Синхронизация (гет)

Прежде всего Автор поздравляет всех с выходом новой книженции "Миссия ХРАЗ", которой Автор просто услушивается (аудиоверсия есть на Яндекс.Музыке), потому его немного вштырило. Автор рекомендует к прочтению или прослушиванию чисто ради вайба и крайне полезной информации (с точки зрения тавтологии и оборотов не очень, как и "Предыстория", но информация всё же бесценна). И да, Порфирий зайка. Автор не будет больше спойлерить, приятного чтения!

Потом я крикнул: "Ура!" — и сам себе объявил войну

Но силы, увы, не равны, и вот, я сам у себя в плену

"Вставать", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

Снег усилился. К концу вечера он покрывал всё белой, девственно чистой простынью. Конечно, каждый понимал, что утром всё растает, и у каждого будет ещё неделя такого переменного снежного успеха. Наблюдать со своей высотки на такую красоту было… как бы это сказать… удовольствием превелигированным. Тем, кто никогда такого не видел — чудо невероятное. Алик, например. Внизу башни очень любезно поставили небольшую вешалку, где одиноко болтался сеченовский тулуп, радостно поприветствовавший пальто парня. Ёжась от холода в неотаплиевом лифте, Алик нервно поправлял халат. Неестественное тепло, раздавшееся из кабинета, когда он вошёл, разрешило выдохнуть.

Сказать, что Алик был удивлён — ничего не сказать. Последний лёгкий холодок побежал по телу, привыкающему к жаркому сухому воздуху. Воспользовавшись шансом, он с любопытством огляделся по сторонам — нечасто приходится тут находиться.

Взгляд на некоторое время ожидаемо зацепился за обтекаемые контуры самолётов. Небо за стеклянными вставками, снаружи и издалека заметными минимум половине "Челомея", уже густо темнело, как разлитыми на бумаге чернилами, но вялое зимнее солнце ещё бросало последний, каким-то чудом пробившийся через снеговые тучи, розоватый свет, контрастно на фоне холодных теней очерчивающий эмалево-белые крылья и турбины. Затем короткий зимний день весьма стремительно угас, и в приятном искусственном освещении капля внимания досталась всей обыденной по назначению и до причудливости гармоничной по форме мебели. Не ускользнули и предметы на рабочем столе учёного, и прочие мелочи, призванные, как показалось Алику, убавить формальность обстановки, но, не привыкнув ещё к окружению, он счёл то ли невежливым, то ли неразумным приглядываться к ним и вновь обратился к призванному быть колоссальным, засмотревшись на рисунок мозаики, движение дворницов-роботов в сумерках за окнами, наконец общие устремлённые вверх линии, заставлявшие и так просторный кабинет казаться ещё больше... Всё создавало ощущение непрерывного роста, будто само пространство отказывалось стоять на месте, как и наука, им олицетворённая, оно выражало: мы не остановимся, мы достигнем, мы докажем. И человек, смотревший на кабинет с восхищением, чувствовал не отчуждение, а причастность к чему‑то великому, ему хотелось стать частью этого неукротимого движения, впитать эту энергию и идти вперёд, не оглядываясь. Однако, возвышенно. К тому же, чай довно готов и также возвышенно и величественно прокладывает путь через громадную залу в своих белоснежных высоких кружках.

Алик смешно и неловко сидел, провалившись в мягком бархатном кресле. Завидев на горизонте Сеченова он попытался собраться и привстать, но кресло (вид которых, наверное, знаком каждому) этого не позволило, кутая теплом и проминаясь под прозябшего парня.

— Спасибо, — тихо сказал он, глядя, как за окном окончательно сгущаются сумерки, и взял горячую кружку с горячим напитком. На секунду он почувствовал себя одновременно уютно и даже немного жалко. Хотя кому какое дело! Вообще-то, очень хорошо. — Лариса сейчас сильно устаёт, хоть мы и видимся часто, — медленно начал Алик, осторожно сдувая пар с поверхности чая. — Михаэль Генрихович даёт ей слишком много поручений. Если бы вы могли дать ей небольшой отгул, ей бы сейчас это не помешало. Извините пожалуйста, если нет.

— Конечно, я поговорю с ней. Лариса Андреевна мне никогда не жаловалась, — академик кивнул и снова перевёл взгляд на Алика. — А как вы вместе?

Глаза Алика загорелись. М-да, в целом, очень неплохо. После того вечера она была вся как на иголках, первым делом побежала по врачам и аптекам, но, как выяснилось, без особой нужды. Алику тоже досталось. Кто ж знал, что такую красивую женщину как она, лишить невинности перепадёт именно ему?

— Блядь ты поганая! Тебе только этого и надо?! — вот на этом моменте Лариса поняла, что погорячилась.

Впрочем, он даже этого не понял. Конечно, вскоре богиня целомудрия успокоилась и после упрёков в его сторону полетели шутки (Алик не знал, что причиной того стала Катя, как всегда отхуячившая Ларису на путь истинный). Собственно, ему так было и лучше. Лариса хотя бы начала с ним общаться, так что последнее время всё было просто превосходно.

Вслух же он сказал только:

— Я не знаю, что мне об этом думать. С одной стороны, я вроде бы ничего не делал, но с другой… мне очень стыдно. Я не знаю, что она чувствует. Я не знаю, зачем так поступил, — Алик виновато взглянул на Сеченова, нервно водя пальцами по кружке. — И… Вот так… я говорю кому-то впервые. Простите, если… слишком лично.

— Ничего страшного, — Сеченов запнулся и посмотрел на парня, — ничего.

— У вас тут очень красиво. Это долго делали?

— Одновременно с этим «Икаром». Так что порядка пары лет. Не без помощи наших роботов, которые имелись тогда, конечно.

— Дмитрий Сергеевич… — неожиданно замялся Алик, — В общем, это, наверное, не моё дело, но… можно нескромный вопрос?

— Смотря на степень его нескомности, — с лёгкой заинтересованностью ответил академик. — Или наглости.

— Да, скорее именно наглости… — он неловко усмехнулся. — Я тут, понимаете, ковырялся с расчётами по системам… ну, просто так, из любопытства, и у меня немного не сходится. Ну, как, немного... вообще не сходится. То, что у нас сейчас работает, это… ну, это не «Коллектив», правда? Я ношу «Мысль» через раз, и она мне… в общем, она ничего не делает. Я, кажется, понимаю, как должна была работать связь в проекте, и это… это другое. Я не хочу лезть, куда не надо, но… я что-то неправильно понял? Или это и правда не «Коллектив»?

Сеченов нахмурился. Было видно, что он старался любой ценой избежать этой темы.

— Вы всё правильно поняли, — выдохнул он. — Тринадцатого июня вы были отправлены в отпуск по моему распоряжению, как и многие ваши коллеги, где и пробыли до запуска Ко… системы, назову это так, если вам угодно. Скажите, что вам известно о дальнейшем, а я расскажу всё, что вам нужно.

— Я думаю, не очень много. Алексей Владимирович кое-что рассказывал. Про П-3, ну, Плутония. Я… работал с материалами по его делу, так что… в общем, я примерно знаю, кто он. И что он тогда заново узнал про жену, про девочек. — Алик помолчал. — Я не хочу знать больше, чем знаю. Мне кажется, я и так… догадываюсь. Харитон Радеонович сейчас при нём, да? И… — он на секунду поднял глаза на Сеченова, — девочки в этом замешаны. Я прав?

— Да, абсолютно, — голос учёного сильно дрожал, хоть он и пытался не выдавать волнения, — вы правы. Я был намерен услышать меньшее количество информации. Я расскажу вам только о «Коллективе» и массиве, и о том, что произошло, если вы больше не хотите знать. Учтите, за утечку информации, несмотря ни на что, наказание понесёте соответствующее, — академик сделал глоток из своей чашки, пытаясь успокоться. — Вам знакомы слова «Коннектор», «Массив»? Товарищ Лебедев вам объяснял?

— Да. Я разбирался с этим, — Алик поставил на стол кружку от выпитого чая. — Достаточно, наверное.

— Тогда мне не придётся вам объяснять. Вас не затруднит подождать минутку? — Сеченов привстал со своего кресла.

Парень убедительно кивнул и снова утонул в кресле, глядя в тёмное панорамное окно.

Кто бы знал, каких трудов Сеченову стоило пройти к выходу из кабинета. Как только он скрылся за дверью, Сеченов закрылся в уборной и навис над раковиной, тяжело дыша. Те события проезжались так же больно, как и в тот день. Зрачки расширились и уставились в одну точку, а потом судорожно заметались по сторонам.

— Где же твоя уверенность, дружок? — Сеченов нездорово улыбнулся и уставился в зеркало.

Руки потянулись к шее, неуверенными движениями развязывая галстук. Весь воздух исчез, и дышать стало нечем. Отдаваясь в висках, ему твердил собственный голос: «Ты не смог, не смог, не смог! Они всё разрушили по твоей неосторожности! Харитон был прав! Он был прав как никто другой! А ты опять ошибся, и все об этом знают! Вон сколько этот рассказал! Все молчат, потому что ты — это ты! Ты позволил умереть стольким людям, так ещё и не позаботился, чтобы об этом никто не знал! Что ж ты за учёный такой с самыми гуманистическими идеями?» Горло свело, и Сеченов с хрипом попытался вдохнуть, но не смог. Тело академика с грохотом упало вниз. Голова больно ударилась о плитку, и в глазах потемнело.

9 декабря 1956 года, около восьми, территория Предприятия, избушка Бабы Зины

Петя с восторгом наблюдал за снежком, падающим за окном. Он спрыгнул с подоконника и направился к Рябе, ласково курлыкая в её адрес. Избушка прокукарекала в ответ и подвинулась, освобождая место на пледе.

— Ну что, голубки? — Баба Зина с насмешкой посмотрела на новоиспечённую парочку, долепливая последний пирожок. — Где ж ты такого жениха-то основательного подхватила? — Ряба снова довольно кукарекнула, мигая окошками. — Ну, совет вам да любовь. Что ж тут за цирк!

Домики ещё больше прижались друг к другу, провалившись внутрь дивана. Баба Зина поставила пирожки в печь и обернулась к домикам.

— Кто вас всех печатает? Рябоньки мало было? Всё-таки Сеченов такой гадёныш непонятный!