Шестнадцать (гет)

Пятница.

Утро.

Дисплей телефона показывает пять минут шестого.

От первого будильника она даже не шелохнулась. От второго приоткрылся правый глаз, но тут же закрылся, будто эти звуки его не касаются даже косвенно. Третий будильник заставил женщину сесть на кровати, панически хватаясь за орущий телефон. Омерзительная мелодия, подкрепленная таким же омерзительным темпом вибрации — и будильник начинает бесить еще до того, как зазвучит, но чуть позже, чем вспоминаешь о факте его существования.

Она просыпалась в этой комнате уже который день подряд, хотя должна была продирать глаза на кухне, в окружении ложек и поварешек.

Что творилось за окном — женщину мало волновало. Плотно задернутые этим утром шторы понимали ее удивительно точно, скрывая собой утреннее уличное безобразие и слегка приглушая звуки. Маринетт сидит на кровати, обнимая колени руками и мягко покачивается из стороны в сторону, глядя в одну точку на стене. Среди вещей Мишель спалось как-то удивительно сладко, хоть и не слишком долго.

Этой ночью она поймала себя на мысли, что ведет себя, как идиотка. Вернее, как подросток, который не знает, чего хочет. Ночная саморефлексия давала плоды: Маринетт анализировала свое поведение, поведение Адриана, ситуации, в которых умудрилась оказаться и наконец-то осознала. Осознала, что упрямая маленькая девочка где-то внутри нее взяла бразды правления в свои руки и старательно вела ее. Причем вела куда-то не туда. В противоположную сторону от взрослых взвешенных решений и искренности.

Полночи она решала, что же делать дальше. Полночи она решала, стоит ли что-то делать дальше.

Но сейчас — во время утренней рутины — ей не хочется ничего делать или решать. Ей хочется просто прожить эту пятницу по-человечески, после этого нырнув с головой в выходные, которые обещают быть насыщенными.

Очень насыщенными.

Мишель все еще посапывала на диване — её рыжие волосы разметались по подушке, одна рука свесилась на пол, вторая прижимала к груди край пледа. Она спала с лёгкой улыбкой, будто ей снилось что-то хорошее. Впервые за все это время — без тревоги, без сжатых бровей.

А Хьюго уже не спал. Закон подлости в действии ему не нравился: спать до обеда без больничного было очень сладко и притягательно, но на больничном внутренние часы начинали верещать в четыре-пять утра, не давая уснуть дальше ни на секунду. Юноша сидел на кухонном стульчике, рассматривая, как волосы Мишель занимали почти весь диван, и потягивал чай из огромной смешной кружки с надписью «У тебя спина белая» — подарок Маринетт на первое апреля, который он так и не выбросил. Память все-таки. Сегодня он решил ломать традиционный утренний уклад своей жизни и отказаться от кофе в кипенно-белой чашечке.

— Опять поднялся в несусветную рань, — прошептала Маринетт, проходя в ванную комнату мимо кухни.

Мальчик ничего не ответил. Приподнял бровь, полусонно качнул головой и принялся запихивать под гипс вязальную спицу. Была б его воля — он постоянно носил бы её с собой, спал бы с ней и чесался во сне, на улице, в школе, на сцене в баре… Под гипсом чесалось невыносимо — так, что иногда хотелось разбить его об стену и почесать нормально, но мать тогда точно его убьёт. А потом воскресит и сделает это еще раз.

— Чешется — значит, заживает, — произнесла Мари, когда вышла из душа, завернутая в длинное махровое полотенце. — Сделаешь мне кофе?

— Сделаю, — лениво отозвался Хьюго и водрузил турку на плиту.

Где-то внизу — в пекарне — уже разогревалась печь. Том Дюпен расхаживал шаркающей походкой — Маринетт слышала его шаги через приоткрытые двери: глухие, размеренные, привычные с детства. Снизу потянуло чем-то карамельным вперемешку с кофе. Этот запах всегда был для неё синонимом дома — уютного, надёжного, где её всегда ждут.

Маринетт вернулась в комнату, схватила телефон с прикроватной тумбочки и открыла шкаф. Она критически рассматривала себя в зеркале на одной из дверок, стянув махровое полотенце. В зеркале отражалась женщина. Взрослая, уставшая, с зарубцевавшимися маленькими шрамами между ребер и внизу живота. Уже не так прекрасна, как в юности, но все еще невероятно хороша.

Когда-то давно Мари мечтала, что ее шкаф будет полон одежды собственного пошива: платья, которые она придумала сама, костюмы, сшитые по её лекалам, ткани, выбранные ее же руками. Но судьба распорядилась иначе. Теперь в ее шкафу поселился деловой стиль: костюмы-двойки, строгие юбки, блузы с высокими воротниками. И целая куча домашней одежды — пижамы, мягкие штаны, старые свитера, в которых так уютно пить чай на балконе. Что-то другое попадалось редко и сочеталось между собой крайне посредственно. Женщине этого вполне хватало: кроме работы и дома она мало где появлялась, следовательно, в другой одежде не было необходимости. А вот в новых пижамах Мари чувствовала острую нужду, поэтому не могла пройти мимо симпатичного домашнего комплекта.

Маринетт вытаскивает из шкафа очередной готовый комплект и вешает его на дверцу. Юбка-карандаш — строгая, длиной выше колена. Пиджак цвета молочного шоколада — мягкий, с аккуратными плечами, на подкладке в мелкий рубчик. Белая рубашка под заправку с коротким рукавом повисла рядом — хлопок, почти прозрачный на свету, с маленькими перламутровыми пуговицами. Телефон издает звук каждые десять минут. Мари сама настроила таймер, чтоб не дай бог не забываться в трансе, рассматривая что-то в шкафу, или не погрязнуть в праздных размышлениях о чем-то очень важном.

Каждое утро — с некоторых пор — проходило практически одинаково: пробуждение, таймер, душ, таймер, новый костюм раз в три дня, нижнее белье, таймер, халат, кофе, таймер, переодевание, таймер, особняк Агрестов. Иногда в это расписание вклинивался Хьюго с просьбой дать денег, подписать что-то для школы, или просто поговорить ни о чём. А иногда она игнорировала будильник до последнего и в итоге неприлично опаздывала, впопыхах собираясь на работу.

— Хьюго? — шепчет Маринетт, с порога кухни, придерживая рукой край халата. — Пойдем попьем кофе на балкончике, пока время есть?

Тяжелый махровый халат женщины наглухо запахнут — бледно-розовый, с капюшоном в виде заячьих ушей, подарок Альи на тридцатилетие. Волосы забраны пушистым черным крабиком, из которого то и дело выбиваются непослушные влажные пряди. Хьюго сидит в плетеном кресле, с головой укутавшись в плед.

Над головами простирается серо-голубое небо, тронутое рассветными красками — где-то на востоке небо уже розовело, обещая хороший день. Там — в квартире — сопит Мишель, а тут — на балкончике — происходит какое-то семейное собрание, которое пугает мальчишку.

— Случилось чего? — Хьюго водрузил огромную чашку на стол.

— Это ты мне скажи, — загадочно протянула Маринетт, потягивая кофе мелкими глотками.

— Ма-ам.

— Да ладно-ладно. Нас пригласили к Нино. У него там какая-то вечеринка намечается. — Она поставила свой кофе рядом с чаем сына и потянулась, хрустнув спиной. — Идешь?

— Можно подумать, меня там ждут, — прыснул Хьюго и откинулся на спинку кресла так, что оно жалобно скрипнуло. — И… Не хочу, чтоб Мишель оставалась дома одна.

— Я же сказала, что пригласили нас, — пропела Мари, выразительно выгнув бровь. — Мишель тоже приглашена. Алья хочет с ней познакомиться поближе. Говорит, что уже заждалась, когда сможет наконец посплетничать с кем-то, кто не боится её микрофона.

— Ради такого я даже помоюсь, — произнес мальчик и улыбнулся.

Они допили чай и кофе, немного посидели в тишине, наблюдая за тем, как солнце потихоньку заливает землю своими лучами — сначала косыми, золотистыми, потом всё шире, всё смелее. Где-то внизу уже начали хлопать двери пекарни, послышалось шуршание пакетов.

Теплое семейное утро с мимолетными разговорами заканчивается в момент, когда Маринетт Дюпен-Чен выходит из квартиры, на ходу застёгивая пальто.

Внизу ее матушка гремит противнями, раскладывает по вазочкам какие-то сладости — макаруны, эклеры, маленькие тарталетки с ягодами, которые так любит Хьюго.

— Волосы хоть распусти, — произносит пожилая женщина после дежурного поцелуя в щеку. — А то от этих твоих заколок снова голова разболится. Смотри, лоб уже краснеет.

Мари об этом подумает, но не сейчас. Сейчас она занята работой и садится в такси.

Пальто свисает под пассажирское сидение. Пиджак расстегнут. Черные туфли-лодочки жмут, но для рабочего дня вполне сойдут. Когда-нибудь она купит удобные и на каблуке пониже, а пока — потерпит.

— Поехали, — произносит она водителю, и машина трогается с места.

Маринетт больше не наблюдает за дорогой в окно. Но не потому что путь ей уже до боли знаком, а потому что знает: увидит всё тех же ранних пташек, выгуливающих собак, те же дома и снова задумается о чем-то высоком и далеком. В голове — пустота, тишина и покой. Такое бывает, когда сложное решение уже принято, можно выдохнуть и… просто жить.

Особняк встречает ее распахнутыми дверьми, которые заботливо открывает каждое утро мускулистый седовласый охранник. Он сегодня в тёмно-синем костюме — наверное, у него какой-то важный день.

— Доброе утро, месье Густав.

Мужчина не отвечает — лишь коротко кивает, ничуть не меняясь в лице. Он все еще пугает мисс Дюпен-Чен своей холодностью — ей опять кажется, что он вообще никогда не моргает.

Наверху, опираясь на лестничные перила, стоит хозяин дома. В одной руке — чашка кофе, в другой — телефон, в который он даже не смотрит. Он просто держит его, будто забыл, зачем взял. Пижамные штаны, выцветшая футболка, волосы спутаны — видимо, только что встал.

— Доброе утро, — нарочито бодро произносит он, хотя голос ещё хриплый ото сна.

— Только проснулся? — Маринетт улыбается и без зазрения совести рассматривает его мятую футболку и штаны с какими-то черными кляксами.

Ночью она решила, что перестанет притворяться. Она устала строить из себя кого-то совершенно другого. Не понравится настоящая Маринетт — переживет как-нибудь.

— Да, меня разбудила Натали, когда ты звонила в видеодомофон, — честно отвечает мужчина, наблюдая за поднимающейся к нему ассистенткой. На его щеке отпечаток подушки. Как у Хьюго после сна.

— Прикольные штаны.

Только сейчас Мари рассмотрела эти сомнительные черные пятна, которые на деле оказались кошачьими мордашками. Очень забавными кошачьими мордашками — с ушками, усиками и даже маленькими розовыми носиками. Адриан лишь шуточно кланяется, а Мари сдерживает смех.

Комната встречает их прохладой осеннего утра и терпким запахом свежесваренного кофе — Адриан, видимо, успел запустить кофемашину, прежде чем выйти в коридор.

— Будешь? — Адриан кивает на столик, где гордо возвышается маленький чайничек и две кружки — одна с логотипом бренда Агрестов, вторая просто белая, с трещинкой на ободке.

— Я завтракала перед выходом, так что нет, — она, цокая каблуками, проходит к дивану.

Пока Адриан пьет вторую — а вторую ли? — чашку кофе: медленно, с расстановкой, будто пытается проснуться через силу — Мари восседает на диване и проверяет свои записи с планами на день. Исподтишка она посматривает на мужчину — на то, как он щурится от горечи, как проводит рукой по волосам, пытаясь уложить их хоть как-то.

Они даже разговаривают. О погоде, природе, о том, какая странная выдалась неделя, и как же здорово дышится пятничным воздухом, когда знаешь, что завтра можно не вставать по будильнику.

Адриан пытается найти, во что переодеться из своей пижамы. Открывает шкаф, закрывает, снова открывает и перебирает вешалки, вздыхает. Это было так неловко, что даже слегка глуповато. Он как будто забыл, что она здесь, и теперь мечтал, чтобы она просто не смотрела.

— Не против, если я выйду позвонить Алье? У нее было ко мне что-то очень важное…

Женщина старается не смеяться, наблюдая за напряженным выражением лица начальника. Ей даже немного жаль его — взрослый состоявшийся дядя, который боится выставить гостя из своей комнаты в своем же доме.

Маринетт смотрит на Адриана виновато и выжидающе, словно сейчас он накричит на нее и скажет несколько нелицеприятных слов о том, что она ужасно выполняет свою работу, а тут еще и решила устроить себе какие-то личные переговоры в рабочее время. Если он ее не отпустит — ей придется еще битый час наблюдать за тем, как мужчина неловко выбирает одежду и медлит-медлит-медлит, но не просит ее выйти.

— Дел мало, так что иди, конечно, — отвечает он мгновенно. Слишком быстро.

Она готова поклясться, что он едва слышно выдохнул.

— Тогда я на полчаса, а потом снова за дела, — Мари улыбается и выскакивает с телефоном за дверь.

«Целых полчаса» — с облегчением думает Адриан и уходит в душевую, на ходу стягивая футболку через голову. Переодеться перед Маринетт Дюпен-Чен он не стеснялся — тем более такой перформанс у них уже был. А вот проводить коллегу за дверь в разгар рабочего дня, чтоб просто сполоснуться после сна, было как-то неприлично. Как будто он прячется.

Хотя, наверное, так и есть.

Выйдя из душа — влажный, с каплями воды на плечах и полотенцем на шее — мужчина по привычке выглянул в окно. По аллее ходила та самая коллега, активно жестикулировала и общалась с кем-то по мобильному. Несмотря на открытое окно — слов он не разобрал, только обрывки интонаций. А он пытался разобрать. Мари казалась ему забавной. Дула губы, вскидывала руки к небу, топала — как будто спорила о чём-то важном, но при этом улыбалась. И все это сопровождалось громким стуком каблучков по асфальту.

И почему она такая естественная только когда так далеко от него?

Маринетт вернулась через обещанные полчаса и первым делом заметила, что галстук у Адриана завязан криво. Он пытался сделать это сам. Узел съехал в сторону, короткий конец торчал длиннее длинного, и вся конструкция выглядела так, будто её затягивали в темноте маленькие безрукие гномы.

— Ты учишься? — спросила она, кивая на галстук. В голосе не было насмешки — только лёгкое удивление.

— Пытаюсь, — ответил мужчина и дёрнул узел, сделав только хуже. — Не хочу, чтобы меня всю жизнь одевали.

Она ничего не сказала. Просто подошла, встала напротив — так близко, что чувствовала его запах — и привычным движением распустила узел. Пальцы быстро, почти машинально, затянули новый — правильный, ровный. И улыбнулась: он специально надел рубашку, чтобы показать, что учится чему-то новому. Чтоб показать, что старается. Для кого — не уточнялось, но она догадывалась.

Дальше работа шла удивительно легко. Маринетт просматривала документы, вносила правки, проверяла график встреч на следующую неделю. Адриан отвечал на письма — коротко, по делу, иногда хмурясь, иногда усмехаясь чему-то в экране. Никакой спешки. Лишь изредка кто-то из них посматривает на часы, чтобы не забыться и не пропустить обед.

Через полтора часа откуда-то со стороны двери послышался торопливый стук каблуков — частый, нервный. И в комнату из коридора тихо проскользнула Кагами. В длинном домашнем халате — шёлковом, цвета слоновой кости, с вышитыми драконами на спине — она выглядела так, будто только что вскочила с кровати и побежала, даже не успев расчесаться.

Коллеги моментально переглянулись, и на губах Адриана появилась легкая полуулыбка. Он явно знал больше, чем Мари, но делиться своими знаниями не спешил. Лишь встал и отошел к подоконнику, будто там его будет незаметно и они смогут поговорить «наедине». Мужчина взял кружку, сделал вид, что смотрит на улицу, но уши — Мари готова была поклясться — навострил.

— Маринетт Дюпен-Чен, — гневно произнесла японка, стоя в дверях.

Она облокотилась на стену и замолчала, будто пыталась отдышаться. По девушке было видно, что она спешила, но зачем и почему — Маринетт пока не понимала. Только видела, что халат завязан кое-как, волосы спутаны, а на ногах — домашние мюли на каблуке, с которыми Кагами, кажется, вообще не расстаётся.

— Да? — брюнетка зависла над блокнотом, боясь шелохнуться. Ручка замерла в пальцах, строчка осталась недописанной. — Что случилось? — Она наконец оторвалась от ежедневника, в который что-то усердно записывала.

— Следующая пятница, — Кагами оторвалась от стены и сделала шаг вперед. — Девичник. — Она уверенно подошла и уселась рядом с Мари на диван — так близко, что их плечи почти касались. — Ты придешь?

— Я не знаю, это же рабочий де…

— Ты придешь. Обещай.

Кагами откинулась на спинку дивана, длинный домашний халат растекся по сидениям, и Маринетт заметила, что под халатом — кружево. Кажется, невеста готовилась к чему-то важному.

— Обещаю, — засмеялась Маринетт и умоляюще посмотрела на Адриана.

Кагами счастливо обняла её — порывисто, по-детски, чуть не свалив с дивана — и удалилась так же внезапно, как и ворвалась, оставив после себя лишь шлейф цветочного аромата и легкий беспорядок. Стук каблуков вдалеке затих, а задетая халатом папка сползла с дивана. Листы разлетелись по полу.

Мужчина посмотрел на ассистентку с нескрываемой улыбкой. Он обнажал идеальные зубы, демонстрируя небольшие аккуратные клыки — те самые, которые Маринетт видела каждый день, но которые вдруг показались ей странно знакомыми. Но она тут же поймала себя на другой мысли: подобные визиты семьи Адриана ей нравятся. Они наполняют особняк каким-то непривычным теплом, словно делают его живым — менее стерильным и холодным.

— Девичник — это серьёзно.

— А ты боишься? — она наклонилась, чтобы собрать документы.

— За Феликса? Нет. За город — немного.

Маринетт хотела что-то ответить, но заметила, что Адриан уже смотрит не на неё. Он рассматривал что-то на поверхности оконного стекла — задумчиво, слегка нахмурившись. Какое-то пятно? Блик? Или он просто ушёл в себя, как часто делал в последнее время?

— Что-то случилось? — спросила она, складывая убежавшие листы в папку.

— Нет, — Адриан покачал головой, всё ещё глядя в окно. — Кое-что вспомнил просто… — Он резко развернулся, от улыбки не осталось и следа. — Натали напомнила, что в среду благотворительный вечер. Открытие фонда помощи детям, — он поморщился. — Меня записали в список приглашённых. Ещё неделю назад, а я забыл.

— Забыл? — Маринетт удивлённо приподняла бровь. — Ты? Обычно ты всё помнишь.

— Обычно — да, — он провёл рукой по волосам — жест, который она уже научилась читать как «я прокололся». — Но последние дни… — он не договорил, но посмотрел на неё. — Выдались какими-то спонтанными. — Он снова уставился в окно, но Маринетт заметила, как его пальцы сжались в кулак, а потом медленно расслабились.

И она поняла, о чем он. Последние дни он думал о другом. О ней. О розах, пионах, лилиях. О цветочных загадках и о том, как правильно. О том, как не ошибиться. Маринетт опустила глаза — ей стало одновременно тепло и неловко. Тепло — потому что кто-то старается ради неё. Неловко — потому что она всё ещё не понимает, как на это отвечать.

Но на самом деле Агрест младший попросту не любил подобные мероприятия. Они казались ему чем-то противоестественным, вычурным, показательным и не вязались в голове с самой идеей благотворительности. Он любил делать добрые дела за закрытыми дверьми: переводить деньги анонимно, помогать знакомым, не распространяясь об этом на широкую публику. Бахвальство в этом вопросе ему было чуждо. И сейчас он морщился при мысли о том, что придётся улыбаться в камеры и пожимать руки людям, которые пришли не помогать, а быть замеченными.

— Так что за вечер? — спросила она, возвращая разговор в деловое русло. Голос стал чуть твёрже, профессиональнее. — Дресс-код?

— Вот это «дорого-богато», как говорит тетя Амели, — Адриан усмехнулся. — Не смокинг, но и не джинсы с дырками. Что-то среднее. Чтобы и прилично, и не как на похороны. — Он осекся, поняв, что сказал, и на секунду замер.

— Поняла, — она кивнула, уже мысленно перебирая варианты в ателье, которые видела лишь краем глаза. — Я съезжу чуть позже. Что-нибудь подберу.

— Отвезти? — В голосе не было настоящего желания — скорее банальная вежливость, дань правилам. Дежурное предложение, от которого можно отказаться.

— Не надо, — ответила Маринетт твёрдо, но мягко.. — Ты будешь только мешать. И принципиально примерять всё, на что я сказала «нет». Лучше я сама.

Адриан вздохнул. С облегчением, как ей показалось.

— Хорошо. Доверяю.

— Зря, — женщина улыбнулась. — Я могу выбрать что-нибудь зелёное.

— Зелёное? — он чуть нахмурился. — Я не носил зелёное со школы.

— Не помню, чтоб ты и в школе носил зеленое.

Адриан посмотрел на неё долгим взглядом — тем самым, от которого у неё внутри всё перевернулось, хотя она запретила себе это чувствовать. Тем взглядом, который она видела на фотографиях в журналах, или в тех деловых интервью, но вживую он действовал сильнее — как будто под рёбрами разливалось тепло, от которого хотелось то ли смеяться, то ли бежать.

— Ладно, — улыбнулся он. — Зелёный, так зелёный.

Женщина ничего не ответила. Только взяла телефон, чтобы записать:

— Ателье. Костюм для благотворительного вечера. Зелёный? — она подняла глаза, проверяя, не передумал ли.

— Решай сама, — он уже углубился в бумаги, но краешек губ дрогнул в улыбке. — Ты же мой имиджмейкер-ассистент-стилист и все остальное.

Маринетт набрала сообщение водителю: «Через десять минут поедем в ателье». Потом положила телефон и вернулась к своим заметкам, но строчки расплывались перед глазами.

Черт, он флиртует?

В комнате снова воцарилась рабочая тишина. Но в голове у Мари уже крутился зелёный костюм. И цвет глаз, к которому он подойдёт. И то, как он будет смотреться на с этими пшеничными прядями.

Она отогнала эту мысль.

Не сейчас.

•••

В ателье сегодня было тихо и необычайно пусто: не было ни шума швейных машин, ни снующих туда-сюда швей, ни клиентов. Маринетт была в выставочном помещении одна.

Странное чувство — будто она вошла в музей, где все экспонаты жили своей жизнью, но замерли при её появлении. Манекены в углу казались призраками прежних коллекций, а огромные зеркала в пол отражали только её — одну — среди всей этой красоты.

Манекен в белом кружевном платье и вовсе ее напугал.

Женщина мечтательно прошла вдоль стеллажей, касаясь кончиками пальцев тканей. Шёлк, бархат, хлопок, лён. Каждый костюм был помещён в отдельный кофр, но на некоторых висели маленькие бирки с названиями и датами. Её рука замерла на одном — тёмно-синем, строгом. Хороший костюм, но слишком официальный. Скорее для похорон, а не для вечера, пусть и благотворительного. Причем для похорон кого-то не очень близкого и не шибко любимого.

Нет, не то.

Второй — серый, почти графитовый, с тонкой серебристой нитью в ткани. Дорого. Элегантно. Но слишком строго. Будто броня. Может, стоит найти ему что-то другое?

Тоже не то.

Она почти прошла мимо третьего, но все-таки заметила его краем глаза.

Чехол висел в самом конце ряда, чуть в стороне от остальных, будто его стеснялись. Или берегли для кого-то особенного.

Маринетт подошла, расстегнула чехол.

Тёмно-зелёный. В тонкую полоску — едва заметную, почти прозрачную. Ткань мягко переливалась под светом ламп, напоминая лес после дождя. Глубокий, насыщенный, не кричащий.

Она провела ладонью по рукаву и невольно улыбнулась. На самом деле Мари даже не задумывалась всерьез о зеленом цвете. Но теперь, когда перед глазами появился этот костюм…

«Это его цвет», — подумала она. И тут же одёрнула себя.

Нет-нет-нет. Не его. Просто цвет, который ей показался… уместным.

Она сняла чехол с вешалки, аккуратно сложила. Взяла ещё пару вариантов — для фона, чтобы не выглядело так, будто она специально искала зеленый. Тёмно-синий и серый поехали с ней за компанию.

Уже через пару минут она загрузила костюмы в багажник.

Она почти села в машину, когда заметила крохотную кофейню напротив. Не модную, не одну из тех раскрученных, точки которых были на каждом углу, а самую простую.

Маленькое здание, похожее на киоск, с облупившейся вывеской и двумя шаткими столиками на улице. Октябрьский воздух был холодным, но солнце всё ещё светило, и кто-то сидел за этими столиками, кутаясь в шарфы, и пил кофе из толстых керамических кружек.

Маринетт замерла. Это напомнило ей о чем-то хорошем. Почему-то, эти киоски ассоциировались у нее с чем-то приятным.

К тому же, Мари вспомнила, как он ждал её у входа сегодня утром. Как стоял на верхней ступеньке: в домашних брюках и футболке, растрёпанный, почти спящий, но улыбающийся. Он ждал ее, хотя еще не проснулся и это было… трогательно. Как будто для него ничего важнее в этом утре не было.

Она бодро перешла улицу, толкнула дверь кофейни. Внутри пахло корицей, молоком и чем-то сладким — может, ванилью. За стойкой стояла девушка с розовыми волосами и огромными серьгами-кольцами.

— Добрый день, что для вас?

Маринетт посмотрела на меню, нарисованное мелом на доске. Она рассматривала один единственный пункт. Тот напиток, что когда-то давным давно она попробовала в какой-то маленькой кофейне и заставила отца приготовить.

— Латте, пожалуйста. И… — она замялась на секунду. — А пряный раф с корицей — какой? — спросила она, показывая пальцем на строчку.

Интересно, здесь его делают так же, как папа или нет?

— Очень хороший, — улыбнулась бариста. — Согревает лучше, чем плед. Имбирные ноты, корица, немного муската. Вашему молодому человеку понравится.

Так же.

— Он не… — начала было Маринетт, но передумала. — Да, наверное, понравится. Сделайте на вынос, пожалуйста.

Она заплатила и взяла два бумажных стаканчика в поддоне. На рафе была наклейка — маленькая, с надписью «счастье в каждой чашке». Глупость, конечно, но Мари почему-то улыбнулась. Она вышла на улицу, села в машину, бросила короткое: «в особняк» и всю дорогу держала руки на стаканчиках, грея ладони.

«Ты должен попробовать», — прокручивала она в голове. — «Этот вкус мой любимый».

Она не знала, зачем это делает. Не знала, почему ей так важно, чтобы он попробовал именно этот кофе.

Из этой кофейни.

Сегодня.

Может, потому что сегодня — особенный день. Или может, потому что она наконец устала прятаться за холодностью и официальностью своих слов. Или потому что просто решила предпринять хоть какие-то действия в ответ на его цветы.

Машина свернула за угол. Особняк Агрестов показался из-за деревьев — серый, величественный, чужой. Но внутри ждал кто-то, кому она везла зелёный костюм и кофе с корицей. И это делало особняк чуть теплее и приветливее.

Адриан стоял у окна. Зачем — даже он сам не знал. Наверное, волновался за Маринетт и высматривал машину, которая должна была привезти женщину обратно, вернуть на рабочее место. С одной стороны он и правда волновался, а с другой… Она — взрослая женщина, способная добраться до его дома сама. Особенно, если где-то за ее плечами стоит водитель, способный сломать лицо любому, кто приблизится к ней больше, чем на три метра.

Пока он нервно всматривался в окно — он прошляпил момент приезда машины из-за погруженности в собственные мысли. Поэтому когда Маринетт Дюпен-Чен натуральным образом ввалилась в комнату — он невольно вздрогнул. Адриан обернулся и невольно засмеялся. В дверях стояла Мари, с костюмами, перекинутыми через одну руку и поддоном с двумя стаканчиками в другой. Стояла и глупо улыбалась.

Мужчина галантно перехватил кофры, перекинул их на диванчик и вопросительно посмотрел на стаканчики.

— Это тебе.

Она торжественно вручила ему кофе с наклейкой, глядя прямо в глаза. Без стеснения, без лишних объяснений.

И он взял. Взял этот картонный стаканчик, с этой дурацкой наклейкой. Это был первый одноразовый стаканчик со времен его возвращения в Париж.

— Мне?

Маринетт кивнула. Под выжидающий взгляд женщины Адриан сделал глоток. Поморщился. А потом еще глоток, и еще.

— Это мой любимый вкус, — сказала она, перекладывая кофры на одну сторону. — Холодными осенними вечерами папа делает его нам с Хьюго и мы сидим на балконе, попивая раф.

— Неожиданно, — он сделал еще глоток и поморщился. Корицы оказалось слишком много. — Но вкусно.

— Да, — она радостно улыбнулась и отпила свой латте, приземляясь на диван. — Я рада, что тебе понравилось.

Несколько секунд они пили молча. В комнате было тихо. Не было слышно даже тиканья часов и ветра за окном. Адриан поставил стаканчик на стол, но руку убирать не стал. Он рассматривал наклейку.

— Спасибо, — произнес он.

— За кофе?

— За счастье.

Женщина непонимающе уставилась на Адриана, а он лишь ткнул пальцем в наклейку. Они смотрели друг на друга.

Долго.

Неловко.

— Все-таки зеленый? — он кивнул на кофры, чтоб хоть как-то сгладить ситуацию.

— Как ты понял? — Мари взглянула на костюмы, но чехлы были все еще закрыты, повернуты вниз прозрачными вставками. — Откуда ты знаешь?

— У тебя лицо меняется, когда ты довольна решением. И ты выбрала зелёный. Я просто чувствую. — Он улыбнулся.

— Ты не можешь этого чувствовать.

— Могу. Я же теперь политик. Мы, политики, читаем людей. Ну, или делаем вид.

Маринетт рассмеялась — негромко, почти беззвучно. Этот смех был другим, нежели её обычный «деловой». Более искренним. Более тёплым.

— Значит, надену зелёный, — сказал Адриан.

— Примерь сначала. Вдруг он тебе вообще не подойдёт, — Мари пожала плечами.

— Подойдёт. Раз ты выбрала.

Она опустила глаза. Внутри медленно разливалось что-то тёплое.

— Маринетт, — позвал он.

Женщина подняла голову.

— На сегодня всё, — сказал он. — Даже не спорь.

— У меня ещё три встречи нужно согласовать на следующую неделю, и…

— И они никуда не денутся до понедельника, — перебил Агрест. — На прошлой неделе мы переработали. Оба. Я тебя отпускаю. — он указал на дверь.

Она хотела возразить — привычка, за которую её ругали ещё в школе, — но поймала его взгляд: спокойный, но настойчивый. Адриан не спрашивал. Он просто поставил её перед фактом, и в этом было что-то новое. Не приказ, который отдаёт начальник, не просьба, которую можно отклонить. Забота, завёрнутая в деловую формулировку, скрытая за сухими словами «переработали» и «отпускаю».

— Хорошо, — она закрыла блокнот, провела ладонью по обложке, словно прощаясь с ним до понедельника, и убрала его в сумку. — Но в понедельник…

— В понедельник разгребём, — он почти улыбнулся. — Иди. Я задолжал тебе одну субботу.

— Тогда до понедельника?

— До понедельника, — кивнул Адриан. И добавил уже в спину, когда она почти вышла за дверь: — Маринетт.

Она обернулась.

— Зелёный был… правильным выбором.

Она не нашла, что ответить. Только кивнула и вышла, а на лестнице поймала себя на дурацкой улыбке, которую не могла стереть с лица до самого такси. Дурацкой — потому что улыбалась без причины. Или причина была — просто она признает ее чуть позже.

•••

В такси зазвонил телефон. Мерзкая мелодия вырвала из транса. Мари так и не сменила ее — хотела, но забыла. На дисплее высветилась смешная фотография подруги.

— Ты где? — голос Альи звучал бодрее, чем позволял рабочий день. Будто она уже выпила третий кофе, два энергетика и готова свернуть горы.

— Еду домой. Начальник отпустил пораньше, — бодро ответила Маринетт и откинулась на сиденье. — Не представляешь, какой странный сегодня был день.

— Рассказывай.

— Завтра, — Маринетт вздохнула и посмотрела в окно — проплывали знакомые улицы, каштаны, которые уже сбросили листья, редкие прохожие, кутающиеся в шарфы. — Лучше скажи, что за вечеринку мутит Нино? Никто не знает ни адреса, ни повода, ни даже полного списка гостей.

— И я в том числе, — в голосе Альи послышались нотки раздражения. — Сказал, что сюрприз. Терпеть ненавижу сюрпризы. Особенно когда их организуют мужчины. Особенно, когда этот мужчина — Нино.

— Может, это мальчишник? — предположила Маринетт, хотя сама не верила.

— Ага. А причем тут мы тогда? — Алья затихла, и в трубке было слышно только её дыхание — быстрое, раздраженное.

Они обе замолчали на секунду, обдумывая возможные варианты. Помолвка? Юбилей? Неудачная шутка?

— Ладно, — Алья нарушила тишину. — Узнаю — скажу. Но ты, главное, оденься нормально. Без этих твоих…

— В каком смысле?

— В прямом, Дюпен-Чэн. Ты уже месяц ходишь в костюмах и пижамах. Сними с себя эту броню. Оденься как женщина. Ты красивая, у тебя отличная фигура, а ты прячешь её за воротниками и пиджаками. — Подруга цокнула языком.

— Я на работе…

— Была на работе, — отрезала Алья. — Сделай причёску. Надень платье. Покажи этим мужикам, кого они упустили. Ты что, забыла, что ты молодая женщина?

— Предлагаешь мне одеться как проститутка и идти на вечеринку в таком виде с собственным сыном и его подружкой? А волосы я вообще обрезать хотела!

— Я предлагаю тебе снять рубашечки и пиджаки, обрезать твою косу старой девы, раз уж ты так хочешь, и накраситься чуть ярче, чем мышь в зоомагазине.

Маринетт хотела возразить — что ей удобно, что ее все устраивает, что она никаких причесок вовсе делать не будет, — но слова застряли в горле. Она вдруг подумала: а когда в последний раз она одевалась не для работы и не для дома? Когда в последний раз смотрела в зеркало и видела не ассистента, не мать, не бывшую Ледибаг — а просто женщину?

— Подумаю, — сказала она.

— Вот и думай, — Алья сменила тон на более мягкий, почти ласковый. — Ты заслужила. Кстати, Лука будет. Я ему писала.

— Лука? — Маринетт невольно улыбнулась. — Соскучилась по нему.

— Он же в городе. Вот и приедет. Так что у тебя будет нормальный собеседник, а не только эти твои деловые переговоры.

Они попрощались. Маринетт сжала телефон и посмотрела в окно. Лука. Хорошо. С ним можно поговорить без стеснения. С ним можно сказать правду — ту, которую она боялась произносить вслух. Ту, которую она даже себе не всегда говорила.

«Хочешь сейчас зайти на кофе?» — написала она и без лишних размышлений отправила.

•••

Когда такси затормозило у пекарни — Лука уже стоял у входа. Без куртки, в одной футболке, хотя октябрьский ветер уже пробовал на зуб. Серо-голубая футболка, выцветшая на плечах, джинсы, которые помнили ещё их совместную жизнь. Увидел её — замер, убрал руки в карманы джинсов. Не торопясь, без суеты.

— Привет, — сказал он, будто они расстались утром, а не неделю назад.

— Привет, — она подошла ближе, и они обнялись. Не как бывшие — как родные. Люди, которые прошли через огонь, воду и медные трубы, оставшись друг для друга чем-то большим, чем просто воспоминание. Лука пах кожей и чем-то сладким.

— Кофе? — спросил Лука, кивнув на дверь.

— Я сегодня чайная леди, — улыбнулась женщина и рывком открыла дверь.

Они зашли в пекарню, взяли по кружке: она — фруктовый чай, он — кофе с молоком и поднялись в квартиру. По пути женщина зашла в свою комнату, скинула тесные лодочки. Они не успели натереть за короткий рабочий день, но ноги все равно болели. Пальто отправилось на кровать, пиджак вслед за ним, а старые друзья на балкон. Тот самый, где когда-то она пряталась от всего мира. Где плакала, когда Адриан её обидел. Где думала, что делать с животом, который рос слишком быстро. Где Лука впервые сказал ей, что всё будет хорошо. Это место стало уголком для разговоров — тихих, честных, без спешки. Квартира была пуста. Видимо, Хьюго ушел встречать Мишу из школы.

— Алья сказала, у Нино ты тоже будешь, — Лука сел в плетёное кресло, вытянул ноги, откинулся на спинку. Плед, который Маринетт накинула ему на плечи, он не сбросил — только поправил, укутываясь.

— Да. Хьюго тоже будет. И Мишель пойдет с нами. — Маринетт сделала глоток, чувствуя, как горячая жидкость обжигает горло, возвращая к реальности. — Не знаю, что за повод, если он зовет и детей.

— Если зовет и детей, то повод приличный, — он улыбнулся, заглядывая ей в глаза. — Расслабься. Лучше скажи мне, что ты решила по поводу того предложения.

— Какого? — она непонимающе уставилась на Луку и на мгновение замерла.

— Я про твою работу, — мужчина глубже укутался в плед. — Ты все еще думаешь?

— Думаю, — она посмотрела на небо — серое, низкое, но без дождя. — Не знаю. С одной стороны — хорошая работа. Деньги. Перспективы. С другой… я боюсь, что это превратится в то же самое, что было с пекарней. Я просто заменю один офис на другой. И снова буду не там, где хотела.

— А с третьей? — Лука смотрел на неё спокойно, без давления. Глаза — тёплые, внимательные — не отрывались от её лица.

— С третьей… — она помолчала, собираясь с мыслями. Провела пальцем по краю кружки, собирая капли конденсата. — С третьей стороны, он, вроде, нравится мне. Как мужчина. И это меня пугает больше всего. Я даже вести себя начала глупо.

Лука кивнул, будто ждал этих слов. В его взгляде не было ни ревности, ни удивления — только принятие и безграничное тепло. Да, он все еще любил ее, но по-своему.

— Он хороший, — сказал он. — Я его плохо не знаю, но он не выглядит как человек, который играет. Не похож на тех, кто привык бросать. И ты изменилась. Ты светлеешь, когда говоришь о нём.

— Я не…

— Светлеешь, — повторил он твёрдо. — И это нормально. Ты заслуживаешь кого-то, кто будет смотреть на тебя так, как когда-то смотрел я. — Лука улыбнулся. — Но не торопись. Не потому что он плохой. А потому что ты сама ещё не решила, чего хочешь. А спешить в таком деле — проиграть.

Маринетт молчала. Лука всегда умел говорить сложные вещи, не раня. Умел быть рядом, не лезть в душу, не требовать откровенностей, но принимать их, когда они приходили сами.

— Спасибо, — тихо сказала она.

— За что? — он улыбнулся той мягкой, чуть грустной улыбкой. Она ее хорошо помнила.

— За то, что ты есть.

Он ничего не ответил. Протянул руку и сжал её пальцы — крепко, по-мужски, но не больно. Тепло. Просто тепло. По-дружески. Так, как делал лишь он.

Когда чай и кофе закончились, а находиться на балконе без кофты было слишком холодно — они спустились в квартиру. И с первого же взгляда их ждал огромный сюрприз в виде Хьюго и Мишель, целующихся на кровати мальчика. Первым спускался Лука, поэтому Мари застала лишь двух раскрасневшихся подростков, сидящих на кровати.

— Я думал, ты на работе, — мальчишка поправил задравшуюся футболку.

— А мы пили кофе на балкончике, — Лука старался разрядить обстановку. — Ну, я — кофе, а твоя мама — чай.

Маринетт стояла позади, с каменным лицом. С одной стороны ее смущала эта ситуация, а с другой стороны она прекрасно понимала, что такое происходит и когда ее нет дома. Женщина надеялась лишь на то, что презервативы все так же заполняют карманы Хьюго.

— Идите лучше перекусите, — наконец произнесла она. — Мишель, наверное, голодная после школы.

— Как твоя поездка? — мальчик встал с кровати и обнял Луку. Они ударились кулачками.

— Все отлично, завтра можем обсудить подробности, — он прошел к люку из комнаты и уже начал спускаться. — Через двадцать минут мне нужны быть в месте, до которого ехать полчаса. — Лука виновато улыбнулся. — Завтра встретимся у Нино.

Спустя несколько неловких минут Маринетт проводила гостя, усадила подростков обедать, а сама ушла в ванную. Она закрыла дверь, посмотрела в зеркало и вдруг подумала: Алья права.

Эти длинные волосы, которые она носила уже лет пятнадцать... Почему она их не стригла? Наверное, привыкла. Или боялась перемен. Или просто не было времени. А может, всё это время она ждала, что кто-то скажет: «Ты красивая и так». Но никто не говорил. А если и говорил — она не верила.

Уже в своей комнате женщина взяла телефон, нашла ближайший салончик — тот самый, мимо которого каждый день проезжала на такси, с вывеской в виде ножниц и расчёски, — и записалась через час. На кухню она вышла в джинсах, свитере и кедах — в чем не ходила на работу. Свободно. Легко. По-другому. И столкнулась с Хьюго, который убирал свою обувь с порога.

— Ты куда? — спросил он, зашнуровав кроссовки.

— По делам, буду не скоро, — ответила она и скрылась за дверью, оставив сына в недоумении.

•••

— Каре? — мастер, девушка с белыми — почти бумажными — гладкими волосами и пирсингом в брови, с сомнением посмотрела на неё. В руках она держала расчёску и ножницы, а вид у неё был такой, будто она готовилась к сложной операции.

— Каре, — твёрдо ответила Маринетт, глядя на себя в зеркало. На себя прежнюю — с длинными волосами, уставшую, немного потерянную.

— Вы уверены? Длинные волосы — это женственность, статус, в конце концов…

— Каре.

Ножницы щёлкнули. Сначала ей отрезали просто хвост, забранный резинкой. Волосы все равно были значительно длиннее, чем она хотела.

— Еще короче, до подбородка, — произнесла Мари.

Первая прядь упала на пол — тёмная, блестящая, почти чёрная в свете ламп. И Маринетт вдруг почувствовала, как с ней падает что-то ещё. Обиды. Страхи. Ожидания, которые она носила в себе слишком долго. Образ «хорошей девочки», которая не стрижёт волосы, потому что «это статус». Образ матери, которая должна выглядеть определённым образом, чтоб ее воспринимали всерьез.

Стрижка заняла всего сорок минут. Мастер работала молча, только изредка поправляла её голову, чтобы подровнять срез. Когда она убрала накидку — лавандовую, с вышитыми парикмахерскими ножницами — и протянула зеркало, Маринетт не узнала себя.

Волосы подчёркивали шею, скулы, глаза. Делали её моложе, но не по-детски — а по-женски. Уверенно. Она повернула голову вправо, влево — и улыбнулась. Волосы прикрывали уши, кончики едва доходили до подбородка.

— Прекрасно, — сказала она своему отражению.

И впервые за долгое время не соврала.

— У нас еще мытье головы и укладка, так что это не итоговая версия, — девушка отложила ножницы и улыбнулась через зеркало. — Вам очень идет.

•••

Когда за Маринетт Дюпен-Чен захлопнулась дверь — подростки зависли в смущающей тишине.

— Она точно ушла? — Мишель по-детски выглянула из-за стола и посмотрела вслед хозяйке дома.

Хьюго положил кроссовки в обувницу, открыл дверь и указал в пустоту рукой.

— Видишь ее? — он выглянул в коридор, картинно приложив руку ко лбу и высматривая кого-то. — Вот и я не вижу. — Он вернулся в кухню, развел руками, а после приобнял Мишель. — Когда она так уходит — ее не будет еще долго. И вернется довольная, как слон.

Миша улыбнулась и стыдливо уткнулась в тарелку, вилкой ковыряя рыбу. Сейчас ей было стыдно. И неловко. И очень важно, что о ней подумала мама ее парня.

— Теперь мне не по себе, — тихо произнесла она, когда юноша сел напротив. — Что она обо мне подумает?

— А теперь вспомни, что она распихивает мне по шмоткам презервативы, — он устало отпил воду из прозрачного стакана. — Она скорее за тебя будет переживать в этом плане, чем за меня. — Хью глупо усмехнулся и провел рукой по волосам. — Не бери в голову.

Но как бы Хьюго не успокаивал Мишель, как бы не рассказывал о ситуациях, которые случались в их семье, как бы не старался разрядить обстановку — у него не получалось. Девочка все еще нервно ковырялась в тарелке и прикидывала, как сегодня ее выгонят из этого дома на улицу и она будет ночевать на какой-нибудь лавочке в парке.

— Слушай, — он встал и чмокнул ее в лоб, — лучше помоги мне найти что-то нормальное, чтоб завтра к Нино пойти.

— Кто такой Нино? — девочка оторвалась от рыбной экзекуции.

— Помнишь рыжую подругу моей мамы? — Он усмехнулся. — Нино — ее бывший парень. У них там дружба со школы, все дела.

Он бесцеремонно схватил девушку за руку и повел в свою комнату, параллельно рассказывая и о Нино, и об Алье, и про их отношения со школьной скамьи, которые так неожиданно прервались, когда он был еще очень мал. Он рассказал все, что успел подслушать и подсмотреть. Мишель и не заметила, как во время всех этих рассуждений и рассказов она уже рылась в его шкафу, раскидывая вещи на стул и кровать.

— Примерь вот это, — она протягивает ему черный лонгслив и футболку с граффити.

— Ну не, я так в школу ходил уже, — он смеется, понимая, что девушку удалось отвлечь. — У меня много вещей, но они все однотипные.

— Я просто хотела снова посмотреть, как это выглядит, — Миша надула губы и убрала распушившуюся прядь за ухо.

Она долго рылась в шкафу, рассматривая каждую вещь. То, что Мишель считала вполне себе подходящим — теперь лежало на кровати в одной стопке. То, что не подходило — улетало обратно в шкаф, дожидаться подходящего случая. Она просматривала каждую футболку, водолазку, толстовку. Играла с молниями на зипках и старалась напялить на Хьюго водолазку. Он отчаянно сопротивлялся, но девочка победила и теперь мальчишка сидел рядом в теплой водолазке и домашних штанах в клетку.

— А это почему все еще не на помойке? — она добралась до нижней полки в шкафу и доставала оттуда футболки, которые были больше похожи на половые тряпки. — Эти уже слишком маленькие для тебя, — она откинула их на стул, — а эти рваные до ужаса и уже ни на что не годятся.

Хьюго пожал плечами.

— Ты как мать.

Мишель улыбается, но продолжает проводить археологические раскопки. Маленький рыжий детектив уже вошел во вкус и перебирает вешалки, то и дело прикладывая к груди Хью то одну, то вторую. Он уже успел пожалеть, что затеял эту игру.

Черная футболка с люверсами и булавкой оказывается на кровати, рубашка и толстовка лежат друг на друге, как неразлучная парочка.

— Слушай, — умоляюще произносит мальчишка, — может, хватит?

— Нет.

Миша села на корточки и полезла в самый низ шкафа, где пылились старые коробки. Первая оказалась очень тяжелой, с детскими вещами — крошечные футболки с принтами мультяшных героев, маленькие джинсы на вырост, панамки.

— О, — она вытащила одну футболку, — ты был милым.

— Был, — согласился Хьюго, не без гордости. — Пока не стал таким, как сейчас.

Вторая коробка была уже полегче. Хьюго открыл ее сам.

Куртка.

Кожаная.

Старая, потёртая, с замшевой подкладкой. Хьюго вытащил её, встряхнул — облако пыли взметнулось в воздухе — и на секунду замер. Он узнал её сразу. Это была куртка Луки. Та самая, которую он оставил ему много лет назад. Хьюго тогда было пять или шесть. Лука пришёл в гости, снял куртку, повесил на стул, а когда собрался уходить — сказал: «Оставлю тебе. На память». Хьюго тогда не понял, зачем ему чужая куртка. Он был маленьким, куртка была огромной. Но мама убрала её в шкаф, а мальчик и вовсе забыл. На много лет.

— А это что? — спросила Мишель, заглядывая через плечо. Её рыжие волосы пощекотали ему руку.

— Лука когда-то отдал, — ответил Хьюго, всё ещё рассматривая куртку. Кожа была мягкой, потёртости на локтях рассказывали историю долгих лет. Замшевая подкладка всё ещё пахла — кожей, кофе и чем-то неуловимым, что Хьюго не мог определить. — Я ещё мелкий был. Лет пять-шесть. Он тогда сказал: «На память». И надолго уехал куда-то. А мама вот сюда закинула.

— Примерь.

— Зачем?

— Примерь, говорю.

Он нехотя стянул с себя чёрную водолазку, натянул первую попавшуюся футболку и надел куртку. Кожа оказалась мягкой — обношенной, принявшей форму чужого тела, но Хьюго вдруг почувствовал себя в ней увереннее.

— О, — сказала Мишель, отступая на шаг и рассматривая его. — Это оно.

— Что — оно?

— То, что нужно.

Хьюго повернулся к зеркалу. Куртка сидела отлично — будто сшита на него, хотя была на размер больше.

— Идёт, — признал он.

— Я же говорю.

Мишель уже отвернулась к коробкам, и Хьюго вдруг заметил, что она всё ещё в своей старой футболке — той самой, в которой была в первый день. Выцветшей, растянутой, с небольшой дырочкой на вороте.

— А ты? — спросил он. — В чем ты пойдёшь?

Она замерла на секунду, потом пожала плечами, стараясь выглядеть беззаботно.

— Да найду что-нибудь.

— В твоём рюкзаке книги, канцелярия, две футболки и одни джинсы.

Мишель покраснела. Не обиженно — скорее стыдливо, как будто её поймали на чём-то неловком.

— Давай поищем что-то у мамы, — предложил Хьюго. — У неё полно вещей, которые она уже не носит. Правда, я не помню, где они все…

Через пять минут в другой комнате он уже открыл мамин шкаф — аккуратные ряды костюмов-двоек, блузы на плечиках, пижамы. Склад воспоминаний молодости Маринетт Дюпен-Чен явно не здесь. Мишель с сомнением посмотрела на всё это великолепие.

— Я выпаду из этого всего, — сказала она. — Все слишком… деловое.

— Тогда моё.

Хьюго скинул с себя куртку и пошел перебирать свои вещи. Футболки — все на пару размеров больше, чем нужно Мишель. Джинсы — просто падают, даже ремень не помогает. Толстовки — одна хуже другой. Они стояли посреди комнаты, окружённые ворохом одежды, и оба молчали. Хьюго посмотрел на часы. Время неумолимо приближалось к полднику. Магазины начнут закрываться через четыре часа.

— Давай ты пока сделаешь нам чай и сходишь вниз за чем-нибудь сладким, а я подумаю, что будем делать? — он осматривает Мишу с ног до головы. — Схожу покурить на балкон. Ты все равно не любишь, когда я курю.

— Тогда я не буду спешить.

Она поморщилась и спустилась на кухню. Хьюго услышал, как щелкнул чайник, хлопнула дверь. Он вытянул из тайника пачку сигарет, достал недавно купленную зажигалку из рюкзака и вышел на балкон, попутно набирая номер матери.

Звонок от Хьюго застал Маринетт с мокрыми волосами, после массажа кожи головы и уходовых процедур.

Она блаженствовала. Голова больше не болела — мастер оказался с сильными, умелыми пальцами, которые разминали кожу так, что Маринетт почти мурлыкала от удовольствия. Пахло мятой и чем-то цитрусовым — эфирные масла, которые добавили в шампунь, проникали в лёгкие с каждым вдохом, успокаивая лучше любого чая. Полотенце на плечах было тёплым, почти горячим — пар от влажных волос поднимался к потолку, смешиваясь с паром от кофе, который она так и не допила.

Она почти закрыла глаза, когда под накидкой зажужжало бедро.

Маринетт вздохнула. Телефон. Старый, Альин, но верный. Она специально не брала сумку с собой — решила распихать всё по карманам, чтобы не оставлять вещи без присмотра в пустом зале. Справа телефон и ключи, слева наличка.

— Извините, — виновато улыбнулась она мастеру. — Ребенок.

— Работа у матерей не заканчивается никогда, — девушка понимающе кивнула и отошла к столику с инструментами, делая вид, что раскладывает расчёски.

Маринетт выудила телефон из кармана. На экране — «Хьюго». Она прижала трубку к уху. Динамик привычно заверещал громче, чем нужно.

— Мам, — голос у него был виновато-просительный — тот самый тон, который она знала с тех пор, как он впервые разбил вазу, а потом попытался склеить её обратно. Скотчем. Тогда ему было лет пять, и он плакал больше от обиды, что шедевр не удался, чем от страха наказания. Сейчас он не плакал, но интонация осталась той же — смесь вины и надежды на снисхождение. — Могу вытащить пару сотен из заначки?

Маринетт приподняла голову и извиняясь посмотрела на мастера. Та сделала вид, что не слушает, но уголки её губ дрогнули в улыбке.

— Зачем? — спросила Маринетт.

— Мишель надеть нечего. У нее один школьный рюкзак, а в нем только доброта и отвага. Я серьёзно. Из вещей — две футболки и джинсы.

Он резко замолчал. Маринетт слышала его дыхание — тяжелое, сбивчивое. Не от бега. От того, что ему было стыдно. Не за себя — за Мишель. За то, что он не может исправить ситуацию сам, без помощи матери.

— И те пора на свалку, — добавил он тихо, так, чтоб было едва слышно в трубку. — Моих сбережений не хватит.

Маринетт закрыла глаза на секунду. У неё внутри что-то сжалось — не от боли, а от какого-то щемящего чувства, которое она не могла назвать. Жалость? Нет. Гордость? Почти. Но ещё не совсем.

Она вспомнила Мишель на кухне. Как девочка сидела в длинной футболке Хьюго и сжимала кружку обеими руками, будто боялась, что ту отберут. Как прятала глаза. Как её вещи — единственные — висели на батарее, сохли после стирки, потому что надеть больше нечего, а к утру они должны быть уже сухими.

— Возьми мою карточку, — сказала женщина в трубку.

Мастер завернул её волосы в белое одноразовое полотенце. Тугие, умелые движения — и мокрый ком на макушке превратился в аккуратную башню. Женщина что-то спросила про пожелания, но Маринетт не ответила — подняла палец, прося подождать.

— Но при одном условии, — она шумно выдохнула. — Купи мне хороший телефон, пожалуйста.

— Ого, — мальчик присвистнул. Она почти увидела его лицо — вытянувшееся, с приподнятыми бровями. — Что-то в твоем стиле и для работы?

— Именно, — в голосе явно звучала одобрительная улыбка, и Хью это понимал. Она слышала, как он выдохнул — с облегчением, с какой-то детской радостью, которую он никогда не показывал прилюдно. — В комнате на кровати валяются мои вещи, а под ними сумка. В сумке где-то валяется кошелек.

Она назвала максимальную сумму трат на сегодня. Мари говорила быстро, стараясь вспомнить, в каком именно отделении лежит карточка. В маленьком, с застёжкой-молнией? Или в том, где она хранила скидочные карты? А, чёрт с ним, пусть ищет сам. Хьюго умел искать — иногда лучше, чем она сама.

— Только карточку не потеряй, там почти вся зарплата.

— Спасибо, мам! — голос у него был почти счастливым. Почти — потому что Хьюго Дюпен-Чэн никогда не признавался в счастье вслух. Это было выше его сил.

Он положил трубку первым — всегда клал первым, чтобы она не слышала, как он выдыхает. Маринетт убрала телефон.

Мастер терпеливо ждала, перебирая кисти и расчёски на столике.

— Извините, — сказала Маринетт. — Сын.

— Красивый голос у вашего мальчика, — заметила женщина.

А Маринетт смотрела в своё отражение в зеркале — бледное, с влажными прядями, прилипшими к вискам, с тюрбаном на голове, похожим на корону. И в этом отражении она видела не себя. Она видела Хьюго в пять лет, который пытался склеить разбитую вазу и плакал от обиды. Хьюго в десять лет, который принёс домой котёнка, найденного в подворотне, и сказал: «Мама, его никто не возьмёт, я сам его покормлю». Хьюго сейчас — в пятнадцать, с загипсованной рукой и вечно взлохмаченными волосами, который стоит где-то в торговом центре и выбирает футболки для девушки, потому что у неё ничего нет.

Маринетт Дюпен-Чэн улыбнулась. Широко. Открыто. Так, что в зеркале отразились не только губы — глаза тоже засветились.

Надо же.

Её непутевый проблемный подросток — тот самый, кого вызывали к директору чаще, чем отличников на линейку, кто курил на заднем дворе и дрался с одноклассниками до разбитых носов, кто пропадал ночами неизвестно где и неизвестно с кем, — этот мальчик мог заботиться о ком-то, кроме себя. И не просто мог — делал. Не ради похвалы, не ради того, чтобы кто-то увидел. А просто потому, что Мишель было холодно. Потому что у неё не было вещей. Потому что он не мог смотреть на это и ничего не делать.

Это был не его ребёнок, не его сестра, даже не его ответственность. Просто человек, который стал ему дорог. И Хьюго — её Хьюго — встанет и пойдет в магазин, чтобы купить этому человеку футболки. Обычные, простые. Не для того, чтобы произвести впечатление. А чтобы она стала чуточку счастливее.

Значит, она всё-таки правильно его воспитывала.

Значит, все эти годы, когда она разрывалась между работой и домом, когда она плакала по ночам в подушку, когда она сомневалась в каждом своём решении, — всё было не зря.

Где-то внутри, глубоко под усталостью, под вечными «я должна», под страхом, что она всё портит, распустился маленький, но прочный цветок. Тот, что растёт на камнях, пробивает асфальт, не боится холода.

Гордость.

— Госпожа Дюпен-Чэн? — мастер деликатно коснулась её плеча. — Вы с нами?

Маринетт моргнула, возвращаясь в реальность. В зеркале отражалась женщина с мокрыми волосами и идиотским счастливым лицом.

— Да, — сказала она. — Давайте продолжим.

Она откинулась на спинку кресла, закрыла глаза, и под веками всё ещё стоял Хьюго — с серьёзным лицом, выбирающий футболки для девочки, которой некуда было идти.

«Ты молодец», — мысленно сказала она ему. — «Ты большой молодец, Хьюго Дюпен-Чэн. И я тебя люблю. Даже когда ты меня бесишь. Даже когда не ночуешь дома. Даже когда дерёшься». Она не скажет этого вслух — он же подросток, он умрёт от смущения, если мать скажет такое прилюдно. Может, напишет в сообщении сегодня ночью. Когда они оба не будут спать — он от мыслей о Мишель, она от мыслей об Адриане. Напишет короткое «спасибо, что ты есть». И он поймёт.

•••

Дома Маринетт была одна.

Она вошла, когда дети, видимо, уже давно убежали. Чего от греха таить — она и сама задержалась в салоне намного дольше, чем планировала. Женщина вдруг решила, что устала каждое утро подкрашивать брови. После стрижки и укладки она спросила у администратора, есть ли сейчас свободный мастер, который может заняться ее бровями и… руками. По счастливому стечению обстоятельств — мастера были. Благо, денег Маринетт взяла с запасом.

— На брови я запишу Вас прямо сейчас, а вот маникюр придется подождать. У нас как раз освободилось окошко через сорок минут. — Вежливая девушка-администратор смотрела на Маринетт с каким-то странным любопытством, будто просьба «сделать все здесь и сейчас» звучала в этих стенах впервые.

Маринетт объяснили, сколько времени процедуры займут, что в них входит и прочие мелочи, которые она не запомнила. В итоге она вышла из салона с новым маникюром и аккуратными бровями. Она давно не позволяла себе провести столько времени в уходе за собой и сейчас женщине было очень неловко за это. Перед кем неловко — история умалчивает. Мари утешала себя лишь тем, что по времени у нее все еще идет рабочий день и она и так не появилась бы дома ещё час.

Пришла она в пустующую квартиру, из которой уже выветрился даже запах обеда.

«В чем пошла Мишель, если ее вещи все еще сушатся?» — возникло в голове у Маринетт, когда она увидела батарею. Женщина скинула пальто, повесила его в шкаф. Прошла на кухню, включила свет. Из окна открывался вид на вечерний Париж — фонари уже зажглись, и город медленно погружался в привычную ночную суету. Где-то вдалеке мигала реклама на крыше, по улице проехала машина. Маринетт постояла у окна минуту, другую, просто глядя на этот знакомый с детства пейзаж, который сегодня почему-то казался другим. Будто она смотрела на него свежим взглядом.

Женщина порылась в холодильнике, поставила на плиту сковороду. Пока омлет жарился — быстро прошлась по комнатам: собрала разбросанные вещи, что-то закинула в бельевую корзину — в стирку, протёрла стол на кухне. Когда всё было готово — села на диван и выдохнула. Глубоко, с закрытыми глазами, запрокинув голову на спинку. Новая прическа приятно щекотала шею — коротко, легко, как будто с плеч свалилась не только тяжесть прядей, но и что-то ещё. Невесомое, но тяжёлое.

Может, прошлое?

Она почти задремала, когда услышала шаги на лестнице и в замке повернулся ключ.

— Мам, мы вернулись! — крикнул Хьюго из прихожей.

Он влетел в комнату с кучей огромных пакетов — пять, нет, шесть. За ним, красная и запыхавшаяся, тащилась Мишель с переполненным рюкзаком за плечами и еще несколькими пакетами. Рюкзак был набит так, что молния трещала, и из него торчал рукав какой-то кофты.

— Это что за склад? — приподняла бровь Маринетт, пряча улыбку.

— Это всё распродажа! — выпалил Хьюго, сгружая пакеты на диван. — Там было дёшево. Очень дёшево. Мы не могли пройти мимо. То есть я.

— Ого, сколько потратил?

Мальчик застыл. Посмотрел в потолок, потом на пакеты, потом снова в потолок, будто там был написан ответ.

— Не много. — Он замялся, почесал затылок здоровой рукой. — Ну… не очень много. Меньше, чем планировал. Но тут есть пара сюрпризов…

Маринетт улыбнулась. Она узнала этот тон — «меньше, чем планировал» означало «я оставил денег ровно на чашку кофе», зато теперь все будут счастливы. Но сегодня ей не хотелось его отчитывать. Сегодня она смотрела на сына и видела не проблемного подростка, а взрослеющего парня, который старался. Для Мишель. Для неё. Для себя. Зачем-то старался.

Маринетт вышла из кухни. Она притащила из своей комнаты небольшое зеркало на колесиках и плюхнулась на диван.

— А теперь показывайте свои обновки.

— А ты чего вдруг решила… подстричь волосы? — Хьюго начал разбирать пакеты и наконец-то заметил изменения.

Мари пожала плечами. Не скажет же она сыну, что в последний раз стриглась, когда лысела после родов, а сейчас решила что-то поменять в своей жизни.

Хотя бы волосы.

А тем временем на диване появлялись вещи. Хьюго и Мишель аккуратно распаковывали пакеты. Вернее, Хью безжалостно дербанил целлофан, вываливая содержимое на диван, а Миша аккуратно складывала вещи по разным стопочкам, перекладывая покупки на диван и на стол.

Пакеты были наполнены в разнобой: видимо, они брали понемногу в каждом магазине. Мишель складывала вещи и восторженно рассказывала Маринетт про магазин, в котором они это купили и про то, как выбирали ту или иную вещь.

Белые, черные и цветные футболки лежали высокой горкой на диване, рядом ютились несколько пар джинс, свитера, пижамы, школьная одежда, верхняя одежда. Несколько коробок с обувью остались у дивана. Два пакета были не разобранными. Хьюго лишь заглянул в них, улыбнулся и отставил подальше — к рюкзаку Миши, который тоже оставался нетронутым.

— Давай ты уже примеришь это все? — Маринетт сидела на диване, по-турецки скрестив ноги. — Так давно не радовалась за чьи-то обновки.

Мишель слегка смутилась.

— Здесь не только мои вещи, — тихо произнесла она. — Я заставила Хьюго взять кое-что для себя, — глаза уткнулись в пол. — Я просто заметила, что у него есть вещи, которые он ленится выкинуть и…

— Все нормально, — женщина улыбнулась. — Мне вот так и не удалось вытащить его по магазинам.

Хьюго слушал женщин и закатывал глаза. Ему не нравилось быть объектом для обсуждения, но если это поможет дамам сблизиться — он пожертвует своим спокойствием на некоторое время.

— Тогда сначала мы посмотрим на твои покупки, а потом будем переодевать Хьюго из этих его драных джинс.

— В другие драные, — Миша захихикала. — Он купил почти такие же.

Маринетт закатила глаза, а Мишель схватила две стопки и скромно ушла в ванную, чтоб там переодеться. Мальчик сел на диван рядом с мамой, взял рюкзак подруги и достал из него небольшой крафтовый пакет. Он был без опознавательных знаков, без тиснения, без подписей.

— Это твое. Мы с Мишель вместе выбирали.

Хьюго протянул пакет матери и в этот же момент Мишель вышла из ванной и достала из коробки туфли.

— Отнеси в мою спальню, — произнесла женщина и мальчик без вопросов ушел.

Миша стояла перед ней. Совершенно другая, непривычная. Будто более хрупкая, чем обычно. Она надевала туфли, а Мари видела лишь синяки на ее ногах, разбитые колени, которые не прикрывала юбка, и россыпь веснушек. Женщина встала, поправила жилетку девочки, выправила ворот рубашки и осмотрела ее с ног до головы.

— Тебе идет, выглядит дорого, — брюнетка улыбнулась.

— Вы не переживайте, — Мишель замотала головой, легкие пряди взвились в воздух, — мама приедет и мы все вам отдадим…

— Миш, так говорят, когда что-то очень хорошо подходит или стильно смотрится, — Хьюго стоял в дверях с легкой улыбкой.

— Ничего возвращать не надо, — Маринетт обняла её — крепко, по-матерински, чувствуя, как дрожат её плечи. — Это подарок. От меня. И от Хьюго.

Мишель уткнулась носом ей в плечо — пахло шампунем и немного краской из парикмахерской — и всхлипнула. Один раз, коротко, и замерла. Хьюго подошел к пакетам, делая вид, что намерен заняться ими вплотную, но Маринетт видела, как он улыбается. Краем глаза, уголком губ — но улыбается.

Они сидели так около часа: Мишель меняла наряды — сначала робко, потом всё увереннее, — Маринетт комментировала, иногда поправляла воротник или одёргивала подол, Хьюго иногда вставлял свои пять копеек: «это я выбрал», «а это она сама захотела, представляешь?». В какой-то момент женщина поймала себя на мысли, что Миша похожа на дочку, которой она никогда не имела. И ей стало тепло от этого ощущения — того, что можно сидеть вот так, примерять юбки, спорить о длине и цветах.

Когда мерить было уже нечего — мальчишка водрузил на диван оставшиеся два пакета и рюкзак подруги. В пакетах оказалось несколько пакетиков поменьше и из одного из них торчало нижнее бельё. Простенькое, неброское — несколько комплектов, аккуратно сложенных, будто продавец упаковывала их с особой заботой, специально для рыжей скромняжки.

Хьюго замялся, на секунду покраснел. Он отложил пакет, будто надеясь, что никто не заметил и вытащил из рюкзака ещё один — поменьше, перевязанный ленточкой. Бумажный, сиреневый, с тиснёным узором — не из того магазина, где продают футболки по четыре бакса.

— А это… это сюрприз. — Он протянул пакет матери, не глядя ей в глаза. — Но ты это… только не ругайся.

Маринетт развернула «сюрприз». Внутри оказалась маленькая коробочка — чёрная, бархатистая, с логотипом ювелирного магазина, который она видела в торговом центре, но никогда туда не заходила. Открыла.

— Как раз будет хорошо с твоей новой прической.

Маленький кулончик — серебряный, в виде сердечка, с маленькими камешками по контуру. Красивый. Простой. Не вычурный. Такой, какой она могла бы выбрать сама, если бы решила купить украшение.

— Хьюго…

— Знаю, знаю, — он замахал руками, будто отгонял её слова — те, которые она ещё даже не сказала. — Но он тебе подойдет. Я увидел и решил, что ты давно не носила ничего подобного. У тебя вообще украшений будто нет. — Он замялся, потеребил край пакета. — Хотел взять еще колечко, но понял, что не знаю размера.

Маринетт взяла кулончик, провела пальцами по камешкам. Они были прохладными, гладкими, чуть шершавыми на стыках. Сердечко было небольшим — размером с её ноготь, не больше. Но почему-то оно казалось ей огромным. Как будто этот маленький кусочек металла весил больше, чем все её сомнения и страхи за последние годы.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Это… красиво.

— Только не говори, что я не умею выбирать подарки.

Она не сказала. Только улыбнулась и не могла стереть улыбку с лица весь вечер. И почему-то подумала о том, что когда-нибудь этот мальчишка вырастет и будет делать приятное своей любимой. Уже делал. Уже учился. Глядя на неё или не глядя — она не знала. Но сердце щемило от этой мысли. Тепло и чуть-чуть грустно.

Мишель за это время успела переодеться. Домашний легкий комплект: бордовая майка и трикотажные штаны, клеш от бедер. Она вертелась у зеркала и словно боялась отойти от него. Вертелась — и улыбалась. Той улыбкой, которую Маринетт не видела на её лице ни разу. Свободной. Беззаботной. Почти счастливой.

— А это что? — Маринетт вытащила из пакета короткую кожаную юбку.

— Это Мишель выбрала, — быстро сказал Хьюго.

— Неправда, — Мишель покраснела до корней волос. — Это ты выбрал.

— Я выбрал? Ты сказала «да»!

— Ты сказал, что мне пойдёт!

— Так тебе идёт, — он развёл руками, чуть не сбив стопку футболок.

Маринетт рассмеялась. Они препирались как кошка с собакой, но было в этом что-то тёплое, почти семейное. Словно они жили так уже много лет — спорили, мирились, смеялись. Словно Мишель всегда была здесь.

— А это ещё твое, — Хьюго вынул из рюкзака Мишель аккуратный пакет. Белый, с голубой ленточкой и отдал девочке.

Мишель открыла — внутри оказался мягкий пушистый свитер кремового цвета, с высоким горлом и длинными рукавами.

— Это мне? — она посмотрела на Хьюго, потом на пакет, потом снова на Хьюго.

— Нет, маме на работу ходить. На два размера меньше, самое то, — он отвернулся, делая вид, что рассматривает что-то на полу. — Тебе, конечно.

Мишель прижала свитер к груди и тихо, одними губами, сказала: «Спасибо».

Маринетт заметила, как дрогнули её ресницы. Как она закусила губу, чтобы не разреветься. Как Хьюго напрягся, заметив это, и как его рука сама собой потянулась к её, но так и замерла в воздухе.

— А в чём идёшь ты? — спросила Маринетт, когда показ мод завершился.

— О, — Хьюго подскочил, обрадовавшись смене темы. — Сейчас покажу.

Он надел футболку, которую урвал за бесплатно, потому что акция «три по цене двух» распространялась на весь ассортимент, и натянул куртку. Тёмно-синюю, почти чёрную при тусклом свете. Кожаную. Старую. Ту самую.

— Это Мишель выбрала, — сказал он, оправдываясь.

Маринетт внимательно посмотрела на куртку. Кожа, старая, потёртая, но ухоженная — замшевая подкладка, аккуратные швы, карманы с потайными молниями. На миг ей показалось, что перед ней стоит Лука и глупо улыбается. Как тогда, у роддома. Она помнила. И куртку, и то, как парень в этой куртке стоял перед окнами с ее родителями и друзьями и ждал ее. Как сжимал край кожаного рукава, волнуясь. Как потом держал на руках маленький свёрток — её сына, — так бережно, будто боялся раздавить. Она помнила и то, как ему дали малыша, подумав, что он — отец новорожденного мальчика. И как он не поправил, не сказал «это не мой ребёнок». Просто взял. Просто улыбнулся.

— Ладно. Прибирайте вещички и пойдём ужинать, — она улыбнулась и удалилась в свою комнату.

В комнате она собрала вещи Мишель и переместила пакет с телефоном с кровати на тумбочку, так и не распаковав. Зачем-то поправила уголок пакета, чтобы тот смотрелся ровно. Вещи Мишель — тетради, учебники, канцелярию, — она перенесла на кухню.

Хьюго тем временем поднялся в свою комнату. В руках — стопки вещей, за спиной — Миша с обувными коробками.

День явно удался: подруга была смущена и отчаянно счастлива, а маме понравился подарок, который он так долго выбирал, пока Мишель мерила пальто и кроссовки.

«Распакует телефон и вообще офигеет от счастья» — подумал мальчишка, снимая куртку.

Он сунул руку в карман — просто так, машинально. Пальцы нащупали что-то маленькое, металлическое, прохладное.

— Что там? — спросила Мишель, заметив, как изменилось его лицо.

Хьюго вытащил находку.

Кольцо.

Серебряное, тяжёлое, стандартная печатка. В тусклом свете от окна кольцо неестественно блестело, будто источало свет само.

— Красивое, — сказала Мишель, и в её голосе было что-то похожее на благоговение. — Лука его забыл?

— Наверное, — Хьюго повертел кольцо в пальцах. Печатка блеснула — и на секунду ему показалось, что по руке пробежал тёплый ток, от пальцев до локтя. Как будто кольцо проснулось. — Ладно, потом отдам.

Он сунул находку обратно в карман — Кольцо легло в ткань, и Хьюго показалось — или это ветер за окном? — что он услышал тихий смех. Где-то далеко. Или совсем рядом.

Он отмахнулся: показалось.

Ужинали они все вместе — омлет, хлеб из пекарни, ещё тёплый, с хрустящей корочкой, и чай с мятой — мама засушила летом. Разговаривали о пустяках: о школе, о том, какая у Мишель учительница по литературе — «она странная, но справедливая», — о планах на выходные.

— Я постелю тебе на кухне сегодня, — сказала Маринетт, когда они убрали со стола.

Мишель открыла было рот — испуганно, будто её выгоняли, — но женщина продолжила:

— Вы всё равно не отлипаете друг от друга. А так хоть все вещи в одном месте. — Маринетт улыбнулась, и в этой улыбке было что-то лукавое, почти девичье. — Только в общем пространстве не целуйтесь.

Мишель покраснела. Хьюго закатил глаза, но не спорил — и это было главным признаком того, что он не против. Даже доволен. Просто не хочет это показывать.

Когда всё было готово — подушки взбиты, свежее постельное бельё постелено, стакан воды на столе, — они пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись.

Хьюго — в свою комнату, бросив на ходу: «Не храпи там».

Мишель — на кухню, тихо сказав: «Спокойной ночи, Маринетт», — так робко, будто боялась, что её всё-таки попросят уйти.

Маринетт — в спальню, где её ждала кровать, расстеленная ещё утром, на тумбочке — новый телефон, всё ещё в пакете, который Маринетт так и не открыла, и тишина, такая густая, что можно было бы резать ножом. Она легла, выключила свет и долго смотрела в потолок. И думала о том, что дом — это не стены. Не мебель, не запах выпечки с утра. Дом — это когда твои дети приводят тех, кому некуда идти. Когда на кухне пахнет омлетом и хлебом. Когда в кармане лежит серебряное сердечко, купленное сыном, который редко говорит «люблю», но выбирает украшения так, будто всю жизнь только этим и занимался.

Маринетт повернулась на бок, подтянула колени к груди и улыбнулась.

Наверное, это лучший день за последние несколько лет.