В диапазоне между (гет)

Всех причастных поздравляю с окончанием сессии и череды пыток на три буквы! Запоздало, зато наверняка (надеюсь)! Глава писалась между актами самобичевания и экзаменами, но написалась) Следующая будет, когда я выдохну и напитаюсь солнечной энергией, восстановлю водный, кислотно-щелочной, гормональный и проч проч проч балансы, хе-хе

Приятного чтения!❤️

БЗДЫНЬ

Емае, кто там шумит в такую рань?

БДЫЩ

Кретины, посуды лишней много, что ли, что вы перебить всю решили?

ДА Я ТЕБЯ СЕЙЧА- БАБАХ!!

Это сейчас выстрел был?..

Джена судорожно раскрыла глаза и в полном непонимании и шоке уставилась в деревянный потолок, прислушиваясь к окружению и пытаясь окончательно проснуться. После вопросов спросонья в пустоту пришли новые, более приземлённые догадки. «Те пираты. Пришли. Нашли. Заберут?» Мозг не сразу сообразил, что он лежит на кровати, хоть и далеко не самой мягкой и комфортной, но кровати, что девушка всё ещё укрыта худеньким одеяльцем, а под колтунами волос есть небольшая мягкая подушка. Сквозь высокое узкое окно пробивались лучи резкого солнца, расплываясь по всей комнате и подсвечивая летающие пушинки пыли где-то в тихом воздухе. Пылинки вяло летали то выше, то ниже по мареву утра, и внезапно вздрогнули от нового выстрела, сотрясшего всё здание. Кровать еле заметно тряхнуло, а вместе с ней и девушку, что заставило её окончательно прийти в себя и продрать глаза. Где-то внизу было невероятно шумно, кто-то грязно ругался, звенела посуда и ломались стулья, с треском пролетая от стены до стены. «Вот тебе и доброе утро» Джена почесала затылок, в смятении поглядывая на хлипкую входную дверь в её комнатку, и вся внутренне напряглась, затаив дыхание. Что бы там, внизу, сейчас ни происходило — это было странно и, чего таить, страшно. Вдруг правда за ней? Вдруг хозяин её сдаст? Вдруг пуля пробьёт все доски стен и пола и попадёт в неё? Девушка сидела не шевелясь и гипнотизировала тяжёлым взглядом дверь, с минуты на минуту готовая соскочить с кровати и спрятаться куда-нибудь в дальний угол комнаты. Сторонние звуки потихоньку прекратились после возгласа какого-то мужика, который так рявкнул на всё помещение, что Джена, хмурясь, невольно повела плечами, вжав голову. Потом что-то тихо брякнуло об пол, и под новую волну ора глухо стукнулись входные дверцы-половинки. Наступившая тишина прерывалась лишь чьими-то тихими замечаниями да редким звоном осколков. Джена, выждав минуту, облегчённо выдохнула и свесила ноги к прохладному полу. Из-под двери поддувало, и по стопам протянуло отрезвляющим холодком, отчего девушка поджала пальцы и вся передёрнулась крупными мурашками.

— Доброго утра, хозяюшка, — как гром среди ясного неба раздалось от дальней стены комнаты. Джена аж подпрыгнула на кровати от неожиданности, картинно поднесла руку к сердцу и широко раскрыла глаза, задирая брови в жесте искреннего поражения, смотря на Кривя. Чёрт, откинувшись на спинку стула, сидел в углу перед небольшим письменным столиком, на котором сейчас одним большим комком лежал его кожаный плащ, вяло покачивал ногой и совершенно незаинтересованно бродил глазами по строчкам газеты, иногда приопуская голову, читая поверх очков-половинок. Крупный мясистый торс облегала плотная серая рубашка, расстёгнутая на верхние две пуговицы, а у шеи болтался расслабленный бардовый галстук. Смотря на такую картину, Джена лишь слабо присвистнула и слегка покачала головой в знак своего женского одобрения, не забывая закрыть рот от удивления. Не дожидаясь реакции на свою пантомиму, она хрустнула пальцами, сладко потянулась и снова посмотрела на Кривя, но уже спокойно и лишь немного укоряюще. Прокашлявшись и смирившись с тем, что роль шикарной дивы в их дуэте будет, судя по всему, пожизненно отдана чёрту, ответила, давя в себе очередной зевок.

— Доброго. Очки? Галстук? Тут где-то грузовик с "модного приговора" перевернулся, а я не в курсе? Откуда ты только берёшь все эти обновки? — Бровь дернулась в лёгкой зависти, и девушка неторопясь разгладила складки ночнушки, критично осматривая свои руки и пальцы в заусенцах.

— Где взял, там уже, как говорится, нету, — уклончиво хохотнул в ответ чёрт, переворачивая страницу газеты. — Тебе, кстати, стоит спуститься к хозяину местной богадельни, а то он уже заждался свою новую рабочую силу. — И будто бы в подтверждение его слов внизу кто-то смачно выругался под очередной грохот посуды. Чёрт перевел многозначительный взгляд на девушку, сверкая красными радужками поверх очков, слегка кивнув в сторону выхода.

— Это он тебе сказал? Там только что шмаляли, — Джена перевела руку на дверь, а сама выручила глаза, будто призывая чёрта передумать и забрать свои слова назад. — Я боюсь. Щас спущусь, поймаю пулю и сдохну, — она встала с кровати и неторопливо пошла к небольшому зеркальцу рядом с шатким комодом, на ходу пытаясь привести спутанные волосы в порядок. — А мне рано… помирать.

И она ненадолго замолчала, угрюмо рассматривая собственное отражение. Джена смотрела в зеркало и будто не узнавала себя — впалые от внеплановой диеты щёки ярко выделялись на бледной коже, глаза казались несоразмерно маленькими и тусклыми из-за опухших век, на обветренных губах вскрылась ранка, по которой девушка тут же инстинктивно провела языком. Где-то в горле застрял писк отчаяния от собственного внешнего вида. Где красивая улыбка? Где горящий взгляд? Куда делись ямочки на щёчках? Откуда на лице лишние морщины? Почему она выглядит в разы хуже, чем чёртов… чем чёртов чёрт!! На неё смотрела не молодая девушка, которой ещё жить и жить, а облезлая, полуслепая и хромая крыса, которая завтра не успеет сбежать от кота. Она поднесла руки к лицу, складывая пальцы у уголков глаз и чуть запрокидывая голову назад. В голове мелькнула ядовитая мысль о том, что работорговцы, наверное, не получили бы тех ожидаемых трёх миллионов. Полтора — максимум.

— Полтора… — повторила девушка сиплым шёпотом, глядя куда-то в стену чуть выше зеркала. Пустой взгляд затерялся на слегка отсыревших досках. Она не знала, стоило ли позволять себе так думать. С одной стороны, сейчас надо было взять себя в руки, дать себе мотивационного пинка под зад и идти устраивать собственную жизнь, а с другой казалось, что из такой ситуации на одном желании не вылезешь и перспектива распластаться ноющей лужицей не так уж и неправильна. Стоит ли тогда вообще напрягаться? Ну, вот спустится она сейчас к тому мужику, а дальше? Ну, сделает он её официанткой или барменшей в своей таверне. Ну, будет она так работать за еду и крышу над головой, пока кто-нибудь из посетителей не затащит её в койку. Ну вот будет она потом рыдать и сокрушаться неделями, месяцами. Ну… Джена вернулась к своему отражению и нахмурилась, резко опуская руки, упирая их в бока, и приближаясь к зеркальной глади, вглядываясь в собственные глаза. «Так, собрались. Не надо было вчера так плакать. Разревелась, как дура какая-то… хороша колдунья» Она аккуратно оттянула нижнее веко, разглядывая лопнувшие кое-где сосуды в глазу, прошлась кончиками пальцев по бледному шраму поперёк глаз, по морщинкам на лбу, по позеленевшему носогубному треугольнику, немного истерично оттянула уголок губ вниз и снова горько вздохнула. «Господи, страшила-то какая»

Стекло было мутным, старым, с тёмными пятнами по краям. В углу Джена, кажется, заметила краем глаза паутину. «Дежавю какое-то…» Она снова уставилась на себя, смотрела в него ещё минут пять и чувствовала, что отражение будто живёт своей жизнью. Не шевелится, нет, но будто кто-то смотрит на неё изнутри. Оценивает. Ждёт. «А. Точно» Девушка сделала шаг назад, опустила руки и, слегка закатив глаза, тяжело вздохнула.

— Зеркалица, — негромко сказала она усталым тоном. — Я знаю, что ты здесь. Выходи.

Ничего не произошло, только пыль на стекле шевельнулась от лёгкого мановения воздуха.

— Повторяю, — терпеливо продолжила Джена, глядя в мутное стекло. — Я знаю, что ты там есть. Я просто хочу с тобой поговорить о чём-нибудь… Как минимум, нам надо познакомиться, потому что я планирую пожить под крышей чуть дольше, чем один день. Я не прошу тебя о помощи, хочу, конечно, знать о том, что со мной будет дальше, но… Хотя, почему “но”? Ты ведь умеешь предсказывать? Не отвечай, я знаю, что умеешь. Зеркалицы всегда умели. Вот и вылезай, а то уже забыла, наверное, как это делается? Мне хотя бы намёк, хотя бы один ответ — стоит ли мне спускаться вниз, или лучше выпрыгнуть в окно пока не поздно? — она усмехнулась своим словам, вяло почесывая одним пальцем край шрама на виске. Кривь скосил на неё глаза, не отворачивая головы от газеты, и лишь поднял бровь в немом вопросе. Тишина затягивалась.

Джена уже хотела отвернуться, плюнуть и пойти вниз — сама, без предсказаний, без всяких зеркал, — как вдруг стекло еле заметно дрогнуло, будто тени комнаты в нём сгустились и поплыли, собираясь в очертания, которых не должно было быть.

В зеркале наконец появилась фигура, трансформируясь из отражающегося образа Джены. Тонкая, бледная, в длинном сером платье. Лицо было совершенно не запоминающееся, вытянутое, бледное, осунувшееся, и только светло-серые, почти прозрачные глаза сверкали какой-то далёкой, но такой знакомой Джене тоской. Усталые до невозможности. Старые глаза на молодом лице или молодые — на старом? Джена не поняла.

— Ты громкая, — сказала Зеркалица. Голос отразился от стен комнаты как запоздалый шорох занавесок на приоткрытом окне, колышущихся на слабом ветре. — Я услышала тебя сквозь сон. А я не спала... лет десять.

— Извини, — слегка запнувшись, полувопросительно произнесла Джена. Было немного странно первым делом слышать претензии в свой адрес, но, наверное, у существа были на это причины?..

— Ты колдунья, — не спрашивая, констатировала Зеркалица. — Свежая. — Джена растянулась в ироничной полуулыбке, кривя брови домиком.

— Свежая? Я вам тут что, мясо какое-то? Выпечка? Уважаемая Зеркалица, будьте добры, подбирайте слова. Не “свежая”, а, ну, хотя бы “молодая”. К тому же сейчас по мне точно не скажешь, что я свежо выгляжу. — И девушка поднесла руку к слипшимся кудрям, снова сокрушаясь о своём внешнем виде.

Зеркалица молчала. Её глаза — эти прозрачные, полуслепые глаза — разглядывали Джену, как старуха разглядывает пряжу: нет ли брака, не порвётся ли.

— Ты хочешь знать будущее, — сказала она наконец. — Все хотят. Особенно те, кому страшно. — Джена на это промолчала, но и не стала отрицать, пытливо разглядывая представший перед ней образ векового, должно быть, существа.

— Я не предскажу, — Зеркалица покачала головой. — Не умею. Или не хочу. Не знаю. Мы, старые зеркалицы, видели слишком много. Каждое предсказание — это тропинка. Если указать на неё, человек пойдёт. А мог бы не пойти. Или пойти другой. Я не хочу влиять.

— Тогда зачем ты вышла? — лениво поинтересовалась девушка. Слова Зеркалицы она прекрасно могла понять, и даже ожидала подобного ответа с её стороны, так что ни капли не удивилась. Надо было воспользоваться моментом и хотя бы немного поговорить с кем-то, кроме её хамоватого коллеги или временного подчинённого. Надо бы задуматься о его статусе.

— Чтобы посмотреть на тебя, — ответила

Зеркалица. — Ты — первая колдунья в этом мире за... — она задумалась, — ...за восемьсот двадцать лет? Может, больше. Это интересно.

Джена икнула. В молчании она сначала долго смотрела на Зеркалицу, пытаясь сформулировать в собственных мыслях вывод, кружащий в голове после услышанного, но слова никак не складывались в разумную конструктивную фразу. Так ничего и не надумав, девушка проморгалась и сделала шаг вперёд, приблизившись к стеклу. Джена смогла лучше разглядеть лицо — казалось, что эта Зеркалица пережила слишком много и теперь смотрит на жизнь сквозь пелену равнодушия.

— Я не скажу тебе, что будет, — повторила Зеркалица. — Но я скажу, что есть сейчас. Внизу тебя ждёт хозяин таверны. Он не злой, не добрый — справедливый. Это редкость в Логтауне да и, чего уж таить, во всём мире. — Девушка медленно кивнула, переводя взгляд себе на руки, и начиная думать о чём-то своём. Справедливый хозяин таверны? Хозяин бара, утро в котором началось с перестрелки — да, не добряк явно, но и не злой? Звучало логично, но внутри всё равно сидел неуёмный червячок сомнений, который ставил какой-то невидимый барьер, не позволяя девушке встать на ноги и спуститься. На ум приходили различные оправдания — от того, что там, внизу, человек сейчас, должно быть, занят, до аргументов, что она отвратительно выглядит и “не гоже молодой девице в таком виде на люди показываться”.

— А что ещё? — она перевела почти смирившийся взгляд обратно на зеркало. Женщина внутри лишь склонила голову набок.

— Ты будешь работать с бумагами. C цифрами, с долгами... Это не твоё призвание, но твой хлеб пока что. Привыкай.

— А говорила, что не предсказываешь, — по-доброму сверкнула глазами Джена, натягивая слабую усмешку.

— Я говорю, что вижу, — поправила Зеркалица. — Бумаги на столе, пыль на них, значит, их давно не трогали. Хозяин малограмотный, я видела, как он тычет пальцем в счета и ругается. Ему нужен кто-то, кто умеет читать недоступные ему строчки.

Джена смотрела на неё, и внутри медленно отпускало. Не страх — то мерзопакостное напряжение, терроризирующее внутренности железными жгутами всё утро. Потому что Зеркалица говорила правду, простую, человеческую, без колдовства. От этой простоты с плеч будто что-то незаметно свалилось, позволяя немного повести ими в стороны, перебирая затёкшие мышцы, и одновременно сжало новым весом, обхватывая посреди груди и вздымаясь гулкими пульсациями в лёгких.

— А можно ещё одну просьбу? — девушка устремила прямой взгляд на серую женщину, ожидая. Та лишь перевела наклонённую голову на другую сторону, сверкая слепыми глазницами в ответ. — Я раньше жила в королевстве Камабакка, и там у меня… там я тоже была знакома с Зеркалицей, и вряд ли она знает, что меня похитили и куда-то увезли. А если и знает, то я всё равно хотела бы, чтобы ты передала ей, что я жива-здорова и пока что нахожусь в Логтауне. Вы же можете как-то друг с другом общаться?..

— Можем, — прошелестела в ответ Зеркалица, не меняя позы и не моргая, — только я сильно сомневаюсь, что её это интересует.

— Да мне, если честно, глубоко плевать, интересует её это или нет. Пусть она просто будет в курсе происходящего со мной, считай, что это во мне сейчас говорит наш людской эгоизм. Мне будет спокойнее от мысли, что где-то там есть осведомлённые существа… да, пусть она потом и домовому скажет. На всякий случай. — И Джена замолчала, снова ожидая реакции от застывшей женщины в зеркале. «Интересное, однако, дело. На Камабакке был лишь голос, а тут, вон, посмотреть на облик хотя бы можно… может, это как-то связано с возрастом? Эта, конечно, тоже со своими странностями, но явно мудрее будет, что ли»

— Хорошо, — флегматично отозвалась наконец Зеркалица, начиная постепенно бледнеть.

— Спасибо, — слегка кивнув и отойдя подальше от зеркала, неуверенно пробормотала Джена. Что-то в этой ситуации смущало, что-то, от чего плечи необъяснимо напрягались. Что-то было не так, но с чего бы? Невозможно было даже сформулировать причину. Слишком просто. В очередной раз всё происходило слишком просто.

— Не за что, — ответила Зеркалица и начала окончательно таять, возвращаясь в тень. — Только не проси меня больше ни о чём. Я устала, и я не хочу знать, что будет с тобой. Потому что если узнаю — мне придётся волноваться. А я больше не хочу волноваться о людях.

И она медленно растворилась, исчезла в размытых лучах отражающейся комнаты. Стекло снова стало просто стеклом — мутным, пыльным и отливающим серыми разводами. Джена стояла перед ним, массируя ладони. В груди начинало клокотать странное разочарование. Она выпросила предсказание, может, немного нагло, а может и не немного, в надежде получить хоть какую-то дорожку в своё весьма смутное будущее, а получила... правду. Которую и так знала, которая ничего не меняла для неё на данный момент, которая теперь просто осталась в её голове эфемерным знанием, ни подтверждая, ни опровергая переживания девушки.

— Нихрена ты мне не сказала, — беззлобно на выдохе разочарования прошептала нараспев она, лишь немного щуря глаза. Зеркало молчало. Кривь, наблюдавший всю сцену со своего угла, согнул газету и хмыкнул.

— Старая, — сказал он. — Мудрая. И правильно сделала, что не сказала. Предсказания — это якорь, ты бы тащила его за собой всю жизнь, не зная, как отцепить.

— А может я сама разберусь, что для меня будет якорем и надо ли мне его отцеплять? — Флегматично возразила Джена, прикрывая глаза и проводя ладонью по лбу, приводя мысли в порядок. Надо было начинать этот день.

— Знаю-знаю, — прокряхтел Кривь, неторопливо поднимаясь с насиженного места и бросая газету на стол. — Потому и не вмешиваюсь. — И примирительно приподнял руки, с ленцой осматривая фигуру девушки перед собой. Джена же лишь снова вздохнула, поправила волосы, нервно одёрнула ночнушку.

— Ладно. Пошли вниз. Тот мужик уже заждался, наверное…

— Ты не боишься? — Участливо вдруг поинтересовался чёрт, живо обходя девушку и приоткрывая дверь.

— До усрачки боюсь, — она нервно хохотнула, подходя к двери и кивнула самой себе. — Но не покажу.

Она открыла дверь и шагнула в коридор. Зеркало за её спиной оставалось немым, но в глубине стекла, там, где тени сгущались в особенно густой чёрный водоворот, бледные глаза Зеркалицы следили за уходящей колдуньей, и было в них что-то, похожее на надежду. Очень старую, очень уставшую. Но надежду.

Она спускалась по скрипучей лестнице, стараясь держаться прямо и не показывать, как дрожат колени. С каждой новой ступенькой в животе всё сильнее начинало крутить, а воздух будто убегал от девушки, отчего к горлу начала подступать слабая тошнота. Сглотнув слюну, немного покривя губами и нахмурившись, девушка сделала ещё пару шагов, остановившись, не доходя до этажа пары ступенек. В зале было почти пусто: трое мужчин в дальнем углу играли в карты, не обращая на неё внимания, ещё один сидел с краю у стойки, положив голову на руки — спал или делал вид. Пол у входа и покосившаяся дверца-половинка были заляпаны тоненькими струйками чего-то тёмного, и, едва завидев пятна краем глаза, Джена отвела взгляд, заставляя себя не рассматривать следы короткой перестрелки. Между столами, слегка покачиваясь, неторопливо ходил тот самый мужчина, что впустил её вчера вечером. Высокий, сухенький, с седой щетиной на пол-лица и глубокими шрамами, пересекающими левую щёку. По сурово сведенным на лбу бровям и, хоть и подпорченной годами, но всё ещё видимой мускулатуре, было ясно, что этот мужчина далеко не так прост и может позволить себе держать пристанище морского и сухопутного сброда со спокойной душой. Одна нога у бедолаги, оказывается, была деревянной — негромкий стук отдавался в ушах как мерное тиканье секундной стрелки часов при каждом его шаге. В зубах дымилась уже знакомая сигара и Джена инстинктивно сделала глубокий вдох, ловя остатки дыма табака, пока замялась у лестницы, инстинктивно сжимая за спиной подол ночнушки в кулак.

Увидев девушку, он не удивился и просто кивнул на стулья у барной стойки:

— Садись.

Она медленно двинулась в указанную сторону, дожидаясь, пока мужчина сам встанет на своё рабочее место, и села не слишком близко, но и не слишком далеко. На расстоянии, которое позволяло быстро вскочить и отбежать куда-нибудь, если понадобится. Всё-таки собственное состояние сейчас оставляло желать лучшего. Подозрительная ломота и жуткая тошнота из-за голода засели в горле и скрутили кишечник, и не выдавать своё состояние было весьма проблематично.

— Спать научилась? — Угрюмо спросил он, проводя тряпкой по стойке.

— Научилась, — нервно ответила Джена, продолжая краем глаза озираться по залу. — А вы — стрелять? — Он в ответ не зло, а как-то устало усмехнулся.

— Обычная драка… Не я начинал. — Он перекусил сигару и положил локти на стойку. — Так, надо знакомиться. Меня зовут Шот.

— Джена, — кивнула девушка, косясь на мятый, заляпанный какими-то разводами лист небольшого меню, неаккуратно брошенного на угол стола. Шот же начал мешать что-то под стойкой, а потом подвинул к ней глиняную кружку с чем-то горячим. Джена понюхала — крепкий травяной аромат чая защекотал в носу, отчего она чуть одёрнулась, но потом быстро сделала небольшой глоток. Желудок болезненно перекрутился.

— Пей и слушай, — она снова отхлебнула, осторожно зыркнув на Шота поверх кружки. Внутри всё ещё трясло, от следующих слов решится её судьба — как здесь не трястись? — но спокойный прокуренный голос подмывал немного расслабиться, создавая видимость безопасности. «Хотя, о какой безопасности речь? У человека утро началось не с кофе, а выстрелов, а это ещё и привычным считается. Кукушка улетает уже, что ли? Безбашенность и бесстрашие местных героев передаётся воздушно-капельным?» — Ты говорила, больно грамотная, считать большие цифры умеешь.

— Умею, — слишком резко кивнула Джена, тут же одёргивая себя.

— Значит, и в бумагах всяких разбираешься?

— Да, — снова утвердительный кивок, но уже менее активный. Она отставила кружку, складывая руки на стойке, как первоклашка, и вернула пытливый взгляд на Шота. «Смотря какие бумаги, конечно… но с этим уже по-факту разбираться буду. Работодатель не хочет слышать никаких условностей!»

— Тогда вот тебе работа, — он кивнул в сторону небольшого ящика в углу, под завязку забитого стопками потрёпанных листов, которые были навалены и сверху, придавленные каким-то деревянным подносом. — Я веду учёт долгов и поставок. Точнее, не веду — у меня есть куча, куда я скидываю всё, что приносят. Когда нужно — достаю, ищу, матерюсь… — Джена слушала, не перебивая, жуя кожу со внутренней стороны щёк. Шот же развернулся к ней спиной, разрезая что-то на доске, и снова махнул головой в сторону документов.

— Мне нужен толковый человек, который разберёт это всё, рассортирует, перепишет куда-нибудь, чтобы можно было найти, кто, кому, сколько и когда. Поставщики — отдельно. Кто должен мне — отдельно. Кому должен я — отдельно. В общем, нужна грамотная и добросовестная работа.

— Это займёт несколько недель, — многозначительно заметила Джена, слегка перегибаясь и осторожно заглядывая под стойку в поисках чего-нибудь съестного. — Даже месяц... может, больше.

— А я и не тороплю, — Шот развернулся и несильно хлопнул девушку по наклонённому затылку полотенцем, и под её тихое ойканье достал новую сигару, закуривая снова. — За это — койка и еда. Иногда буду давать на мелкие расходы при необходимости. Если останешься дольше — поговорим о плате.

— А если я уйду завтра? — Приподняв бровь, скучающе спросила девушка. Уловив в разговоре мужчины достаточно миролюбивый настрой, Джена решила окончательно отогнать тревожные мысли. Ведь, если так подумать, что толку сейчас уже трястись? Наоборот, надо попытаться решить максимальное количество своих проблем с наименьшими затратами. Поэтому, недовольно зыркая на мужчину и деловито положив голову на руку, девушка тяжело вздохнула, картинно состроив самые печальные глазки Шоту, на которые только была способна. Хотелось есть — шлёпнули по башке, курить — никто не умеет читать мысли… одни невзгоды вокруг.

— Уйдёшь — не вернёшься, — он равнодушно пожал плечами. — Я не держу.

Джена смотрела на его лицо и не находила в глубоких шрамах, в седой щетине и усталых глазах ни следа злобы или, наоборот, напускной доброжелательности. Только спокойствие человека, которому такие, как она, встречаются слишком часто, чтобы чему-то удивляться или злиться.

— Ладно, — сказала она, прикрывая глаза. — Когда приступать?

— И даже не будешь настаивать на плате? — Рот мужчины на секунду искривился в неприятном оскале.

— Вы же сказали — крыша и еда. Мне этого пока достаточно.

Шот снова усмехнулся. Вынул сигару, выпустил дым в потолок и перевёл взгляд обратно на девушку:

— Ты или дура, или слишком умная, — сказал он, наконец ставя перед ней наваристую похлёбку. — Я пока не понял.

— Я сама ещё не поняла, — хмыкнув, ответила Джена, хватаясь за еду. — Как разберусь — скажу.

— Буду очень ждать, — промямлил в ответ мужчина, снова возвращаясь к готовке, замолкая.

— А ещё тебе нужно помыться и переодеться, — поставила перед фактом мужчину Джена, когда перед ней появилась новая тарелка с овощами после продолжительного молчания. Она знала, как выглядит в этой мешковатой, грязной ночнушке в пятнах и со спутанными волосами. Она всё утро наблюдала эту картину, поэтому лишь недовольно нахмурилась, снова нервно оттянув полы ночнушки. Клянчить одежду было для неё новым опытом, потому что окамы, храни их все боги всех миров, как-то соображали сами, то и дело подкидывал Джене новые наряды. Возможно, дело было в том, что её воспринимали в каком-то смысле как куклу, которую можно одевать в разные платьишки, а Шот такими отклонениями не страдал. — Но у меня нет ничего, кроме этого. — И она показательно махнула рукой, гордо демонстрируя своё амплуа.

Мужчина молчал минуту, облокотившись руками о стойку и испепеляя девушку взглядом под мерное жевание сигары. Джена смотрела в ответ, переводя взгляд с глаз Шота на сигару, и упорно глотала еду, ожидая милости к своей персоне. «Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Да, наглею, но не в этом же рванье щеголять! О, вселенная, о, судьба, пожалуйста, пусть он что-нибудь придумает и решит мою проблему!» Опустив одну руку под стойку и сложив пальцы крестиком, она снова мысленно взмолилась, не меняясь при этом в лице. Шот же внезапно крякнул, отодвинулся и ушёл в подсобку, припадая на деревянную ногу. Вернулся со свертком грязно-серой ткани.

— Это моё. Старое, но чистое, — он бросил свёрток на стойку рядом с тарелками девушки. — Тут футболка и штаны, они тебе будут велики, но явно лучше, чем то, что на тебе сейчас. Хотя бы на человека похожа будешь.

Джена под мысленные восклицания "Алиллуйя" развернула. Всякая тряска перед хозяином таверны прошла, настроение после еды, да ещё и от такого подарка, резко поползло вверх, абсолютно игнорируя непроходящее чувство жуткой тошноты. В толку из-за этого сейчас переживать, если самое важное, считай, достигнуто? Девушка быстро оглядела серую растянутую футболка — когда-то, наверное, бывшую чёрной — и широкие тёмные штаны из плотной ткани, похожие на те, что носили разнорабочие в её "прошлой жизни". Она ещё немного порылась в "новых" вещах, а потом глаза плавно сузились, бровь театрально поползла вверх, а губы растянулись в широкой ехидной усмешке, выразительно демонстрируя ироничный лисий прищур девушки. Медленно поддев указательным пальцем, она приподняла из кучки одежды чёрный кружевной бюстгалтер.

— А это, я так понимаю, подарочек от бывшей? — Гаденько хихикнув собственной подколке, она перевела взгляд на обернувшегося мужчину. Тот же, нахмурившись, начал рассматривать бельё слишком внимательно, даже подошел на полшага ближе, подавшись чуть вперёд.

— Ты серьёзно вспоминаешь, что ли? — С ещё более широкой ухмылкой спросила девушка. Шот, пожёвывая сигару, продолжал разглядывать нечитаемым взглядом чёрное кружево на её пальце, как будто перед ним был не бюстгальтер, а подозрительный документ с неизвестной подписью. Потом его взгляд скользнул вбок на ехидную морду, которая явно ждала реакции. Он шумно выдохнул, прикрывая глаза, и отвернулся к стойке, делая вид, что ответственно моет посуду.

— Никакой бывшей у меня нет, — сказал он равнодушно. — Жена была. Её вещи остались, не выбрасывать же добро. — Джена моргнула, усмешка плавно сползла с лица. «Ой…» Она вернула взгляд на бельё и опустила его обратно в кучу одежды. Откровенные кружева резко перестали казаться объектом насмешки над мужчиной, и девушка сглотнула, отводя взгляд в сторону. «Ну и нахрена я это вообще сказала?? Боже-боже, я, считай, своего спасителя оскорбила! Ой, бляяя…»

— Прошу прощения… — Вполголоса потерянно проговорила девушка. — Но… вы решили, что мне пригодится именно... это? — Она осторожно ткнула в кучу белья пальцем.

— Я решил, что тебе нужна одежда, — Шот не обернулся. — А так как ты ещё и женщина, то нужно снабдить тебя необходимым как можно лучше, это как для твоего, так и блага окружающих. В целом, женщина ты или мужик — мне без разницы, тут всякие забредают, не хочешь — не носи. Вон, на Ковальски посмотри: он в юбке ходит, и ничего, не жалуется.

Джена снова замедленно моргнула, когда знакомое имя резануло слух.

— Ковальски?

— Грузчик с пятого причала, частенько заглядывает. — Мужчина пожал плечами, продолжая заниматься чем-то у плиты. — Говорит, в штанах яйца жмёт. Я не проверял.

Джена застыла с открытым ртом, потом, опомнившись, резко захлопнула. Тяжело вздохнув, она ещё раз оглядела широкую, сгорбленную спину, и замолчала, решаясь на следующую просьбу. «Ну, сделать ещё хуже я уже не могу, так что похуй, пляшем.» Она вся подобралась, выпрямила спину, и, задержав дыхание, серьёзно посмотрела на Шота.

— А покурить не найдётся? Только не сигары, я их не умею…

Мужчина обернулся, шумно вдыхая и смотря на девушку тяжёлым взглядом, который красноречиво выразил все его мысли. Он одним движением вытащил из кармана портсигар, закатывая глаза, и оставил его перед девушкой.

— Придётся учиться, — буркнул он, бросая рядом и длинный коробок со спичками. Джена глубоко вздохнула, морща лоб и усиленно вспоминая, что когда-либо в своей жизни вообще слышала о курении сигар. Спойлер: одно большое "ничего". Подняв усталый взгляд на Шота, она снова картинно вздохнула, молча намекая, что, раз уж надо учиться, то, будьте добры, научите. Мужчина под очередной вздох выудил из коробка две сигары, демонстрируя подробно весь хитрый процесс, иногда комментируя эти действия, пока Джена параллельно повторяла за ним. В принципе, курить сигары оказалось интересно, но крайне неприятно уже хотя бы потому, что требовались сплошные пляски с бубном вокруг отравы. Наконец затянувшись, под лёгкое кружение головы Джена благодарно кивнула мужчине и обернулась к залу, облокачиваясь спиной на стойку. Табак растянулся по организму, покалывая в кончиках пальцев и поддел непроходящую тошноту. Внутренности болезненно перекрутились, хотя похлёбка была наваристой, горячей, именно такой, какую её измученный голодом организм должен был бы жадно принять. Но вместо облегчения внутри всё стягивалось в тугой, ледяной узел.

«Отвыкла от человеческой еды, что ли?», — мысленно оправдалась Джена, делая ещё один глоток, чтобы заглушить этот странный, липкий дискомфорт. Как будто не еда была виновата, а сам воздух в зале стал густым и горьким. Джена поморщилась, но отказаться от долгожданного процесса курения не смогла, слишком уж долго она мечтала пустить себе яд по организму. «Проблеваться всегда успею, а вот покурить, да ещё и сигару…»

Шот же, выпустив новое облако дыма в потолок, добавил почти равнодушно:

— И не нарывайся. Я хоть и старый уже, но мне твои подколки как слону дробина.

Джена, задержав на мужчине взгляд на пару секунд, понятливо кивнула и обвела расслабленным взглядом посетителей, ища между редкими гостями Кривя. Тот нашёлся за столом с игроками, сидящий чуть ли не вплотную с одним из мужчин. Он тыкал в карты и будто шептал ему что-то на ухо, периодически глядя куда-то за спину игрока. Девушка нахмурилась, смотря прямо на чёрта. «Это вот так, значит, он нашёптывает что-то? На мухлёж подбивает? И зачем?» Чёрт, почувствовав на себе напряжённый взгляд, повернулся к Джене и вытянулся в лице, мол, "ну, что ты, хозяюшка? Неужто жалко?" Джена на это лишь неуверенно повела плечом и качнула головой, так и не определившись, позволить чёрту развлекаться или подозвать к себе, освобождая мужчину. Он ей сейчас, вообще, не особо-то и нужен, она пойдет своими мыльно-рыльными делами заниматься и отлёживаться, ожидая уход мерзкой тошноты, да и он, вроде бы, не вредит сильно… Внезапно в мыслях промелькнула интересная догадка, и девушка вернула взгляд к мужчине, заглядывая в происходящее с "изнанки". Представшая картина заставила мрачно выдохнуть и слегка дернуть уголком губ: ожидаемо, за каждым из игроков сидело по скучающему чёрту, к которым девушка уже успела привыкнуть. Они развалились на людях, облокачиваясь на их плечи, и то ли спали, то ли игра в карты им была не интересна, в любом случае, они не принимали в ней никакого участия. А с другой стороны от мужчины, к которому прицелился Кривь, новый чёрт точно так же тыкал пальцами в карты и шептал, иногда обращаясь к Кривю и лениво обсуждая что-то с ним. И сам факт того, что бедолагу обступили с обеих сторон, настораживал далеко не так сильно, сколько внешний вид того второго чёрта. Первым, что привлекло внимание доморощенной колдуньи, был плотный, смольно-чёрный столп дыма, распластавшегося под самым потолком вязкими клубами и не растворяющимся в воздухе. Щуплый чертяка, из-под таких же мрачных одежд которого проступали острые позвонки, задушевно курил трубку с явно не простым табаком, выдыхая иногда прямо в лицо бедному мужчинке эту убийственную заразу. Многослойные полотна какого-то платья чёрта отдаленно напоминали рясу священника, переливаясь серыми бликами, а под самим чертом скопилась кучка пепла. Такую необычную хтонь девушка как минимум могла записать в "интересные", а как максимум — в группу "это ещё что за хуйня". Она опасливо взглянула на потолок, с недоверием рассматривая туман, и нервно затянулась. Поймав ещё один взгляд Кривя, она указала глазами на отличающегося от подавляющего большинства черствей и легонько повела вопросительно головой, стараясь не выдать в своих действиях общения с кем-либо. Она уже и так сомневалась в собственном образе в глазах Шота, не хотелось, чтобы её в конец ненормальной посчитали. Кривь расплылся в довольной усмешке, сверкнув алыми глазами, и вернулся к картёжнику. Закатив глаза, Джена молча докурила сигару и, бросив благодарность Шоту на прощание, неторопясь пошла в сторону комнат под внезапный раскатистый хохот и возгласы мужчин. Кажется, шулера всё же раскрыли, громко возмущаясь и только распался радость чертей. Внутри как-то странно заныло сердце.

* * *

Истину глаголил Платон, Аристотель и иные титаны социальных наук и философы, естественные потребности человека — самые важные из всех. Когда в твоей жизни всё прекрасно, когда ты живёшь в комфорте, в сытости, ты просто не обращаешь внимания на такие мелкие вещи, как еда и вода, ведь у тебя просто всегда есть возможность все эти свои нужды удовлетворить. Принять нормальный душ ощущалось было всё равно, что вкусить манны небесной, а мир запестрел яркими красками и обнял её со всех сторон, укрывая пёстрым мягким покрывалом. Джена даже на секунду подумала, что стала самым счастливым человеком на свете, пока оставленные работорговцами раны и синяки не напомнили о себе резкой болью, и краски мира резко не вернулись к привычным этому району города коричневым, серым и кое-где чёрным, а может это просто сама девушка уже перебарщивала с негативом. Вывалившись из дальней душевой, она глубоко вдохнула спёртый воздух кабака, всё же решая, что жизнь не так уж и плоха. Да, больше нет надёжных окам под боком, больше ни тебе утреннего, полуденного, полднич… пол… во время полдника и вечернего марафета, ни благоухающих сладостей, ни умиротворенного леса. Зато теперь есть надёжный, а может и не очень, верный, а может и не совсем, разумный, а может и не такой уж, чёрт и какая-никакая каморка. Она одета, накормлена, покурила, и сейчас планирует засесть за туеву хучу долговых расписок и других бумажек, которых вывалил на неё добродушный хозяин сего райского местечка. И знаете, отличий между складывающейся ситуацией и образом прошлой жизни с каждым часом становилось всё меньше и меньше. От этой мысли вяло кольнуло где-то под сердцем.

Девушка двинулась обратно вниз, желая забрать то импровизированное хранилище бесчисленных лоскутов бумаги и за сегодня хотя бы рассмотреть, что за они. Игроков за столом больше не было, лишь в углу зала лежал побитый мухлёжник, медленно растирающий челюсть. Мужчина пустым взглядом буравил потолок таверны с таким глубоко потерянным видом, что Джена на секунду нахмурилась, задумавшись. Стоило тогда помешать чёрту? Стоило его отозвать, попросить не мучать человека? Вероятно, так точно было бы правильнее, она бы избавила этого человека от побоев, но в то же время его никто не заставлял жульничать, ведь так? Или заставлял? Девушка тяжело вздохнула, забирая документы, оглядываясь на Кривя. Тот сидел в компании того странного чёрта и на пару с ним негромко что-то обсуждал, прерываясь на короткие смешки. Его сосед продолжал выдыхать чёрные клубы неестественно густого дыма, поблескивая на полуденном солнце крупным золотым медальоном на груди. Едкий туман застревал в пушистых седых бакенбардах, расплываясь по морщинистому обрюзгшему лицу, а совиные желтые глаза то и дело метались к мужчине в углу. Одного взгляда на него хватило для того, чтобы желудок снова скрутило новым приступом тошноты. «Сейчас ещё гудок даст, паровоз, мать его». От нехорошего прищура обоих чертей по спине невольно пробежался табун мурашек, оседая где-то в копчике стальным лезвием. Сглотнув, Джена отвернулась и молча забрала ящик, отгоняя от себя тревожные мысли. Главное, что её жизни ничего не угрожает, или, как минимум, не в эту самую минуту. В комнате пахло пылью, старым деревом и чуть-чуть тянуло дымом с кухни. Окно выходило на узкий, тёмный переулок, где даже днём было немного сумрачно. Она присела на край узкой кровати, провела ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с себя остатки богатых на впечатления последних двух дней.

Сегодня снова наступила тишина. И появились бумаги.

Она взялась обеими руками за края ящика и с силой тряхнула его, отчего множество листов, будто сами по себе, расползлись по кровати, как опадающая зелень деревьев. Джена вздохнула. Это были не аккуратные бухгалтерские книги, а обрывки пергамента, куски парусины, полоски ткани, на которых кто-то выводил цифры углём, кто-то — чернилами, а кто-то просто ставил крестики и палочки. На одном листке был отпечаток грязного пальца, на другом — засохшее пятно, похожее на вино или кровь, отчего девушка лишь закатила глаза, молча бросая камни в огород местных обычаев фиксировать информацию.

Джена начала разбирать кучу сначала по типу. Долги таверне: кто-то брал в долг кружку рома и не смог расплатиться, другой остался должен за ящик сухарей, третий просто за комнату, когда шторм загнал его в порт. Потом были долги самого Шота: поставщикам мяса, за бочки для пива, долги по углю, свечам и прочей, казалось бы, неважной дребедени. Третья кучка отвечала за взаимные долги: Шот кому-то лично одолжил, у кого-то взял.

Цифры были неровные, суммы — странные, глаза разбегались от кривых записей. Четыре с половиной тысячи белли за "три дня покоя в углу". Две тысячи — "за то, что не выгнал, когда зашли дозорные". Разношерстные клочки кочевали из одной общей кучи в другую. Для неё, привыкшей к ценам родного мира, это казалось мелочью, но для обычного моряка, который, должно быть, только сошёл на берег после долгих дней в море, это могло быть почти половиной его заработка. А если учесть, что в Логтауне любой ночлег — это ещё и плата за то, что тебя не ограбят во сне, то цена становилась вполне оправданной. «Я бы больше взяла» — между делом комментировала Джена, бегая глазами по неразборчивым закорючкам.

"За бочку выдержанного рома „Чёрный Прилив“ — восемь тысяч белли". Такой ром, вероятно, нужен был для особых клиентов, тех, кто платит не только за выпивку, но и за тишину и комфорт своего отдыха. Без этого рома Шот терял бы постоянных посетителей, а значит, и прибыль.

"Ремонт задней стены после драки с командой „Кривозубых Акул“ — пятнадцать тысяч белли". Джена на секунду замерла, представляя эту картину. Пьяные пираты, крушащие всё на своём пути, и Шот, стоящий в дверях с какой-нибудь дубиной, слишком старый для драк, но слишком гордый, чтобы спустить подобное с рук. «Дороговато, наверное… Не из-за работы, а из-за того, что мастера боятся приходить в такие места. Или нет? Господи, хер их разберёт с этими расценками»

Но больше всего её зацепила старая, пожелтевшая от времени расписка. Бумага была дорогой, плотной, почти не тронутой плесенью, и почерк — аккуратный, выверенный, не похожий на торопливые каракули остальных. "В счёт оплаты лекарства для дочери. Сумма: шестьдесят пять тысяч белли."

Последнее Джена прочитала дважды, а потом провела пальцем по цифре, будто хотела её стереть. Она аккуратно отложила листок в стопку "Безнадёжные", но не до конца. Чуть-чуть выдвинула его обратно, будто давая ему шанс попасть в другую категорию просто потому, что не могла заставить себя признать, что надежда — это тоже долг, который никогда не будет погашен.

— Что ты там бормочешь? — Раздался голос из угла. Кривь сидел на стуле, расслаблено закинув ноги на небольшой стол, и смотрел на неё своим чуть хитрым взглядом. Под слабым мягким солнечным светом очки играли бликами на потёртой древесине, иногда искрясь шальными отсветами горящих алых глаз.

— Ничего, — на выдохе буркнула Джена. — Просто… тут один долг. За лекарство. Кто-то захватывает целые острова, а кто-то тихо, но изо всех сил старается спасти свою девочку.

Кривь хмыкнул. Звук был сухой, как треск старой кожи:

— В этом мире лекарства редко помогают, — сказал он. — Чаще выручают кулаки или удача. А удача — штука редкая, — нараспев протянул чёрт, запрокидывая голову в зевке.

— Я знаю, — тихо сказала Джена, на автомате закусывая ноготь большого пальца. — Но всё равно… как будто эти цифры — не просто числа. Они ведь чьи-то дни в каком-то смысле, чьи-то надежды. Кто-то думал: «Вот отдам этот долг, и всё будет хорошо». А потом — шторм, или, вдруг, пираты, или дозорные, или просто лихорадочная дрянь какая-то… и всё. Конец.

Кривь соскользнул со стула и подошёл ближе. Он не касался бумаг, будто они могли его обжечь, лишь окинул ворох ленивым взглядом, нависая горой за спиной девушки.

— Ты слишком много думаешь, — сказал он. — Это вредно. Все твои мысли сейчас должны быть лишь о том, как дожить до завтра. Остальное — роскошь.

— А я не могу не думать, — призналась Джена, и голос её дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Я ведь… я ведь только вчера чуть не стала чьей-то вещью. Меня бы продали, и кто-то бы поставил галочку в своей книжке: «продано, получено столько-то». И всё. Как будто меня и не было вообще.

Она замолчала, а потом вдруг резко встряхнула головой, будто сбрасывая с себя эти мысли.

— Нет. Я не буду об этом. Сегодня я просто разбираю бумаги. Просто пытаюсь помочь Шоту, просто выполняю свою работу. Просто… просто чтобы у меня была крыша над головой, и чтобы с голоду не умерла, а дальше — как пойдёт.

Кривь посмотрел на неё долго, а потом коротко, почти незаметно кивнул:

— Это хорошее желание, — сказал он. — Скромное. Скромные желания обычно самые надёжные.

А Джена, разбирая расписки, невольно вспомнила свой юрфак, лекции, где долги были абстрактными понятиями, цифрами на экране, спорами в учебниках. Здесь же каждый долг был жизнью. Реальной, тяжёлой, пахнущей солью, потом и кровью.

К вечеру она разобрала только треть. Руки были в чернилах, пальцы — в мелких порезах от острых краёв пергамента. Глаза щипало от усталости. Она отодвинула бумаги, которые в миг превратились из сухих записок в чьи-то истории, потянулась, чувствуя, как хрустят суставы, и подошла к окну. Внизу, в переулке, кто-то кричал, смеялся, а в зале таверны шумно звенели кружки. Где-то далеко, над морем, садилось солнце, окрашивая небо в багровые тона.

— Как думаешь, он вообще ждёт возврата этих денег? — Спросила она у дальних сумерек комнаты, где сидел Кривь.

— Он ждёт, что мир останется на месте, — глухо ответил Кривь. — А мир не остаётся. Он плывёт, как корабль без руля, и Шот просто старается, чтобы его таверна не пошла ко дну первой.

Джена кивнула. Этого было достаточно. Ей не нужно было становиться спасительницей, не нужно было менять мир. Ей просто нужно помочь этому старому, скрипучему кораблю продержаться ещё немного. День за днём. Расписку за распиской.

Она вернулась к кровати, собрала бумаги в стопку, перевязала их верёвкой — не так туго, как было, но достаточно крепко, чтобы они не рассыпались. Потом легла, не раздеваясь, прямо поверх одеяла, и закрыла глаза.

— Спокойной ночи, — прошептала она, скорее себе, чем Кривю.

— Спокойной, хозяюшка, — глухо отозвался он, и в его голосе было что-то, что Джена не смогла разобрать. То ли забота, то ли просто привычка.

И в этой темноте, среди чужих долгов и чужих жизней, она наконец-то почувствовала, что, возможно, здесь, в этом средненьком кабаке, под боком у средненького по меркам этого мира мужичка, она сможет просто жить. Не побеждать злодеев, не спасать мир, не становиться легендой. Просто существовать и надеяться, что завтра за ней никто не придёт.