Гайдзин в Хогвартсе (джен)

Темнота за плотно задернутым пологом кровати казалась душной, но Рон не собирался его открывать. Снизу, из гостиной, все еще доносились приглушенные полом и стенами отголоски праздника. Крики, смех, какой-то грохот — Гриффиндор чествовал своего чемпиона.

Рон сжал подушку так, что побелели костяшки пальцев.

Внутри него бурлил ядовитый коктейль из обиды, злости и липкого, унизительного чувства собственной незначительности. Опять. Это происходило опять.

Сколько он себя помнил, он всегда был «кем-то еще». Брат Фреда и Джорджа. Брат Перси-старосты. Брат Чарли-ловца. А в школе он стал просто «другом Гарри Поттера». Тем рыжим парнем, который ходит хвостом за Избранным. Рон мирился с этим, потому что Гарри был... ну, Гарри. Он не искал славы, она сама на него сваливалась вместе с проблемами.

Но сегодня все было иначе.

Гарри знал, как Рон хотел этого. Он же неоднократно рассказывал об этом! Представлял , как победит, как получит тысячу галлеонов... Тысячу! Рон мог бы купить себе новую метлу, новую мантию, сову... Он мог бы хоть раз в жизни купить что-то сам, а не донашивать за братьями.

И Гарри, у которого и так есть сейф, набитый золотом, у которого есть слава, о которой Рон может только мечтать... Гарри пошел и сделал это. Без него. За его спиной. Даже не намекнул.

— «Я не буду участвовать, Рон», — передразнил он шепотом в темноту, и голос его дрогнул. — Врун.

Но хуже всего было даже не это. Хуже было то, как быстро нашлась ему замена.

Рон перевернулся на другой бок, пружины жалобно скрипнули.

Этот Морган. Киран. Сначала он забрал внимание Гермионы. Ладно, Рон мог это пережить, пусть обсуждают свои скучные книги и японские иероглифы. Но сегодня... Сегодня Гарри, выйдя из комнаты чемпионов, остался с ними. Он не пошел искать Рона. Он остался с Гермионой и этим мрачным, высокомерным типом, который смотрит на всех как на пустое место.

Рон чувствовал, как привычный мир, их нерушимое трио, трещит по швам. В этот зазор, как клин, вошел Морган, и Гарри с Гермионой просто... приняли его. А Рон остался снаружи. Один.

Дверь спальни скрипнула. Рон мгновенно замер, перестал ворочаться и выровнял дыхание, изображая глубокий сон.

Он слышал неуверенные, шаркающие шаги Гарри. Слышал, как тот остановился посреди комнаты. Рон лежал спиной к двери, зажмурившись, и каждой клеточкой спины чувствовал взгляд друга. Часть его, та, что болела от обиды, кричала: «Давай, спроси меня! Объяснись! Скажи, что это ошибка!».

Но Гарри молчал. Постоял минуту, тяжело вздохнул, и Рон услышал шорох одежды и скрип соседней кровати.

Ни слова.

Обида, горячая и колючая, подступила к горлу комком. «Значит, так, да? Тебе даже нечего мне сказать. Ну и отлично. Ну и пожалуйста».

Он лежал в темноте еще долго, слушая дыхание спящих соседей, пока усталость не взяла свое.

Утро встретило его тишиной и серым светом, пробивающимся сквозь щели полога. Рон открыл глаза, чувствуя себя так, словно всю ночь таскал мешки с навозом. Голова гудела, на душе скребли кошки.

Он отдернул штору.

Кровать Гарри была пуста и заправлена. Кровать Невилла — пуста. Кровать Моргана — идеально ровная, будто на ней никто и не спал.

Рон сел, свесив ноги. Часы показывали, что пора отправляться на завтрак. Но дело было не во времени. Обычно Гарри будил его. Кидал подушкой, или тряс за плечо, или просто орал: «Вставай, соня, опоздаем!».

Сегодня его никто не разбудил. Они просто ушли.

Рон одевался медленно, с остервенением натягивая свитер. «Подумаешь. Мне тоже няньки не нужны. Сам дойду».

Он спустился по винтовой лестнице в гостиную, надеясь, что там никого нет, и он сможет проскользнуть к портретному проему незамеченным.

Но у камина, на их привычном месте, сидели они.

Гарри, Гермиона и… этот Морган.

Гарри сидел в кресле, Гермиона что-то увлеченно объясняла, активно жестикулируя, а Морган, сидящий на подлокотнике соседнего дивана иногда кивал. Они выглядели... цельными. Как законченная картина, в которой не хватало одной детали, но никто этого не замечал.

Рон замедлил шаг. В груди вспыхнула предательская надежда: «Сейчас. Сейчас Гарри увидит меня. Помашет рукой. Скажет: "Эй, Рон, иди сюда, мы тебе место заняли"».

Он сделал несколько шагов, нарочито громко шаркая ботинками по ковру.

Гермиона на секунду замолчала, повернув голову в его сторону. Гарри тоже поднял взгляд.

Рон замер, готовый принять приглашение, готовый — может быть — даже простить, если его позовут.

Но Гарри лишь посмотрел на него темным, усталым и каким-то отчужденным взглядом, в котором не было привычного тепла. А потом снова повернулся к Гермионе.

— ...так вот, я вообще не понимаю, в чем мы будем соревноваться, — сказал Гарри, словно Рон был просто мебелью или привидением, прошедшим мимо.

Сердце Рона пропустило удар, а затем забилось быстро и больно. Лицо вспыхнуло.

«Ах так. Ладно. Значит, я теперь пустое место. Значит, у вас теперь своя компания, с умниками и чемпионами».

Гордость, уязвленная и кровоточащая, вздыбилась внутри, заслоняя собой боль. Рон вздернул подбородок, сжал кулаки в карманах мантии и прошел мимо них, ускоряя шаг.

— Отличные друзья, — громко буркнул он в пустоту, толкая портрет Полной Дамы плечом. — Просто замечательные. Даже не оглянулись.

Он выскочил в коридор, оставляя друзей за спиной. Рон был один, и в этот раз это ощущалось острее, чем когда-либо.