Гарри Поттер не прощает ошибок (джен)

Главы — средние

Поезд «Хогвартс-экспресс» замедлял ход, и за окном уже виднелся перрон вокзала Кингс-Кросс. Я сидел в купе один, положив руки на колени, и смотрел, как серые здания Лондона надвигаются на меня, как тяжёлые тучи перед грозой. Хогвартс остался позади. Магия осталась во мне.

В купе я был один. Так было правильно. Тишина не давила — она была моей союзницей. За окном проплывали поля, леса, маленькие станции, но поезд не останавливался. Он шёл прямо, без остановок, из Хогсмида в Лондон. Я сидел и думал о том, что ждёт меня впереди. Чулан. Дурсли. Тишина и холод.

Поезд замедлялся. Я взял свой рюкзак, в котором лежала мантия-невидимка, несколько книг по тёмным искусствам, палочка и кое-какая одежда. Остальные вещи — школьные мантии, учебники, письменные принадлежности — были упакованы в отдельный чемодан. Я оставил его в купе; носильщики выгрузят всё на перрон.

Поезд остановился. Я вышел на платформу 9¾. Вокруг кишели студенты — родители обнимали детей, совы ухали в клетках, кошки мяукали. Я никого не искал. Я знал, кто меня ждёт за барьером. Магглы. Дурсли.

Я прошёл сквозь кирпичную стену и оказался на обычном перроне Кингс-Кросс. Толпа здесь была другой — деловой, спешащей, безликой. И среди этой толпы стояли трое, которые выделялись даже без магии. Вернон Дурсль — огромный, краснолицый, в строгом костюме, который трещал по швам. Петунья — худая, с вытянутым лошадиным лицом, поджав губы. Дадли — ещё более тучный, чем в сентябре, сжимал в руке пакет чипсов.

Они увидели меня одновременно. Вернон нахмурился. Петунья поджала губы сильнее. Дадли перестал жевать.

— Ты опоздал, — рявкнул Вернон, когда я подошёл. — Мы ждали полчаса.

— Поезд идёт по расписанию, — ответил я ровно. — Вы приехали рано.

Вернон хотел сказать что-то ещё, но его взгляд упал на мой рюкзак, потом на чемодан, который носильщик поставил рядом.

— Это что за барахло? — спросил он, указывая на чемодан.

— Мои школьные вещи. Мантии, учебники, палочка.

— Палочка?! — Петунья побелела. — Ты притащил эту… эту… в наш дом?

— Я заберу всё с собой, тётя Петунья. В чулане достаточно места.

Она вздрогнула, услышав мой спокойный тон. Я не повышал голоса. Я не угрожал. Я просто констатировал факты. И это было страшнее крика.

Вернон схватил чемодан, поднял его с лёгкостью, удивительной для его комплекции.

— Пошли, — буркнул он. — Машина на парковке.

Мы вышли на улицу. Лондонское небо было серым, и мелкий дождь моросил, не решаясь перейти в ливень. Я шёл позади Дурслей, ровным шагом, сохраняя дистанцию. Дадли то и дело оглядывался — я видел напряжение в его плечах. Он боялся. Хорошо.

Машина была старой, тесной. Вернон сел за руль, Петунья рядом, Дадли и я — на заднем сиденье. Дадли старался держаться как можно дальше от меня, почти вжимаясь в дверь. Я не смотрел на него. Я смотрел в окно на проплывающие улицы. Тисовая улица. Номер четыре. Дом, который никогда не был моим домом.

Вернон открыл багажник, вытащил мой чемодан и поставил его в прихожей.

— Чулан, — сказал он, махнув рукой в сторону лестницы.

Я взял чемодан и рюкзак, открыл дверь под лестницей и зашёл внутрь. Чулан был таким же, как год назад: узкая койка, старая простыня, жестяная кружка, пара книг — всё запылилось и пахло сыростью. Но теперь здесь было моё. Мои вещи. Моя магия. Мой холод.

Я сложил мантию-невидимку на койку, поставил палочку в углу — вертикально, как свечу. Книги расставил по алфавиту на единственной полке. Чемодан оставил у стены. Всё было аккуратно. Всё — по-моему.

Петунья заглянула в чулан через минуту.

— Ты будешь делать завтрак в шесть утра, — сказала она. — Уборка по дому. Сад. И никаких… фокусов. Понял?

Я повернулся к ней и посмотрел. Холодно. Не мигая. Мои глаза сузились — медленно, едва заметно.

— Понял, тётя Петунья, — сказал я.

Она отступила на шаг. Её лицо побледнело. Она хотела сказать что-то ещё, но передумала. Дверь закрылась.

Так началось моё лето.

Первые дни Дурсли пытались вести себя как обычно. Вернон рычал по утрам, требуя, чтобы я готовил завтрак. Петунья велела мыть посуду и пропалывать сад. Дадли громко топал по коридору, специально проходя мимо чулана, и смеялся, если дверь была открыта.

Но я изменился.

Я вставал в пять утра — за час до их подъёма. Медитировал в чулане, погружаясь в холод. Проверял окклюменцию, строил мысленные стены. Тренировал легилименцию на соседях — мысленно проникал в их простые, скучные мысли, учился читать их, как открытую книгу. Моя магия текла без палочки, без слов, просто по желанию. Я поднимал перья, которые падали с подушки, зажигал свечу, не прикасаясь к ней. Всё это в полной тишине.

Когда я выходил из чулана, в доме становилось холоднее. Я чувствовал это. Дурсли чувствовали тоже, хотя не понимали, откуда берётся этот холод. Я не включал отопление. Я сам был холодом.

Завтрак я готовил идеально. Яйца всмятку — ни переваренные, ни сырые. Бекон — хрустящий, но не подгоревший. Тосты — румяные, с маслом. Я подавал на стол молча, ставил тарелки ровно, раскладывал приборы симметрично. Ни одного лишнего движения. Ни одного звука.

Вернон садился за стол и ворчал, что я не здороваюсь. Петунья пыталась придраться к чистоте — но не к чему было придраться. Дадли старался не смотреть на меня.

Моё лицо оставалось спокойным. Ни улыбки, ни хмури. Ни страха. Когда Вернон повышал голос, я не вздрагивал. Когда Петунья начинала ныть о расходах, я не оправдывался. Когда Дадли пытался толкнуть меня в коридоре, я просто отступал в сторону — плавно, как дым, — и проходил мимо. Дадли терял равновесие и хватался за стену.

Взгляды, которыми я смотрел на них, стали другими. Не злыми — пустыми. Холодными. Я не смотрел на них как на родственников. Я смотрел на них как на препятствия. Как на мебель.

Петунья заметила это первой.

В конце первой недели она задержала меня на кухне, когда я мыл посуду. Я стоял у раковины, и вода текла по моим рукам, но мои ладони оставались холодными.

— Гарри, — сказала она, и в её голосе не было привычного раздражения. — Что с тобой? Ты какой-то… другой.

— Я всегда был другим, тётя Петунья, — ответил я, не оборачиваясь. — Вы просто не замечали.

Она хотела сказать что-то ещё, но передумала. Вышла из кухни. Но я чувствовал — она будет наблюдать.

С того дня она стала следить за мной. Из-за угла, из окна, поверх газеты. Она изучала меня, как насекомое под лупой. Мои движения — плавные, без лишних жестов. Мою спину — прямую, как палочка. Мои руки — всегда сложенные на коленях, когда я сидел. Моё лицо — бесстрастное, как маска.

И мои глаза. Я чувствовал её взгляд, и иногда, когда она слишком долго смотрела, я поворачивался и смотрел в ответ. Не мигая. Холодно. Мои глаза сужались — не в гневе, не в угрозе, а просто потому, что такова была моя природа. Петунья вздрагивала, отводила взгляд и уходила.

Она не понимала, что происходит. Но она боялась.

Дадли стал обходить меня стороной. Сначала он пытался демонстрировать превосходство — толкался, угрожал, смеялся. Но я не реагировал. Никак. Я просто проходил мимо, и моё безразличие было страшнее любого крика.

Однажды он загородил мне проход в коридоре, расставив руки. Его дружки стояли позади, хихикали. В доме были гости — Дадли привёл двух толстых парней, они пили газировку и играли в приставку.

— Что, очкарик, думаешь, ты крутой после своей школы? — сказал Дадли. — Думаешь, я тебя боюсь?

Я остановился. Посмотрел на него. Мои глаза сузились — медленно, неотвратимо. Я не говорил ни слова. Я просто смотрел. И Дадли увидел в моих глазах нечто, от чего его лицо побледнело. Он отступил. Сделал шаг назад, потом второй. Его дружки перестали смеяться.

— Пошли отсюда, — сказал Дадли и увёл их наверх.

Больше он не заговаривал со мной. Иногда я замечал, как он смотрит на меня из окна своей комнаты — с опаской, почти с ненавистью. Но он не подходил.

Вернон делал вид, что ничего не происходит. Он кричал на меня по утрам, но я отвечал односложно, и он не знал, как пробить мою стену. Моя магия не проявлялась — я держал её в узде. Но моя аура стала плотной, холодной, и даже магглы чувствовали её на подсознательном уровне. Вернон ёжился, когда я проходил мимо. Иногда он хмурился, иногда вздрагивал, но никогда не спрашивал.

Они привыкли бояться меня.

Я жил в чулане, как отшельник. Читал книги, которые прихватил из Хогвартса. Тренировался в окклюменции и легилименции. Медитировал, погружаясь в холод. Ночами я смотрел в потолок и чувствовал, как магия течёт во мне — неторопливо, мощно, не требуя палочки.

Я был готов.

Проходили дни, недели. Июнь сменился июлем. Жара стояла невыносимая, но в чулане было прохладно — холод, который излучал я, не отступал даже в полдень. Дурсли установили вентилятор в гостиной, но он не помогал. Петунья жаловалась на духоту. Дадли обливался потом. А я сидел в чулане с книгой и чувствовал себя как в горном озере.

В середине июля, в жаркий полдень, Дурсли сидели за обедом. Я мыл посуду на кухне, когда почувствовал знакомый холод. Не тот, что был внутри меня — другой. Том.

Дверной звонок прозвенел. Вернон пошёл открывать. Я выглянул из-за угла.

На пороге стоял профессор Квиррелл. Его тюрбан был на месте, лицо — бледным, глаза — пустыми. Но я знал, кто скрывался за ними. Том.

— Добрый день, — сказал Квиррелл ровным, не заикающимся голосом. — Я профессор Квиррелл, преподаю в Хогвартсе. Я пришёл забрать вашего племянника на летнюю стажировку. Директор Дамблдор дал разрешение.

Вернон опешил.

— Какую ещё стажировку? — прорычал он. — Он нам нужен здесь. Работа по дому.

Квиррелл — Том — посмотрел на него. Холодно. Так, как я умел. Его взгляд скользнул по прихожей, остановился на двери под лестницей, из которой торчал край моего чемодана. Я видел, как его глаза на секунду замерли. Он понял. Но его лицо не дрогнуло. Ни один мускул не выдал удивления. Только лёгкое напряжение ауры — я почувствовал его.

— Мистер Дурсль, — сказал он тихо, и в его голосе появилась сталь. — Ваш племянник — один из самых талантливых магов своего поколения. Держать его здесь, в чулане, — преступление против магического мира. Если вы откажете, я буду вынужден обратиться в Министерство магии. А там, как вы знаете, с жестоким обращением с несовершеннолетними магами не шутят.

Вернон побледнел. Петунья замерла. Дадли вжался в диван.

— Забирайте, — сказал Вернон. — И не возвращайте.

Я вышел из кухни. В моей руке был маленький рюкзак — всё, что я взял с собой. Книги, мантия-невидимка, кое-что из одежды. Чемодан с остальными вещами я оставил в чулане — заберу позже, когда вернусь. Или не вернусь.

Я подошёл к Квирреллу.

— Я готов, профессор.

Он кивнул. Его взгляд ещё раз скользнул к чулану, но он ничего не сказал. Дурсли смотрели на нас. В их глазах было облегчение.

Я обернулся на пороге. Посмотрел на тётю Петунью. На дядю Вернона. На Дадли. Мои глаза сузились — в последний раз. Я хотел, чтобы они запомнили этот взгляд. Холодный, безжалостный, обещающий.

— Я вернусь, — сказал я. — Когда-нибудь. Вы меня ещё увидите.

Они не ответили.

Мы вышли на улицу. Том закрыл за собой дверь. Дурсли остались внутри — я слышал, как щёлкнул замок. Нас разделяла дверь, но разделяли и миры.

— Куда? — спросил Том, глядя на меня.

Я не ответил. Я просто сосредоточился. Представил «Дырявый котёл» — тёмный бар, стойку, запах огневиски. Моя магия сжалась, и мир исчез. Я аппарировал.

Я появился в переулке за пабом. Один. Вокруг ни души. Я знал, что Том последует за мной — он умел читать следы трансгрессии, я видел, как он делал это раньше. Через несколько секунд воздух рядом сгустился, и из ниоткуда материализовался Квиррелл. Том.

Он смотрел на меня. Холодно. Спокойно.

— Ты не счёл нужным сообщить мне пункт назначения, — произнёс он ровным тоном, в котором не было ни упрёка, ни гнева. Только констатация факта, приправленная лёгким холодным любопытством. — Опрометчиво. Я мог бы потерять твой след.

Я не ответил. Я просто посмотрел на него. Медленно, не отводя взгляда, я сузил глаза — и холодно усмехнулся. Ни слова. Только усмешка. Только лёд, застывший на губах.

Он понял. Его глаза чуть сузились в ответ — не в гневе, а в оценке. Затем он кивнул, принимая мою игру.

— Ты всегда сам выбираешь направление, — сказал он. — Это правильно.

Мы зашли в «Дырявый котёл». Помещение было почти пустым — хозяин Том протирал стаканы за стойкой. Квиррелл — Том — снял комнату на втором этаже. Мы поднялись.

Комната была небольшой, с одним окном, выходящим на крыши. Две кровати, стол, камин. Том сел в кресло. Я сел на кровать, сложив руки на коленях.

— Ты хотел поговорить, Гарри, — сказал он.

— Да.

Я посмотрел на него. Несколько секунд тишины.

— Я хочу отомстить, Том.

Его глаза вспыхнули. На мгновение — и погасли.

— Я просил не называть меня так, — сказал он холодно.

— А я просил называть меня Гарри. Ты называешь. Я называю тебя Томом. Условия равные.

Он не ответил. Просто смотрел.

— Кому ты хочешь отомстить, Гарри? — спросил он.

— Дурслям, — сказал я. — Не сейчас. Но когда-нибудь. Они сделали меня тем, кто я есть. Они заслужили наказание. Ты учил меня, что слабость заслуживает смерти.

— Я учил тебя, что сильные правят слабыми. Это не месть. Это справедливость.

— Разница не важна, — сказал я. — Они будут страдать. Не физически — хуже. Они будут знать, что я могу сделать с ними в любой момент. И они будут ждать. Каждый день. Каждую ночь. Страх — лучшее наказание.

Том усмехнулся — холодно, удовлетворённо.

— Ты действительно мой ученик, Гарри. В тебе течёт холодный расчёт. Я одобряю.

— Я не просил одобрения, — ответил я. — Я просто сказал тебе. Потому что мы союзники.

Он помолчал. Затем его голос стал чуть тише:

— Я ожидал увидеть нечто иное. Дамблдор всегда представлял твоих родственников как достойных опекунов, обеспечивающих тебе кров и заботу. То, что я увидел сегодня — чулан под лестницей, клетка для вещей, — это не забота. Это тюрьма. И ты сидел в ней с таким видом, будто иначе и быть не могло.

Он говорил ровно, без эмоций. Но я знал — он был удивлён по-настоящему. Тёмный Лорд, который видел всё, не ожидал, что мальчика, которого Дамблдор называл «спасением мира», держат в чулане.

— Ты не выразил этого, — сказал я. — Ни лицом, ни голосом.

— Я не показываю слабости, — ответил он. — Но я подумал. Теперь я понимаю, почему ты так холоден. Почему тьма в тебе так глубока. Они вытравили из тебя всё человеческое задолго до того, как я встретил тебя.

— Я вытравил его сам, — сказал я. — Они просто создали условия.

— Ты оправдываешь их? — в его голосе прозвучало что-то похожее на насмешку.

— Нет. Я констатирую факты. Они были моими тюремщиками. Я стал их кошмаром.

Том смотрел на меня долгим взглядом. Камин потрескивал. Летний вечер вступал в свои права.

— Дурсли боялись меня, — продолжил я. — Я видел это по глазам. Петунья изучала меня, как опасного зверя. Дадли отступал, когда я смотрел на него. Вернон дрожал, когда я проходил мимо. Они чувствовали холод. Мой холод. И они не понимали, что это. Они просто боялись.

— Естественно, — сказал Том. — Магглы не могут осознать магию. Они чувствуют только угрозу. Ты стал угрозой. Для них.

— Этого мало, — сказал я. — Я хочу, чтобы они поняли. Чтобы знали, кем я стал. Чтобы помнили каждую секунду, которую я провёл в их чулане. Чтобы снилось, как я стою над ними с палочкой. Или без палочки.

Том смотрел на меня.

— Ты говоришь как тёмный маг, Гарри.

— Я и есть тёмный маг, — ответил я. — Ты сделал меня таким.

— Нет, — сказал он. — Ты сделал себя таким сам. Я только показал путь.

Я кивнул.

— Что теперь? — спросил я.

— Теперь — лето, — сказал он. — Мы будем жить здесь, в «Дырявом котле». Я научу тебя новым заклинаниям. Ты будешь тренироваться. К осени ты станешь сильнее, чем любой первокурсник в истории Хогвартса.

— Я уже сильнее, — сказал я.

— Не спорю. Но есть куда расти.

Он помолчал.

— Я не люблю, когда меня называют Томом, Гарри. Это имя от прошлого. От человека, которого больше нет.

— А кто есть? — спросил я.

— Тёмный Лорд. Волан-де-Морт. Тот, кто не знает страха. Тот, кто победил смерть.

— Я знаю тебя как Тома, — сказал я. — Для меня ты Том. Человек, который научил меня быть холодным. Который смеялся со мной в медпункте. Который пришёл за мной к Дурслям. Если ты не хочешь быть Томом — не будь. Но я буду называть тебя так. Потому что я знаю тебя таким.

Он долго смотрел на меня. Потом его губы изогнулись в тонкую усмешку.

— Ты бесстрашен, Гарри. Это может тебя погубить.

— Я холоден, Том. Холод не умирает.

Он встал, подошёл к окну.

— Завтра начнём тренировки. Ранний подъём. А сейчас — отдыхай. Ты заслужил.

Я лёг на кровать, не снимая одежды. Камин догорал.

— Том, — сказал я.

Он обернулся.

— Спасибо. Что забрал меня.

Он не ответил. Просто кивнул.

Я закрыл глаза. Холод внутри пульсировал в такт сердцу.

— Спокойной ночи, — произнёс он, и в его голосе не было тепла, но и льда — чуть меньше обычного.

Я не ответил. Я уже проваливался в сон без сновидений.

-

Кабинет Квиррелла. Поздняя ночь. Размышления Тёмного Лорда.

Я сидел в кресле у потухшего камина, глядя на спящего мальчика. Он лежал на кровати, свернувшись клубком, но его дыхание было ровным, спокойным — никакой уязвимости в этом теле, только сжатая пружина. Даже во сне он держал руки скрещёнными на груди — закрытая поза, поза того, кто привык защищаться.

Я думал о том, что увидел в доме его родственников.

Дамблдор говорил мне о «любящей семье», о «заботе», о «кровной защите». Я ожидал увидеть добротный дом, уютную комнату, может быть, строгих, но приличных магглов. Вместо этого я увидел кричащую безвкусицу, толстого самодовольного мужлана, худую курицу с лицом, искажённым злобой, и откормленного отпрыска, который боялся собственной тени. А главное — дверь под лестницей. Чулан. Клетка, в которой мальчика держали, как ненужную вещь.

Я узнал это место. Не конкретный чулан на Тисовой улице — я узнал само ощущение. Узкие стены, запах пыли и запустения, одиночество, которое становится таким же привычным, как дыхание. В приюте на Вулъском проспекте у меня была такая же комната, пока я не начал проявлять магию и меня не переселили в отдельную спальню. Но та комната — маленькая, грязная, с вечно скрипящей койкой — осталась в моей памяти навсегда. Там я понял, что мир жесток. Там я научился не плакать, не жаловаться, не надеяться на помощь. Там я стал холодным.

Гарри прошёл через то же самое. Но его чулан был хуже — потому что у него были родственники, которые должны были заботиться о нём, а они заперли его под лестницей, как проклятое существо. И он не сломался. Он стал холоднее. Он стал сильнее. Он стал моим отражением — нет, чем-то большим.

Я смотрел на его лицо, освещённое луной. Во сне он не улыбался. Он вообще не улыбался — ни во сне, ни наяву. Только холодная усмешка, которую я сегодня увидел, когда он аппарировал первым и не предупредил меня. В этой усмешке было вызов. И узнавание. Он не боялся меня. Он не уважал меня как Тёмного Лорда. Он видел во мне человека — такого же одинокого, такого же замёрзшего, такого же выросшего в чулане.

Это раздражало. Это интриговало. Это было опасно.

Дамблдор говорил мне о «спасении» мальчика. Старый дурак хотел вырастить из него светлого героя, который победит меня. А сам отправил его в тюрьму, где из него вытравили всё человеческое. Ирония судьбы. Если Гарри и станет моим врагом, то только потому, что Дамблдор создал все условия для этого. Но пока он мой союзник. Мой ученик. Моё зеркало.

Я подошёл к окну. Звёзды мерцали над Лондоном. Где-то там, на Тисовой улице, магглы спали в своих тёплых постелях, не подозревая, что их кошмар только начинается. Мальчик, которого они держали в чулане, вернётся. Не сейчас, но когда-нибудь. И они узнают холод.

— Ты всё правильно понял, Гарри, — прошептал я в пустоту. — Месть — это не слабость. Это справедливость. И ты будешь вершить её. Когда придёт время.

Я растворился в дыму. Кабинет опустел, только луна светила сквозь стекло, и её холодный свет падал на лицо спящего мальчика — мальчика, который стал льдом.