Синхронизация (гет)

Прежде всего Автор поздравляет всех с выходом новой книженции "Миссия ХРАЗ", которой Автор просто услушивается (аудиоверсия есть на Яндекс.Музыке), потому его немного вштырило. Автор рекомендует к прочтению или прослушиванию чисто ради вайба и крайне полезной информации (с точки зрения тафтологии и оборотов не очень, как и "Предыстория", но информация всё же бесценна). И да, Парфирий зайка. Автор не будет больше спойлерить, приятного чтения!

Потом я крикнул: "Ура!" — и сам себе объявил войну

Но силы, увы, не равны, и вот, я сам у себя в плену

"Вставать", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

Снег усилился. К концу вечера он покрывал всё белой, девственно чистой простынью. Конечно, каждый понимал, что утром всё растает, и у каждого будет ещё неделя такого переменного снежного успеха. Наблюдать со своей высотки на такую красоту было… как бы это сказать… удовольствием привелигированным. Тем, кто никогда такого не видел — чудо невероятное. Алик, например. Внизу башни очень любезно поставили небольшую вешалку, где одиноко болтался сеченовский тулуп, радостно поприветствовавший пальто парня. Ёжась от холода в неотаплиевом лифте, Алик нервно поправлял халат. Неестественное тепло, раздавшееся из кабинета, когда он вошёл, разрешило выдохнуть.

Сказать, что Алик был удивлён — ничего не сказать. Последний лёгкий холодок побежал по телу, привыкающему к жаркому сухому воздуху. Воспользовавшись шансом, он с любопытством огляделся по сторонам — нечасто приходится тут находиться.

Взгляд на некоторое время ожидаемо зацепился за обтекаемые контуры самолётов. Небо за стеклянными вставками, снаружи и издалека заметными минимум половине "Челомея", уже густо темнело, как разлитыми на бумаге чернилами, но вялое зимнее солнце ещё бросало последний, каким-то чудом пробившийся через снеговые тучи, розоватый свет, контрастно на фоне холодных теней очерчивающий эмалево-белые крылья и турбины. Затем короткий зимний день весьма стремительно угас, и в приятном искуственном освещении капля внимания досталась всей обыденной по назначению и до причудливости гармоничной по форме мебели. Не ускользнули и предметы на рабочем столе учёного, и прочие мелочи, призванные, как показалось Алику, убавить формальность обстановки, но, не привыкнув ещё к окружению, он счёл то ли невежливым, то ли неразумным приглядываться к ним и вновь обратился к призванному быть колоссальным, засмотревшись на рисунок мозаики, движение дворницов-роботов в сумерках за окнами, наконец общие устремлённые вверх линии, заставлявшие и так просторный кабинет казаться ещё больше... Всё создавало ощущение непрерывного роста, будто само пространство отказывалось стоять на месте, как и наука, им олицетворённая, оно выражало: мы не остановимся, мы достигнем, мы докажем. И человек, смотревший на кабинет с восхищением, чувствовал не отчуждение, а причастность к чему‑то великому, ему хотелось стать частью этого неукротимого движения, впитать эту энергию и идти вперёд, не оглядываясь. Однако, возвышенно. К тому же, чай довно готов и также возвышенно и величественно прокладывает путь через громадную залу в своих белоснежных высоких кружках.

Алик смешно и неловко сидел, провалившись в мягком бархатном кресле. Завидев на горизонте Сеченова он попытался собраться и привстать, но кресло (вид которых, наверное, знаком каждому) этого не позволило, кутая теплом и проминаясь под прозябшего парня.

— Спасибо, — тихо сказал он, глядя, как за окном окончательно сгущаются сумерки, и взял горячую кружку с горячим напитком. На секунду он почувствовал себя одновременно уютно и даже немного жалко. Хотя кому какое дело! Вообще-то, очень хорошо. — Лариса сейчас сильно устаёт, хоть мы и видимся часто, — медленно начал Алик, осторожно сдувая пар с поверхности чая. — Михаэль Генрихович даёт ей слишком много поручений. Если бы вы могли дать ей небольшой отгул, ей бы сейчас это не помешало. Извините пожалуйста, если нет.

— Конечно, я поговорю с ней. Лариса Андреевна мне никогда не жаловалась, — академик кивнул и снова перевёл взгляд на Алика. — А как вы вместе?

Глаза Алика загорелись. М-да, в целом, очень неплохо. После того вечера она была вся как на иголках, первым делом побежала по врачам и аптекам, но, как выяснилось, без особой нужды. Алику тоже досталось. Кто ж знал, что такую красивую женщину как она, лишить невинности перепадёт именно ему?

— Блядь ты поганая! Тебе только этого и надо?! — вот на этом моменте Лариса поняла, что погорячилась.

Впрочем, он даже этого не понял. Конечно, вскоре богиня целомудрия успокоилась и после упрёков в его сторону полетели шутки (Алик не знал, что причиной того стала Катя, как всегда отхуячившая Ларису на путь истинный). Собственно, ему так было и лучше. Лариса хотя бы начала с ним общаться, так что последнее время всё было просто превосходно. Всё это (правда, в более мягкой форме и как мужчина мужчине) и то, что мы уже узнали ранее, и было высказано Сеченову.

Откровенно… Академик слушал, одновременно наслаждаясь и не понимая, как на это реагировать.

— Я не знаю, что мне об этом думать. С одной стороны, я вроде бы ничего не делал, но с другой… мне очень стыдно. Я не знаю, что она чувствует. Я не знаю, зачем так поступил, — Алик виновато взглянул на Сеченова, нервно водя пальцами по кружке. — И… Вот так… я говорю кому-то впервые. Простите, если… слишком лично.

— Ничего страшного, — Сеченов запнулся и посмотрел на парня, — ничего.

— У вас тут очень красиво. Это долго делали?

— Одновременно с этим «Икаром». Так что порядка пары лет. Не без помощи наших роботов, которые имелись тогда, конечно.

— Дмитрий Сергеевич, можно нескромный вопрос?

— Смотря на степень его нескомности, — с лёгкой заинтересованностью ответил академик. — Или наглости.

— Да, скорее именно наглости… Я много и долго изучал суть и принцип работы экосистемы второго «Коллектива», и… конечный вариант, ну, то есть, то, что мы имеем сейчас… это ведь не «Коллектив». Это что-то другое. И для него не нужны «Мысли». Я знаю, что «Мысли» никогда не предоставляли уж слишком большой ценности, но тут они абсолютно бесполезны. Я, например, свою не ношу. Она меня раздражает, без обид. Тот Псевдоколлектив чем-то похоже по сути. Скажите, я что-то недопонял и переоценил наши возможности, а если нет, что случилось с настоящим «Коллективом 2.0»?

Сеченов нахмурился. Было видно, что он старался любой ценой избежать этой темы.

— Вы всё правильно поняли, — выдохнул он. — Тринадцатого июня вы были отправлены в отпуск по моему распоряжению, как и многие ваши коллеги, где и пробыли до запуска Ко… системы, назову это так, если вам угодно. Скажите, что вам известно о дальнейшем, а я расскажу всё, что вам нужно.

— Я думаю, не очень много. Я сознательно не хочу вдаваться в подробности, однако товарищ Лебедев рассказал мне, что в это вмешан агент П-3, также известный как Плутоний. Я работал с его делом раньше, ничего нового я о нём уже не узнаю. Он — отец наших близняшек, о чём тогда заново и узнал, как и о своей жене, Блесне. Больше я ничего не хочу знать, потому что смутно догадываюсь, что произошло, — голос Алика звучал удивительно твёрдо, как у военного, делающего доклад выше стоящему по рангу. — В настоящее время Харитон Радеонович, также известный как ХРАЗ, находится под личным контролем П-3, и, собственно, не принимает никаких попыток сопротивления. Они оба замешаны в этом, это безусловно. Вероятно, Саша и Октябрина тоже, особенно зная их характер. Всё верно?

— Да, абсолютно, — голос учёного сильно дрожал, хоть он и пытался не выдавать волнения, — вы правы. Я был намерен услышать меньшее количество информации. Я расскажу вам только о «Коллективе» и массиве, и о том, что произошло, если вы больше не хотите знать. Учтите, за утечку информации, несмотря ни на что, наказание понесёте соответствующее, — академик сделал глоток из своей чашки, пытаясь успокоться. — Вам знакомы слова «Коннектор», «Массив»? Товарищ Лебедев вам объяснял?

— О, да, это была одна из моих любимых тем. Я досконально изучил всё, что с этим связано, — Алик поставил на стол кружку от выпитого чая. — Я хорошо с этим знаком.

— Тогда мне не придётся вам объяснять. Вас не затруднит подождать минутку? — Сеченов привстал со своего кресла.

Парень убедительно кивнул и снова утонул в кресле, глядя в тёмное панорамное окно.

Кто бы знал, каких трудов Сеченову стоило пройти к выходу из кабинета. Как только он скрылся за дверью, Сеченов закрылся в уборной и навис над раковиной, тяжело дыша. Те события проезжались так же больно, как и в тот день. Зрачки расширились и уставились в одну точку, а потом судорожно заметались по сторонам.

— Где же твоя уверенность, дружок? — Сеченов нездорово улыбнулся и уставился в зеркало.

Руки потянулись к шее, неуверенными движениями развязывая галстук. Весь воздух исчез, и дышать стало нечем. Отдаваясь в висках, ему твердил собственный голос: «Ты не смог, не смог, не смог! Они всё разрушили по твоей неосторожности! Харитон был прав! Он был прав как никто другой! А ты опять ошибся, и все об этом знают! Вон сколько этот рассказал! Все молчат, потому что ты — это ты! Ты позволил умереть стольким людям, так ещё и не позаботился, чтобы об этом никто не знал! Что ж ты за учёный такой с самыми гуманистическими идеями?» Горло свело, и Сеченов с хрипом попытался вдохнуть, но не смог. Тело академика с грохотом упало вниз. Голова больно ударилась о плитку, и в глазах потемнело.

9 декабря 1956 года, около восьми, территория Предприятия, избушка Бабы Зины

Петя с восторгом наблюдал за снежком, падающим за окном. Он спрыгнул с подоконника и направился к Рябе, ласково курлыкая в её адрес. Избушка прокукарекала в ответ и подвинулась, освобождая место на пледе.

— Ну что, голубки? — Баба Зина с насмешкой посмотрела на новоиспечённую парочку, долепливая последний пирожок. — Где ж ты такого жениха-то основательного подхватила? — Ряба снова довольно кукарекнула, мигая окошками. — Ну, совет вам да любовь. Что ж тут за цирк!

Домики ещё больше прижались друг к другу, провалившись внутрь дивана. Баба Зина поставила пирожки в печь и обернулась к домикам.

— Кто вас всех печатает? Рябоньки мало было? Всё-таки Сеченов такой гадёныш непонятный!