Гайдзин в Хогвартсе (джен)

Темнота за плотно задёрнутым пологом казалась душной, но Рон не собирался его открывать. Снизу, из гостиной, всё ещё доносились приглушённые отголоски праздника — крики, смех, грохот. Гриффиндор чествовал своего чемпиона.

Рон сжал подушку со всех, будто пытаясь ее задушить и хоть как-то выместить злость.

Внутри бурлил ядовитый коктейль из обиды, злости и липкого, унизительного чувства собственной незначительности. Это происходило снова.

Сколько он себя помнил, он всегда был «кем-то ещё». Брат Фреда и Джорджа. Брат Перси-старосты. Брат Чарли-ловца. А в школе он стал просто «другом Гарри Поттера» — тем рыжим парнем, который ходит хвостом за Избранным. Рон мирился с этим, потому что Гарри был... ну, Гарри. Он не искал славы, она сама на него сваливалась вместе с проблемами.

Но сегодня всё было иначе.

Гарри знал, как Рон этого хотел. Он же неоднократно ему рассказывал! Представлял, как победит, как получит тысячу галлеонов... Тысячу! Рон мог бы купить новую метлу, новую мантию, сову... Хоть раз в жизни купить что-то сам, а не донашивать за братьями.

И Гарри, у которого и так есть сейф, набитый золотом, и слава, о которой Рон может только мечтать... Гарри пошёл и сделал это. Без него. За его спиной. Даже не намекнул.

— «Я не буду участвовать, Рон», — передразнил он шёпотом в темноту, и голос дрогнул. — Врун.

Но хуже всего было даже не это. Хуже всего — как быстро нашлась ему замена.

Рон перевернулся на другой бок, пружины жалобно скрипнули.

Этот Морган. Киран. Сначала он забрал внимание Гермионы. Ладно, Рон мог это пережить, пусть обсуждают свои скучные книги и японские иероглифы. Но сегодня... Сегодня Гарри, выйдя из комнаты чемпионов, остался с ними. Он не пошёл искать Рона. Он остался с Гермионой и этим мрачным, высокомерным типом, который смотрит на всех как на пустое место.

Рон чувствовал, как привычный мир, их нерушимое трио, трещит по швам. В эту трещину клином вошёл Морган, и Гарри с Гермионой просто... приняли его. А Рон остался снаружи. Один.

Дверь спальни скрипнула. Рон мгновенно замер, перестал ворочаться и выровнял дыхание, изображая глубокий сон.

Он слышал неуверенные, шаркающие шаги Гарри. Слышал, как тот остановился посреди комнаты. Рон лежал спиной к двери, зажмурившись, и каждой клеточкой спины чувствовал взгляд друга. Часть его, та, что болела от обиды, кричала: «Давай, спроси меня! Объяснись! Скажи, что это ошибка!».

Но Гарри молчал. Постоял минуту, тяжело вздохнул, и Рон услышал шорох одежды и скрип соседней кровати.

Ни слова.

Обида, горячая и колючая, подступила к горлу. «Значит, так? Тебе даже нечего мне сказать. Ну и отлично. Ну и пожалуйста».

Он лежал в темноте ещё долго, слушая дыхание спящих соседей, пока усталость не взяла своё.

Утро встретило его тишиной и серым светом, пробивавшимся сквозь щели полога. Рон открыл глаза, чувствуя себя так, словно всю ночь таскал мешки с навозом. Голова гудела, на душе скребли кошки.

Он отдёрнул штору.

Кровать Гарри была пуста и заправлена. Кровать Невилла — пуста. Кровать Моргана — идеально ровная, будто на ней никто и не спал.

Рон сел, свесив ноги. Часы показывали, что пора на завтрак. Но дело было не во времени. Обычно Гарри будил его. Кидал подушкой, или тряс за плечо, или просто орал: «Вставай, соня, опоздаем!».

Сегодня его никто не разбудил. Они просто ушли.

Рон одевался медленно, с остервенением натягивая свитер. «Подумаешь. Мне тоже няньки не нужны. Сам дойду».

Он спустился по винтовой лестнице в гостиную, надеясь, что там никого нет и он сумеет проскользнуть к портретному проёму незамеченным.

Но у камина, на их привычном месте, сидели они.

Гарри, Гермиона и... этот Морган.

Гарри сидел в кресле, Гермиона что-то увлечённо объясняла, активно жестикулируя, а Морган, сидевший на подлокотнике соседнего дивана, иногда кивал. Они выглядели... цельными. Как законченная картина, в которой не хватало одной детали, но никто этого не замечал.

Рон замедлил шаг. В груди вспыхнула предательская надежда: «Сейчас. Сейчас Гарри меня увидит. Помашет рукой. Скажет: „Эй, Рон, иди сюда, мы тебе место заняли“».

Он сделал несколько шагов, нарочито громко шаркая ботинками по ковру.

Гермиона на секунду замолчала, повернув голову в его сторону. Гарри тоже поднял взгляд.

Рон замер, готовый принять приглашение, готовый — может быть — даже простить, если его позовут.

Но Гарри лишь посмотрел на него тёмным, усталым и отчуждённым взглядом, в котором не было привычного тепла. А потом снова повернулся к Гермионе.

— ...так вот, я вообще не понимаю, в чём мы будем соревноваться, — сказал Гарри, словно Рон был просто мебелью или привидением, прошедшим мимо.

Сердце Рона пропустило удар, а затем забилось быстро и больно. Лицо вспыхнуло.

«Ах так. Значит, я теперь пустое место. Значит, у вас теперь своя компания — с умниками и чемпионами».

Уязвлённая гордость вздыбилась внутри, заслоняя боль. Рон вздёрнул подбородок, сжал кулаки в карманах мантии и прошёл мимо, ускоряя шаг.

— Отличные друзья, — громко буркнул он в пустоту, толкая портрет Полной Дамы плечом. — Просто замечательные. Даже не оглянулись.

Он выскочил в коридор, оставляя друзей за спиной. Рон был один, и в этот раз это ощущалось острее, чем когда-либо.