Это как... как мне описать? Это как... знать, что я на своём месте. Делаю то, для чего был создан.

Доктор смотрела на него с холодной яростью.

— Чего ты хочешь?

— На колени.

Тишина. Мастер наслаждался моментом.

— На колени, — повторил он. — Или они умрут.

Доктор медленно, с достоинством, которое не могла сломить никакая угроза, опустилась на колени. Это не было поражением. Это было одолжение. Временная уступка.

— Назови меня по имени.

— Мастер,— бросила Доктор, не скрывая презрения.

— Прости, не расслышал?

— МАСТЕР!

— Не слышу, дорогая.

— Мастер.

Мастер присел рядом с ней, чтобы его лицо оказалось напротив её лица. Глаза в глаза. Безумие против решимости.

— Когда я устраиваю твою смерть, я ожидаю, что ты останешься мертва, — прошипел он. — Как ты сбежала? Как ты вообще здесь оказалась?

И тут Доктор поняла. Поняла то, что давало ей преимущество. Она усмехнулась.

— Ты не знаешь? Ты не контролируешь этих существ. Держу пари, ты даже не знаешь, кто они такие.

Мастер дёрнулся, но быстро взял себя в руки.

— Они называются касаавины, — отрезал он. — И у нас общие интересы.

— Ты, Бартон и раса, которую ты едва знаешь? — Доктор покачала головой. — Шаткий союз. Вы друг другу доверяете?

— О, абсолютно, — улыбнулся Мастер. — Кстати, у меня новости с родины...

Ада, всё это время стоявшая в стороне, схватила одно из изобретений — паровой пулемёт, явно не предназначенный для женских рук, — и навела его на Мастера.

— Ложись, Доктор!

Выстрел. Но Мастер увернулся. Пули просвистели мимо, разнося экспонаты.

— БЕГОМ! — крикнула Ада, и они бросились прочь, оставив Мастера в облаке пара и разрушений.

--

Воспоминание схлынуло, и Майк остался стоять перед Шпионом. Тот смотрел на него с вызовом — всё такой же элегантный, опасный, уверенный в своём превосходстве.

— Ну что, насмотрелся? — усмехнулся Шпион. — *Впечатляет, правда? Я умею делать шоу.

Майк молчал. Он смотрел на эту фигуру в костюме XIX века, на это лицо, искажённое вечной жаждой власти и признания.

— Знаешь, что я думаю? — наконец произнёс он. — Ты похож на актёра, который играет перед пустым залом. Выходишь на сцену, кричишь, жестикулируешь, убиваешь направо и налево — а в зале никого. Ни зрителей, ни аплодисментов. Только ты и твоё отражение в зеркале.

Шпион дёрнулся, будто от пощёчины.

— Что ты несёшь?

— Ты носишь этот костюм, эту маску, эту улыбку — а под ними ничего нет. Только пустота. И страх. Страх, что кто-то заглянет за кулисы и увидит, что никакого спектакля нет. Есть только ты, один на один со своей яростью.

— ЗАТКНИСЬ!

— Я знаю этот страх, — продолжал Майк. — Я тоже боялся, что однажды всё рухнет. Что люди увидят, кто я на самом деле. Но знаешь, в чём разница? У меня есть те, кто видит меня настоящего — и остаётся. Анна. Дети. Друзья. А у тебя... у тебя только касаавины, которые исчезнут, как только перестанут быть полезны. И Доктор, который смотрит на тебя с презрением.

Шпион побелел. Его идеальная маска дала трещину.

— Ты... ты просто человек... ты никто...

— Я — Майк Шинода, — ответил тот. — Муж. Отец. Музыкант. Человек, который нашёл свой голос. А ты... ты как механическая игрушка, которая заведена на одну программу. Уничтожай. Захватывай. Доминируй. И ни шагу в сторону. Потому что за этим — только пустота.

Майк шагнул к нему.

— Мне тебя даже не жаль. Потому что у меня есть то, чего у тебя никогда не будет. Не власть. Не контроль. Не касаавины. У меня есть люди, которым я нужен просто так. Без спектаклей. Потому что просто это я.

Шпион отшатнулся. Впервые в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх.

— Ты... ты...

— Я — это я, — перебил Майк. — А ты — просто эхо. Которое однажды стихнет.

Шпион открыл рот, чтобы возразить, но вместо слов из него вырвался только хрип. Его фигура начала таять, растворяться в темноте, оставляя после себя только запах пыли и старого театра.

Мастер стоял перед Матрицей — огромным кристаллическим хранилищем всех знаний Повелителей Времени. Он только что регенерировал. Точнее, его заставили регенерировать. Люмиат, эта жалкая попытка быть "хорошим", это воплощение всего, что он презирал в себе, — она возникла из его собственной сущности и посмела существовать. Он убил её. Конечно, убил. Но прежде чем сделать это, он успел заглянуть в её память. И кое-что увидел.

Теперь он стоял здесь, подключённый к Матрице, и правда лилась в него, как расплавленный металл.

— Нет... — прошептал он. — Нет, этого не может быть.

Но это было.

Текеюн. Шобоганы. Ребёнок, найденный у Порога. Бесконечные регенерации, эксперименты, боль. И этот ребёнок — Доктор. Его заклятый враг. Тот, кого он ненавидел, кем восхищался, от кого не мог отвернуться. Она была источником. Началом всего. Каждый Повелитель Времени, каждый удар сердца на Галлифрее — всё было построено на её ДНК. На её страданиях. На том, что из неё вытянули, вырезали, украли.

— Они использовали её, — голос Мастера дрожал от ярости. — Они использовали её, чтобы создать нас. Чтобы создать МЕНЯ.

Он сжал кулаки. Перед глазами поплыли образы: Текеюн, склонившаяся над ребёнком; регенерации, одна за другой; стирание памяти; новые жизни, новые миссии, новые стирания. Доктор даже не помнила этого. Она жила в неведении тысячелетиями, думая, что её история началась с побега, с ТАРДИС. А на самом деле... на самом деле она была жертвой. И палачом одновременно.

— И ты... ты даже не знаешь об этом, — прошипел Мастер. — Ты ходишь по вселенной, спасаешь людей, читаешь морали, а внутри тебя — вся эта тьма. И они сделали меня из тебя. Из твоей боли. Из твоей крови.

Он захохотал — истерично, страшно, почти нечеловечески.

— ОНИ СДЕЛАЛИ МЕНЯ ИЗ ТЕБЯ!

Его смех оборвался. Тишина в зале Матрицы стала густой, как дёготь. Мастер смотрел на стены, на кристаллы, на всё, что создала эта цивилизация. И в его глазах горело то, чего не было раньше. Не просто ненависть. Не просто жажда власти. Что-то новое.

— Если они сделали меня из тебя, — тихо сказал он, — значит, я имею право уничтожить всё, что они построили. За то, что они сделали с тобой. И со мной. За то, что мы — их эксперимент. Их игрушки.

Он поднял руку, и энергия Матрицы откликнулась ему.

— Пусть Галлифрей горит.

--

Воспоминание схлынуло, и Майк остался стоять перед Шпионом. Тот смотрел на него с вызовом — всё такой же элегантный, опасный, но в его глазах теперь читалось что-то ещё. Боль? Или просто усталость?

— Ну что, — усмехнулся Шпион, — теперь ты знаешь. Ты чувствуешь это, правда? Эту ярость? Эту несправедливость?

Майк молчал. Он смотрел на него долго, очень долго. Потом медленно покачал головой.

— Я чувствую, — тихо сказал он. — Я чувствую твою боль. То, что они сделали — это ужасно. Использовать ребёнка, экспериментировать, стирать память... И ты прав. Это несправедливо.

Шпион дёрнулся, будто не ожидал такого ответа.

— Но знаешь что? — продолжал Майк. — Ты смотришь только на себя. Ты видишь только свою боль. А Доктор? Она не просила быть этим ребёнком. Она не просила, чтобы из неё делали донора. Она не просила, чтобы её использовали. И знаешь, что самое страшное? Она даже не помнит этого. Она живёт с этой болью, не зная о ней. А ты... ты узнал и решил, что имеешь право уничтожить всё.

Шпион открыл рот, чтобы возразить, но Майк остановил его жестом.

— Я не говорю, что ты не прав в своей ярости. Я бы, наверное, тоже был в ярости. Но ты выбрал путь, который делает тебя таким же, как они. Ты уничтожил Галлифрей — то же самое, что они сделали с Доктором. Ты стёр целую цивилизацию — точно так же, как они стирали её память. Ты стал палачом, Шпион.

Шпион смотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то странное. Не сомнение. Не боль. Что-то другое. Может быть, любопытство?

— Ты... ты действительно веришь в то, что говоришь? — спросил он. — В эту чушь про прощение, про "другой путь"?

— Верю, — просто ответил Майк. — Потому что я живу так. У меня есть Анна. Есть дети. Есть музыка. Есть люди, которые любят меня просто так. Без экспериментов. Без ожиданий. Просто за то, что я есть.

Шпион усмехнулся, но в усмешке не было прежней ядовитости.

— Как трогательно. И ты думаешь, что я... что мы... сможем так?

— Не знаю, — честно сказал Майк. — Но я хотя бы попробовал поговорить. А ты? Ты пробовал когда-нибудь просто поговорить с Доктором? Не убить, не захватить, не уничтожить — просто поговорить?

Шпион замер. Его лицо на мгновение стало совершенно пустым — ни маски, ни улыбки, ни ярости. Только усталость. Бесконечная, тысячелетняя усталость.

— Нет, — тихо сказал он. — Никогда.

— Может, стоило попробовать, — пожал плечами Майк. — Но это уже не моё дело. Моё дело — вернуться к ним. К Анне. К детям. К музыке. А ты... ты останешься здесь. Со своей яростью. Со своей болью. Со своим Галлифреем, который ты сам же и сжёг.

Шпион смотрел на него долго, очень долго. Потом его губы тронула странная улыбка — не насмешливая, не злая. Почти грустная.

— Ты... ты даже не представляешь, что я видел, — прошептал он. — Что я делал. Кем был.

— Представляю, — улыбнулся Майк. — Я был тобой. Всеми вами. И я выбрал жить. Выбирай и ты. Или не выбирай. Твоя воля.

Шпион покачал головой.

— Ты слишком наивен, Майк. Но... спасибо. За попытку.

Он начал таять, растворяться в темноте, но на этот раз медленно, почти неохотно.

— Мы ещё встретимся, — донеслось из темноты. — У меня есть другие воспоминания. Другие лица. Другие жизни. Например... Российская империя. Знаешь, как я там развлекался?

Майк вздохнул.

— Знаю. Распутин. Читал я про тебя. Ладно, давай, показывай следующее шоу.

Тьма сгустилась, и новые образы начали проступать в ней — снег, дворцы, интриги, безумие.

Шпион ушёл, но его голос ещё звучал в темноте:

— Приготовься, Майк. Это будет весело.

Майк остался один. Где-то там, в реальности, Анна сжимала его руку.

Он глубоко вздохнул и шагнул в следующее воспоминание.

Тьма расступилась, и Майк оказался в другом времени. Другой стране. Другой жизни.

Зимний дворец, Санкт-Петербург, 1916 год. Хрустальные люстры, золотая лепнина, запах дорогих духов и тлеющих свечей. Императорская семья за длинным столом — напряжённые лица, нервные жесты. А в центре внимания — ОН.

Мастер. Но теперь — в облике сибирского старца. Длинная чёрная ряса, растрёпанные волосы, безумный взгляд, в котором плещется что-то древнее и опасное. Григорий Распутин.

— Ваше величество, — говорил он, и голос его звучал с лёгким акцентом, но абсолютно уверенно. — Я вижу, что вас тревожит. Но не бойтесь. Я здесь. Я защищу вас от всех врагов — видимых и невидимых.

Он обвёл взглядом придворных, и те поёжились. Кто-то перекрестился. Кто-то отвернулся. Но никто не осмелился возразить.

Императрица смотрела на него с надеждой, граничащей с обожанием. Цесаревич, сидящий рядом, слабо улыбнулся — впервые за много дней. Распутин положил руку ему на голову и что-то прошептал. Мальчик расслабился, его дыхание стало ровнее.

— Вы видите? — Распутин повернулся к придворным. — Я не просто человек. Я — голос свыше. Я — тот, кто знает. А вы... вы только мешаете. Плетёте интриги. Завидуете. Но ничего не изменится. Я буду здесь. Всегда.

Он усмехнулся — и в этой усмешке мелькнуло что-то такое, отчего у самых проницательных придворных мороз пошёл по коже. Это была не усмешка святого старца. Это была усмешка того, кто видел цивилизации, рождающиеся и умирающие. Того, кто знал, что такое настоящая власть.

--

Воспоминание схлынуло, и Майк остался стоять в темноте. Рядом с ним, всё ещё с лёгкой улыбкой на губах, стоял Шпион.

— Ну как тебе? — спросил он. — Впечатляет, правда?

Майк смотрел на него, открыв рот. Потом до него дошло.

— Погоди, — сказал он. — Я... я говорил по-русски?

Шпион усмехнулся.

— А ты не понял? Конечно, говорил. Ты же был мной. А ТАРДИС, даже когда я путешествую без неё, оставляет... скажем так, лингвистический след. Временные технологии, дорогой. Они не спрашивают разрешения.

Майк провёл рукой по лицу.

— Ватафак... Я говорил по-русски. И даже не заметил. Я никогда не учил русский. А тут — раз, и свободно общаюсь с императрицей. И даже акцент у меня был.

— Это называется память прошлых жизней, — пожал плечами Шпион. — Она никуда не девается. Даже когда ты её стираешь. Особенно когда стираешь. ТАРДИС переводит, но голос-то остаётся твой.

Майк задумался. В голове что-то щёлкнуло.

— Знаешь... а ведь в 2007-м, когда мы в Москву приехали... Мне там так понравилось. Не объяснить почему. Просто... воздух другой. Люди. Даже язык, хотя я ни слова не понимал. А в 2011-м, когда мы снова...

Он посмотрел на Шпиона.

— Это всё из-за тебя, да? Из-за этой жизни?

Шпион развёл руками.

— Ну, технически — из-за нас. Ты носишь в себе все наши жизни. Даже те, которые не помнишь. Россия для тебя — не просто страна. Это эхо. Тысячи мелких деталей, которые твой мозг узнаёт, даже когда ты не понимаешь, почему.

Майк покачал головой.

— Безумие какое-то. Я думал, мне просто нравится московский вайб. А оказывается...

— А оказывается, ты просто скучал по родине, — усмехнулся Шпион. — По той жизни, которую не помнишь. По снегу, по дворцам, по интригам. По всему этому.

Майк вздохнул.

— Ладно. Допустим. А что дальше? У тебя там ещё что-то есть про Россию?

Шпион посмотрел на него долгим, странным взглядом.

— Есть. Но это уже совсем другая история. Регенерация. В Доктора. Готов?

Майк кивнул.

— Погнали.

Зимний дворец, 1916 год. Золочёные залы, хрустальные люстры, паркет, помнящий шаги императоров. Но сегодня здесь не бал. Сегодня здесь — западня.

В центре огромного зала, под тяжёлыми сводами, стояла Доктор. Её окружали — Мастер в цилиндре и с наглой улыбкой, ряды далеков, застывших в идеальном строю, и киберлюди, чьи пустые шлемы смотрели на неё с холодным равнодушием машин.

Мастер шагнул вперёд, разводя руками, как заправский актёр, вышедший на поклон.

— Здравствуй, Доктор, — произнёс он, и голос его эхом разнёсся под сводами. — Добро пожаловать в конец твоего существования. Поздоровайся с моими друзьями. Полагаю, мы все знакомы?

Он сделал паузу, наслаждаясь моментом.

— Ну как тебе наряд? Я обожаю наряды. Нужно же одеваться соответственно случаю. Я тут подумал... как бы нам это назвать? «План Мастера и Далеков»? Или... э-э-э... «Кибер-Далекский Генеральный План Мастера»? Или «План Кибер-Мастера и Далеков»? Я запутался. Но в конце концов, полагаю, мы назовём это просто — днём, когда я убил Доктора с помощью друзей.

Доктор смотрела на него холодно, не моргнув глазом.

— Друзей? — переспросила она. — Они ненавидят друг друга.

— О да, — улыбнулся Мастер. — Но есть кое-что сильнее их взаимной ненависти. Их ненависть к тебе. Понадобился всего лишь маленький гениальный красавчик, чтобы указать им на это. То, что нас объединяет, сильнее того, что нас разделяет. Это же прямо твоё, правда? У тебя есть команда, да? Ты пускаешь в свою ТАРДИС всяких там Томов, Диков и Гарриет. У тебя есть твоя «семья». Ну а теперь... есть и у меня.

— Значит, всё остальное — отвлекающий манёвр? — Доктор сузила глаза.

Мастер всплеснул руками:

— Нет! Нет! Не отвлекающий манёвр! Очень важный! Трёхфазный план. Вот увидишь... Хотя нет, не увидишь. Но будь уверена — без тебя, без твоей защиты, Земля падёт очень, очень быстро. Я же тебя предупреждал, Доктор.

Он сделал шаг к ней, и его голос стал тише, но от этого не менее угрожающим.

— Я возвращаюсь к истокам, Доктор. Дань уважения нашим предкам. Помнишь высшую меру за нарушение наших законов? Принудительную регенерацию. Это даже с тобой однажды проделали, верно? Ну, может, и не раз. Кто знает? Уж точно не ты.

— У тебя нет такой технологии, — отрезала Доктор.

Мастер расплылся в улыбке:

— Есть. Есть. ЕСТЬ! Когда я разграбил Галлифрей, я забрал всё. Но откуда взять энергию? Если бы у меня была планета, построенная специально для этой цели... Постой-ка, постой-ка. Она у меня есть! Ты ведь поняла, да? Планета конверсии... Только она конвертирует не органика в кибер-форму. Я притащил её сюда совсем для другой конвертации.

Он щёлкнул пальцами, и из динамиков грянуло — знакомый, нелепый, невозможный в этом зале мотив. Boney M. «Rasputin». Мастер закружился в танце, отбивая ритм ногами по паркету, разводя руками, улыбаясь во весь рот. Далеки и киберлюди за его спиной смотрели на это с немым — насколько это вообще возможно для них — изумлением.

— Давай тебя вытащим оттуда, — пропел он, и в этот миг за его спиной начал материализовываться огромный куб — технология конверсии, готовая к работе.

Он уже на связи с ТАРДИС Доктора, где сейчас находилась Ясмин Хан. Он помахал ей, как старой знакомой:

— Привет! Предлагаю попрощаться!

Яз, не теряя ни секунды, приказала ТАРДИС вычислить источник сигнала и лететь туда. Она слышала каждое его слово.

— Принудительная регенерация, Доктор, — продолжил Мастер, поворачиваясь к ней. — Чтобы заставить тебя... регенерировать.

Энергия ударила. Золотое пламя охватило Доктора, она закричала, её тело начало меняться, черты поплыли...

— У тебя не выйдет! — крикнула она сквозь боль.

Но Мастер только рассмеялся. Когда процесс завершился, перед ним стояла... она. Тринадцатая Доктор. Нет. Что-то не так. Улыбка была не её. Это была его улыбка.

— Получилось! — объявил Мастер, довольно потирая руки. Он повернулся к Яз, всё ещё на связи: — Ну что, Ясмин? Хочешь отправиться со мной в приключение?

Но Яз уже нажала кнопку, и ТАРДИС унеслась прочь, оставив Мастера одного в пустом зале.

--

Воспоминание схлынуло, оставив после себя горькое послевкусие фарса. Майк стоял перед Шпионом — тот выглядел всё таким же элегантным, но в глазах его мелькнуло что-то... неуверенность.

— Ну и что ты мне скажешь? — усмехнулся Шпион, пытаясь сохранить лицо. — Я почти стал Доктором. Я занял её место. Контролировал её ТАРДИС. Я мог бы...

— Мог бы — что? — перебил Майк. — Мог бы получить пизды, что в итоге и случилось? Потому что ты, гениальный стратег, не учёл одну маленькую деталь.

Он шагнул ближе, глядя Шпиону прямо в глаза.

— У Доктора есть друзья. Настоящие. Не те, кто ненавидит друг друга и собирается только ради общей выгоды. А те, кто готовы умереть за неё. Ты, будучи Саксоном, должен помнить Марту Джонс. Целый год она ходила по земле, рассказывала про Доктора, собирала легенды, рисковала жизнью — и в итоге похерила твой грандиозный план с «Вэлиантом». А ты даже не понял, что она была сильнее тебя. Потому что у неё была вера. А у тебя — только амбиции.

Шпион дёрнулся, но Майк не останавливался.

— Клара Освальд. Ты же её помнишь? Она прыгнула в его временную линию, разорвала себя на куски, чтобы спасти Доктора. Билл Потс — стала кибер-леди, но сохранила себя, потому что... потому что так её научил Доктор. У каждого из них была причина быть рядом с ним. Не страх. Не выгода. А что-то, чего ты никогда не поймёшь.

Он сделал паузу, давая словам осесть в тишине.

— Ты хотел стать Доктором. Но даже когда ты занял её тело, ты остался собой. Потому что у тебя нет связей. Ты не умеешь их строить. Ты только разрушаешь, предаёшь, используешь. А потом удивляешься, почему все от тебя уходят. Даже Ясмин, которую ты держал под прицелом, сбежала при первой же возможности. Потому что ты — пустота.

Шпион открыл рот, чтобы возразить, но Майк уже заканчивал:

— И давай вспомним, с чего всё началось. Как ты вообще докатился до жизни такой, чтобы сидеть сейчас в моей голове и слушать мои нравоучения? А? Ты имел глупость выебаться перед Игрушечником. Думал, что ты самый умный, самый хитрый, что обыграешь древнее божество в его же игре. И где ты теперь? В его зубе. В золотом зубе, Шпион. Заточён, как экспонат в коллекции. И только чудо — или чья-то глупость — вытащило тебя оттуда.

Он покачал головой, и в этом жесте не было злорадства — только усталость.

— Так что не надо мне рассказывать про гениальные планы. Ты — просто эхо. Которое однажды стихнет.

Шпион молчал. Его элегантная маска дала трещину, и в этой трещине Майк увидел то, чего не ожидал. Не гнев. Не ярость. Абсолютную, ледяную пустоту.

Фигура начала таять, растворяться в темноте, оставляя после себя только запах старого театра и далёкое эхо песни — «Rasputin», звучащее где-то на грани слышимости.

Майк остался один. Впервые за долгое время — по-настоящему один, без голосов, без ритма, без боли.

Где-то там, в реальности, Анна сжимала его руку.

И он улыбнулся.

Прежде чем Майк успел открыть рот, тьма вокруг них сгустилась ещё сильнее, и на миг Шпиона сменила другая фигура — не человек, не Повелитель Времени, а нечто совершенно иное. Игрушечник. Бессмертный, вечный, с улыбкой, застывшей на лице, как маска. Перед ним стоял Мастер — израненный, загнанный в угол, но всё ещё пытающийся сохранить остатки достоинства.

— Мастер, Мастер, Мастер, — Игрушечник покачал головой с притворным сожалением. — Ты думал, что ты самый умный. Ты думал, что сможешь меня переиграть. Но посмотри на себя. Умирающий Повелитель Времени, который проиграл все свои партии, кроме одной.

Мастер сплюнул кровь и выпрямился, насколько позволяли силы.

— У меня есть ещё одна игра, — прохрипел он. — Последняя. Если я выиграю — ты дашь мне уйти.

Игрушечник расхохотался — звонко, как колокольчик, и от этого смеха стыла кровь.

— Ты хочешь играть со мной? Зная, что проиграл уже столько раз? Зная, что я никогда не проигрываю? О, это будет весело!

— Правила простые, — Мастер достал из кармана горсть каких-то безделушек — последние остатки своего величия. — Я спрячу свою сущность в одной из этих вещей. Если ты угадаешь, в какой — я навсегда останусь твоим. Если нет — я ухожу.

Игрушечник прищурился.

— Ты всегда был хитрым, Мастер. Но хитрость — не то же самое, что ум. Я принимаю твой вызов.

Он закрыл глаза и начал водить рукой над предметами, делая вид, что выбирает. Мастер затаил дыхание. Это был его единственный шанс.

Игрушечник открыл глаза и ткнул пальцем в пустоту между предметами.

— Вот здесь. Твоя сущность не в вещах, Мастер. Она в твоей гордости. В твоей вере, что ты сможешь меня обмануть. И ты проиграл.

Мастер дёрнулся, попытался что-то сказать, но Игрушечник уже щёлкал пальцами.

— *Будь ты проклят... — выдохнул Мастер, и его тело начало растворяться, сжиматься, сворачиваться в точку.

— Проклят? — переспросил Игрушечник. — О нет, мой дорогой. Ты будешь не проклят. Ты будешь моим трофеем. Моим напоминанием о том, что даже самые хитрые из вас — всего лишь игрушки.

Мастер закричал — но крик оборвался, когда его сущность сжалась до размеров крошечной точки и вплавилась в золотой зуб на улыбке Игрушечника.

Игрушечник довольно улыбнулся, блеснув золотом.

— Прекрасно сидит. Будешь там сидеть тихо, пока я не решу снова поиграть.

--

Видение схлынуло, и Майк снова стоял перед Шпионом. Тот выглядел уже не таким элегантным — в его глазах горела ярость пополам со стыдом.

— Ну что? — усмехнулся Майк. — Вспомнил? Как ты умолял о последней игре? Как думал, что перехитришь того, кто старше самой вселенной? И где ты оказался? В зубе. В золотом зубе, Шпион. Сидел там, пока какая-то Рани не нашла тебя и не вытащила. Месяцы? Годы? Вечность? Ты потерял счёт времени, правда?

Шпион дёрнулся, но Майк не останавливался.

— Ты там сидел — и слышал всё. Каждый разговор. Каждый смех. Каждое мгновение жизни, которое проходило мимо. А ты был просто... трофеем. Напоминанием о том, что даже гений может стать игрушкой.

— ЗАТКНИСЬ! — заорал Шпион, но его голос сорвался.

— А знаешь, что самое смешное? — Майк шагнул ближе. — Ты даже тогда не понял главного. Ты проиграл не потому, что был недостаточно умён. Ты проиграл потому, что не умеешь ничего, кроме игр. У Доктора есть друзья. У меня есть семья. А у тебя... у тебя только игры. И ты всегда будешь в них проигрывать.

Шпион открыл рот, чтобы возразить, но из него вырвался только хрип. Его фигура начала таять, растворяться в темноте, оставляя после себя только запах пыли и старого театра — и далёкое, затихающее эхо игрушечного смеха.

Майк остался один. Впервые за долгое время — по-настоящему один, без голосов, без ритма, без боли.

Где-то там, в реальности, Анна сжимала его руку.

Тьма вокруг Майка сгустилась. Пять фигур стояли перед ним — пять лиц, пять жизней, пять способов быть Мастером. Гарольд Саксон с его ледяной усмешкой. Мисси с вечной игривостью. Шпион, сверкающий глазами из тени. Профессор Яна, усталый, смотревший на Майка сквозь стёкла очков. И Люмиат — светлая, печальная, единственная, кто не скрывал своей надежды.

— Ну что, финал? — Гарольд скрестил руки на груди. — Решил от нас избавиться?

— Дорогой, он же артист, — Мисси поправила воображаемое платье. — Ему нужен эффектный выход.

— У тебя нет права нас отпускать, — прошипел Шпион из тени. — Мы — это ты.

Профессор Яна шагнул вперёд. В его глазах было что-то странное — не безумие, не злоба, а скорее... усталая мудрость.

— Я строил ракету, — тихо сказал он. — В самом конце вселенной. Слушал этот зов — "Идите в Утопию". И надеялся. Надеялся, что там, за горизонтом, есть что-то лучшее. Для них. Для людей. Я ошибся. Зов оказался ловушкой. Но сама надежда... она была настоящей.

Он посмотрел на Майка долгим взглядом.

— Ты нашёл свою Утопию, Майк. Не в ракете, не в сигнале из ниоткуда. А здесь. В этой жизни. В этих людях. Я рад за тебя. Правда.

Люмиат улыбнулась сквозь слёзы:

— Они не понимают, Майк. Но я понимаю. Ты имеешь право выбирать.

Майк обвёл их взглядом. Пять лиц. Пять жизней. Пять способов существовать.

— Знаете, — тихо сказал он, — я долго думал, что скажу вам в последний раз. Думал, будет что-то эпичное. Философское. Что-то, что подведёт черту под тысячелетиями безумия.

Он сделал паузу. Улыбнулся.

— А потом я вспомнил одну строчку.

Гарольд нахмурился:

— Какую ещё строчку?

Майк посмотрел ему прямо в глаза и сказал — просто, без пафоса, с той самой интонацией, с которой Честер когда-то пел это со сцены:

— Try the ketchup, motherfucker.

Тишина.

Гарольд замер с открытым ртом. Мисси поперхнулась воздухом, а потом расхохоталась — впервые по-настоящему, без яда, без театральности. Шпион выглядел так, будто его ударили током. Профессор Яна покачал головой, но на его губах мелькнула улыбка.

— Что? — переспросил Гарольд, не веря своим ушам. — Что ты сказал?

— То, что слышал, — Майк улыбнулся шире. — Try the ketchup, motherfucker. Это Честер. Это мы. Это всё, что вам нужно знать обо мне.

Мисси вытирала слёзы:

— О боже... Я тысячу лет жила, захватывала галактики, уничтожала цивилизации... а меня победили кетчупом.

— Не кетчупом, — поправил Майк. — Строчкой из песни, которую неправильно расслышали фанаты. Это и есть моя жизнь. Не величие. Не безумие. А просто... музыка. И люди, которые её любят.

Он шагнул вперёд, и фигуры начали таять. Не в муках, не в боли — а легко, почти согласно, будто сами поняли, что их время прошло.

Гарольд растворился первым, всё ещё бормоча что-то про неслыханную наглость. Мисси ушла с улыбкой и прощальным воздушным поцелуем. Шпион исчез в тени, не проронив ни слова — только сверкнул глазами напоследок.

Профессор Яна задержался. Он посмотрел на Майка долгим взглядом — и кивнул.

— Надежда, — тихо сказал он. — Она всё-таки работает. Иногда.

И растаял.

Люмиат исчезала последней. Она улыбнулась Майку — светло, чисто, без тени сожаления.

— Прощай, Майк. Ты справился.

Майк кивнул.

И тьма рассеялась.

--

В палате клиники «Аль-Нур» было тихо. Анна сидела, сжимая руку Майка, и смотрела на его лицо — такое спокойное, такое родное. Отис дремал в кресле у стены. Джо Джо и Аббе пристроились на маленьком диванчике, уставшие от долгого ожидания.

Вдруг пальцы Майка дрогнули.

Анна замерла.

Веки Майка затрепетали. Медленно, с усилием, он открыл глаза.

Первое, что он увидел — свет. Не яркий, больничный, а тёплый, утренний, льющийся из окна. Второе — Анну. Её лицо, мокрое от слёз, но сияющее.

— Майк? — выдохнула она.

Он моргнул, привыкая к реальности. Потом перевёл взгляд на Отиса, который уже вскочил с кресла. На девочек, которые проснулись и смотрели на него круглыми глазами.

— Папа! — Джо Джо подбежала первой.

Аббе за ней.

Майк слабо улыбнулся. Он чувствовал себя так, будто пробежал марафон, выиграл войну и заново родился — всё сразу. Но когда он увидел их лица — такие родные, такие живые, такие настоящие — он понял, что всё было не зря.

Анна наклонилась, поцеловала его в лоб.

— Ты как?

Майк посмотрел на неё. Потом на детей. Потом снова на неё.

— Кажется, — прошептал он хрипло, — я наконец-то там, где должен быть.

За окном занимался рассвет. Пустыня встречала новый день, равнодушная к битвам, кипящим в душах людей.

Но в этой палате, в этот момент, одна битва была окончательно выиграна.

И это стоило всего.