Гарри Поттер не прощает ошибок (джен)

Главы — большие

Мистер и миссис Дурсль проживали в доме номер четыре на Тисовой улице и искренне считали себя образцом нормальности. Однако был один человек, который нарушал их покой, — их племянник, Гарольд. Внешне он казался опрятным темноволосым мальчиком в очках, со шрамом в виде молнии у виска, ничем не отличающимся от обычного маггла. Но миссис Дурсль видела в нём нечто иное: она была убеждена, что он волшебник. Эта мысль порождала в ней глубокую ненависть, смешанную с жгучей завистью к сестре — матери мальчика. Петунья отчаянно не желала признавать, что на самом деле боится его. Его голос порой звучал пугающе спокойно и холодно, словно проникая в самую душу, а из его чулана иногда веяло чем-то ледяным, печальным, будто сама тьма обрела дыхание. Несмотря на это, она не решалась обратиться к Альбусу Дамблдору. Вместо этого она пыталась искоренить в мальчишке эту «ненормальность» строгим воспитанием, и ей казалось, что ей это удаётся. Но всё изменилось в один ничем не примечательный четверг, когда ясное небо не предвещало никаких бед.

С утра у Петуньи Дурсль ничего не задалось. Всё валилось из рук. А всё потому, что, как она думала, сегодня её племяннику исполнялось одиннадцать лет. И, как она помнила, ему должно было прийти письмо. За сегодняшний день она успела два раза поскользнуться, споткнуться, у неё подгорела яичница и убежало молоко. За её страданиями наблюдал я. Я наколдовал сферу и, словно из телевизора, смотрел за своей тётушкой. Хочу признаться, мне нравилось видеть, как она мучается. Ведь это именно я мысленно вылил воду на пол (моё новое достижение: я смог силой мысли левитировать стакан, открутить крышку бутылки и налить из неё масло в этот самый стакан, а потом закрыть бутылку и вылить масло из стакана на пол). Кроме того, я научился скрывать свои любимые тёмные потоки магии от глаз тётки, и она меня не заподозрила. Это же я подставил ей подножку с помощью своей уже невидимой сферы и отвлёк её от плиты во время готовки. Я посмотрел на часы. Они показывали ровно девять утра. «Началось», — пронеслось у меня в голове.

— Подъём! Вставай, негодный мальчишка! — проорала миссис Дурсль.

Я разомкнул веки, рывком приподнялся на постели и с силой ударился лбом о ступеньку. Как же мне осточертел этот чулан — тесный, как гроб! Но даже от него исходила польза. В его непроглядной тьме я мог творить настоящие потоки энергии. В одной старой детской книжке я вычитал, что это называется магией.

Мне исполнилось одиннадцать, но мистера и миссис Дурсль никогда не заботили мои дни рождения. Хотя назвать этот день праздником никак нельзя. Единственной радостью было знание: достигнув совершеннолетия, я уйду из этого дома навсегда.

— Что ты там копошишься? Дадличек уже проголодался! И принеси почту! — донёсся громовой окрик Петуньи.

— Иду, — ответил я.

Едва я распахнул дверь чулана, как в нос ударил дразнящий аромат жареного бекона, а из кухни донеслось мелодичное позвякивание ложек. «Они, как всегда, ели без меня», — мелькнуло в голове. Это меня раздражало. Я хотел им отомстить. Хотя, казалось бы, к такому давно пора привыкнуть. Увидев под дверью кипу писем, я принялся изучать их, разглядывая марки и конверты. Среди них было письмо от тётушки Мардж — сестры Вернона Дурсля — и несколько открыток. Я уже собрался отнести почту на кухню, но мой взгляд приковал один светло-коричневый конверт. На нём крупными чернилами было выведено: «Гарри Джеймсу Поттеру, чулан под лестницей». Сердце на миг замерло. Спрятав письмо в недра чулана, я помчался на кухню.

— Что ты там долго возишься? — проревел мистер Дурсль. Его окрик привёл меня в чувства.

Я собрался с мыслями и направил в самую точку его лба сгусток энергии, прошептав в пустоту просьбу забыть обо мне. Вернон мгновенно угомонился. Он схватил письма, развернул газету и уткнулся в неё. Я быстро соорудил себе яичницу, проглотил её, вымыл тарелку и вновь устремился в своё убежище. Обнаружив заветный конверт, я вскрыл его с трепетом и начал читать:

«ШКОЛА ЧАРОДЕЙСТВА И ВОЛШЕБСТВА «ХОГВАРТС»

Директор: Альбус Дамблдор

(Кавалер ордена Мерлина I степени, Великий волшебник, Верховный чародей, Президент Международной конфедерации магов)

Дорогой мистер Поттер!

Мы рады уведомить Вас о Вашем зачислении в Школу чародейства и волшебства «Хогвартс». Пожалуйста, ознакомьтесь с приложенным списком необходимой литературы и предметов.

Учебный год начинается 1 сентября. Мы будем ждать Вашу сову не позднее 31 июля.

С искренним уважением, Минерва МакГонагалл, заместитель директора».

Я пробежал глазами перечисление наград директора и подумал: «Это весьма самовлюблённый человек. Лучше бы написал подробнее о самой школе. Вот это было бы куда интереснее». Тут моё внимание привлёк второй листок, и я принялся читать список книг и принадлежностей. И здесь — ни слова о самой школе. «Скучно», — решил я. Где же найти котлы, форму и учебники? Я уже собрался написать ответ, как вдруг входная дверь с грохотом распахнулась, картина слетела со стены, и любимая ваза тётушки разбилась вдребезги. На пороге стоял исполин.

— Извиняюсь, — изрёк он. — О, привет, Гарри! Я видел тебя совсем крошечным, а ты вон уже какой большой.

Я окинул великана презрительным взглядом, но промолчал.

— Кстати, Гарри, с днём рождения тебя! — добавил великан и протянул мне коробку.

Я принял её и с помощью простейшего магического потока — проще говоря, силой мысли — открыл. Великан обомлел.

— Но как же так, Гарри? — сначала вырвалось у него удивление, но затем он взял себя в руки. — Если ты так можешь, то будешь великим волшебником, Гарри.

— Во-первых, для своих я — Гарри, а для вас — Гарольд. Во-вторых, вы так и не представились. В-третьих, я просто открыл коробку руками. Это не волшебство.

Я мысленно направил потоки магии на великана, прося его всё забыть. Глаза гиганта сначала помутнели, а потом вновь зажглись.

— А, да, Гарольд, я, кажется, ошибся, — рассеянно пробормотал он.

Я понял, что мне необходима практика в магии: по моим расчётам, человек не должен говорить рассеянно после моего воздействия. Я осознал, что я маг, когда мне было восемь лет, и с тех пор постоянно тренировался. У меня всегда получался тёмный луч, и мне нравился этот таинственный цвет. Если приходилось выступать на публике, я обычно менял его на прозрачный — невидимый для обычных людей.

— Я совсем забыл представиться. Меня зовут Рубеус Хагрид, я хранитель ключей и земель Хогвартса. Директор Хогвартса — могучий светлый волшебник Альбус Дамблдор, он величайший.

Я поморщился. Уж слишком самовлюблённым казался мне мой будущий директор. Он уже начинал меня раздражать.

— Давай напишем письмо директору, — предложил Хагрид и из своей необъятной куртки извлёк сову.

Напомнили о себе и мои «кровные».

— Куда он поедет! — взорвалась Петунья Дурсль. — Мы с Верноном выбили из него всю магическую дурь!

— Так вы знали? — я чуть не вскрикнул, но тут же одёрнул себя. Эмоции — это слабость, а наш мир, да и магический, видимо, её не терпит. — Значит, вы всё это время скрывали, что я волшебник? — холодно осведомился я. Наверное, слишком холодно, потому что тётушка вздрогнула.

— Да, скрывали. И ты не поедешь в эту школу. Твоя мама тоже была такой же ненормальной, как ты. Каждый год, когда она возвращалась из школы, её мантии были полны лягушачьей икры. Ох, у неё были страшные книги — они всё норовили меня укусить. А родители гордились юной ведьмой. А потом её убил тёмный волшебник, а тебя подбросили нам.

— Но вы же говорили, что мои родители погибли в автокатастрофе, — осведомился я чуть теплее, но Петунья всё равно содрогнулась.

— Что?! — тут Хагрид не выдержал. — Лили и Джеймс Поттеры погибли в автокатастрофе?! Да никакая катастрофа не могла убить твоих родителей, Гарри. Они были чудесными и сильными волшебниками!

— Я всё понял. И я для вас — Гарольд. Пора уже запомнить, — спокойно ответил я, произнеся последнюю фразу особенно жёстко. Ни один мускул на моём лице не дрогнул, хотя внутри всё кипело, готовое крушить и ломать, особенно семью Дурслей. Я сдерживался из последних сил. «Нужно держать себя в руках, — подумал я, — но отомщу им позже, и эта месть будет сладкой».

Хагрид немного успокоился, но, услышав мои слова, похолодел. Вернон и Дадли по-прежнему молчали.

— А теперь отправимся в Косой переулок за покупками, — сказал великан и протянул мне дрожащую руку. Я, поморщившись, взял её. «Надо срочно исправлять не слишком тёплое первое впечатление обо мне», — подумал я. Хагрид достал резиновую уточку, и мы переместились. В момент перемещения я направил на великана чёрную струю магии, подправляя его воспоминания.

Перемещение оказалось коротким — всего пять минут, но их хватило, чтобы мысли мои обрели гневное направление. Внезапно я осознал, что затаил обиду на родителей — Джеймса и Лили — за их слабость. Мне импонировало чувство превосходства над другими. Ведь они не смогли противостоять Тёмному волшебнику. Я презираю слабость. «Гораздо лучше быть сильным и всемогущим, — пронеслось в моей голове. — Куда лучше, чем этот самовлюблённый Дамблдор». «Интересно, — продолжил я размышлять, — был ли тот Тёмный волшебник силён?» Миссис Дурсль вздрагивала, вспоминая его. Либо она боялась меня — что весьма льстило моему самолюбию, — либо его.

Перемещение закончилось. Я был рад, что мы наконец покинули этот ненавистный дом. Ещё немного, и я бы не сдержался. «Ладно, — подумал я, — нужно держать маску удивления и радости перед великаном. Он не должен догадываться о моём истинном потенциале». С этой мыслью я устремился за Хагридом, впервые в жизни чувствуя, что настоящая жизнь начинается прямо сейчас.

Мы оказались на узкой, вымощенной булыжником улочке, которая изгибалась между старыми домами с покосившимися крышами. В воздухе пахло корицей, дымом и ещё чем-то неуловимо волшебным — этот запах щекотал ноздри и обещал неведомые приключения. Косой переулок встретил нас гомоном толпы, яркими вывесками и витринами, полными диковинных вещей. Я старательно изобразил восхищение, широко раскрыв глаза и приоткрыв рот, хотя внутри меня всё холодело от расчёта. Каждую деталь я запоминал, оценивал и прикидывал, как смогу использовать этот мир для своих целей. Хагрид довольно хмыкнул, приняв мою реакцию за детский восторг, и повёл меня к высокому белому зданию, которое, как он пояснил, было Гринготтсом — банком волшебников. «Игра начинается», — тихо сказал я себе, и впервые за долгое время на моих губах появилась не детская улыбка, а холодная, уверенная усмешка.

Я огляделся. Прямо передо мной возвышалась барная стойка. За ней, словно высеченный из тени, сидел высокий, но исхудавший и сгорбленный мужчина. Я сразу понял — это бармен. По сторонам, слева и справа, виднелись столики, за которыми толпились люди в мантиях и без. Кто-то неспешно помешивал кофе палочкой, кто-то ловко разделывал магией куски мяса. Обычная, ничем не примечательная атмосфера кафе.

Моё внимание привлёк худощавый мужчина, на голове которого покоился внушительный тюрбан. От него исходила едва уловимая, но знакомая прохлада. Я не мог отвести взгляда от этого странно одетого человека. Вскоре наши взгляды встретились. В его глазах я прочитал холодный, оценивающий интерес. Мы смотрели друг на друга, казалось, целую вечность. Он явно пытался меня напугать, но безуспешно. Осознав это, он искренне удивился. Я усмехнулся и перевёл взгляд на Хагрида, но даже спиной ощущал тяжесть его пристального, ледяного взгляда.

— Привет, Том! — прогремел голос Хагрида.

Том предложил великану выпить, но тот неохотно отказался.

— Я на рабочем задании. Вот привёл маленького Гарр… Гарольда Поттера закупиться школьными вещами.

В глазах Тома мелькнул интерес. Он протянул мне руку, и я пожал её.

— Добро пожаловать, — произнёс он и удалился.

Хагрид обернулся и заметил мага, который всё ещё настойчиво прожигал меня взглядом.

— Здравствуй, Квиррелл, — произнёс великан. — Гарольд, — обратился он ко мне, — познакомься. Это твой преподаватель Защиты от Тёмных Искусств, профессор Квиррелл.

— З…здравствуйте, ми…мистер П…Поттер, — проговорил тот, заикаясь. — Извините… меня за мою речь. Я считаю, что мой предмет будет вам очень интересен.

Мы стояли друг напротив друга в нескольких шагах от столика, где Хагрид увлечённо запихивал в рот третью ватрушку, кроша тесто на бороду и довольно урча, время от времени запивая чаем из огромной кружки. Квиррелл сжимал в руках стакан с огневиски, иногда подносил к губам и делал маленькие глотки, морщась — или делая вид, что морщится, потому что напиток был крепким, а он хотел казаться слабым и безобидным.

В этот момент в моей голове раздалось шипение.

— Интересный мальчик… очень интересно— пронеслось внутри, и шрам кольнуло так сильно, что я закусил губу изнутри, чтобы не вскрикнуть.

Голос был чужой — глубокий, вкрадчивый, и он звучал не снаружи, а прямо у меня в черепе, как будто кто-то сидел в самой глубине и шептал. Я огляделся по сторонам: в зале, кроме Хагрида, Квиррелла и пары бородатых волшебников в углу, никого не было. Никто не смотрел на меня. Ничьи губы не двигались. Даже Квиррелл, стоявший напротив, уставился в пол и, казалось, дремал стоя.

— Простите, что интересно? — мысленно спросил я, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё тряслось.

— Почему ты меня не испугался, Гарольд Поттер? — спросил голос.

— А почему я должен вас бояться? — ответил я, сам не зная, как у меня получается отвечать мыслями, не открывая рта. — Я даже не знаю, кто вы. Вы галлюцинация? Я иногда слышу голоса, когда очень устаю, но сейчас я не устал.

— Ты слышишь меня, и это не галлюцинация, — произнёс голос. — Я здесь, рядом с тобой. Ты меня не видишь, но я смотрю на тебя.

— Где вы? — спросил я мысленно, снова оглядывая зал. Ничего подозрительного. — Вы невидимка? Или вы — дух, привязанный к этому месту?

— Это неважно. Важно другое: ты не кричишь, не зовёшь на помощь, не пытаешься убежать. Почему?

— Потому что вы пока ничего плохого мне не сделали, — ответил я, стараясь рассуждать здраво, хотя пальцы дрожали и я то и дело сжимал их в кулаки. — Вы просто говорите. Я не знаю, кто вы и как вы залезли мне в голову, но если бы вы хотели меня убить, вы бы уже это сделали. Так ведь?

Голос на секунду замолчал, будто обдумывая мои слова. Квиррелл тем временем сделал ещё глоток огневиски и тяжело вздохнул — ничего примечательного, обычный усталый человек.

— Логично, — наконец сказал голос. — В твоём возрасте такая рассудительность встречается нечасто. Ладно, Гарольд Поттер, я представлюсь, раз ты не догадываешься сам. Я — Тёмный Лорд.

Я нахмурился. Это имя мне ничего не сказало — ну, Тёмный Лорд, звучит угрожающе, но Хагрид не называл конкретных имён. Он говорил только, что моих родителей убил Тот-кого-нельзя-называть, и что все волшебники боятся произносить его имя.

— Тёмный Лорд? — переспросил я мысленно. — Это как? Вы — главный тёмный волшебник? Тот-кого-нельзя-называть?

— Верно. Я убил твоих родителей.

У меня внутри всё оборвалось. Я перестал дышать на секунду или на две — не знаю точно. Я сжал край своего стула, хотя мы стояли, просто за что-то нужно было ухватиться, чтобы не упасть. Хагрид рядом жевал и не смотрел — он как раз отвлёкся на официантку и заказывал добавку.

— Вы убили моих родителей? — повторил я медленно. Голос внутри меня дрогнул, но я заставил его звучать ровно. — Зачем? Они вам что-то сделали?

— Они встали у меня на пути, — ответил он, и это прозвучало не как оправдание, а просто как констатация факта. — Точнее, твоя мать. Я пришёл убить тебя, Гарольд. Был пророчество, которое говорило, что ты станешь моей погибелью. Я решил устранить угрозу, пока она не выросла. Но твоя мать загородила тебя собой. Это было… неожиданно. Жертва, которая сработала. Моё заклинание отскочило, и моё физическое тело погибло. Я остался в этом полусуществовании, без плоти, без нормальной магии.

— Значит, это из-за вас у меня на лбу шрам, — сказал я, поднося руку к той самой отметине. — Тот самый, который иногда болит. Хагрид сказал, что вы не смогли меня убить, и с тех пор вас никто не видел. А вы, получается, здесь. Ну, в каком-то смысле.

— Здесь, — согласился он. — И скоро восстановлю силы. Но это не главное.

— А что главное? — спросил я, чувствуя, как страх понемногу отступает, сменяясь мрачным любопытством.

— Ты. Ты стоишь передо мной, разговариваешь со мной спокойно, хотя только что узнал, что я убил твоих родителей. Почему ты не плачешь? Не кричишь?

Я пожал плечами. На самом деле внутри всё дрожало, но слёзы я считал слабостью, а криком делу не поможешь. Дурсли выбили из меня эту привычку ещё в детстве — плакать было бесполезно, только получал лишний подзатыльник.

— Я не знал своих родителей, — ответил я честно. — Они умерли, когда мне был год. Я не помню их лиц, не помню их голосов. Дурсли говорили, что они были никчёмными и разбились на машине, но Хагрид сказал, что это ложь, что их убили. Для меня они — просто имена на старом конверте. Мне жаль, что их нет, но я не могу плакать по тем, кого никогда не знал.

Тёмный Лорд молчал несколько секунд — просто молчал, без всяких фантомных эмоций. Потом заговорил снова:

— Рационально. Ты странный ребёнок, Гарольд. Очень странный. Большинство детей на твоём месте рыдали бы или пытались убежать. А ты стоишь и рассуждаешь.

— Меня обычно называют Гарри, — сказал я, помедлив. — Мне нравится имя Гарольд, оно красивое, но так меня никто не звал. Дома я был просто Гарри. Если вам удобнее Гарольд — я не против. Но я привык к Гарри.

— Гарри, значит, — повторил он, как будто пробуя имя на вкус. — Хорошо. Гарри. Ты знаешь, что твоя аура — холодная?

— Не знаю, — признался я. — Я вообще не знаю, что такое аура. Я просто иногда чувствую магию. И могу кое-что делать.

— Например?

— Я могу двигать предметы силой мысли, — сказал я, и внутри меня шевельнулась гордость — нечасто мне приходилось хвастаться перед кем-то. — Полностью под контролем, не случайно. Если я хочу, чтобы чашка сдвинулась, она сдвинется. Если хочу, чтобы книга прилетела ко мне в руку — прилетит. Я тренировался годами, пока Дурсли не видели. Ещё я могу менять мысли.

— Изменять мысли? — в голосе послышалась острая заинтересованность. — Каким образом?

— Например, заставить человека не замечать меня, — объяснил я. — Или забыть, что он только что что-то видел. С Дурслями это отлично работает — они думают, что я просто сижу в чулане, а я в это время беру еду из холодильника. Или выхожу в сад. Они смотрят прямо на меня и не видят. Я не знаю, как это называется, но я это умею.

— Ментальная магия, — тихо произнёс Тёмный Лорд. — И легименция. В одиннадцать лет. Без палочки. Без обучения. Ты даже не представляешь, насколько это редко, Гарри.

Я не знал, радоваться этому или нет, поэтому просто кивнул. Потом спросил то, что вертелось на языке с того самого момента, как он признался в убийстве:

— Вы сказали, что убили моих родителей. И вы не жалеете? Вообще ни капли?

— Жалость — удел слабых. Я не слаб.

— Тогда… наверное, я должен вас ненавидеть, — задумчиво произнёс я. — Но я не чувствую ненависти. Мне… всё равно. Они были чужими. Может, если бы я их знал, я бы злился. А так — нет. И потом, если бы они были живы, я бы, наверное, не научился тому, что умею. Меня бы баловали, водили за ручку, я был бы обычным. А так пришлось выкручиваться самому.

— Необычно, — заметил Тёмный Лорд. — Очень необычно. Ты не просто не боишься — ты рассуждаешь о выгоде.

— А вы не боитесь? — спросил я. — Вы же без тела, без нормальной магии. Вы сказали, что восстанавливаете силы. А вдруг кто-то найдёт вас и добьёт?

— Никто не найдёт, только если ты не скажешь, — ответил он спокойно. — И не добьёт. Я слишком долго живу на этом свете, чтобы меня так легко уничтожить.

Я хотел спросить ещё что-то, но в этот момент заметил, что глаза Квиррелла, стоявшего напротив, на секунду стали красными. Я моргнул — и снова всё прошло. Показалось, наверное. Профессор как профессор, просто устал или много выпил.

— А почему вы вообще со мной разговариваете? — спросил я у голоса. — Вы могли бы просто наблюдать. Или попытаться убить меня снова. Но вы говорите. Зачем?

— Мне скучно, — ответил он, и это прозвучало настолько обыденно, что я чуть не засмеялся. — Десять лет в одиночестве — утомительно. Ты — первое существо за это время, с которым можно поговорить. Ты меня слышишь, ты не орёшь, ты задаёшь вопросы. Это уже интересно.

— А где вы сейчас? Физически? Вы сказали, у вас нет тела. Вы просто голос в пустоте?

— Я рядом, — уклончиво ответил он. — Этого достаточно.

Я огляделся. В зале по-прежнему были только Хагрид, Квиррелл и пара стариков в углу. Может, голос шёл откуда-то сверху? Или из подвала? Или это был какой-то дух, привязанный к этому месту? Я взглянул на Квиррелла — тот допивал огневиски, и его руки слегка дрожали. Профессор как профессор.

— А профессор Квиррелл… — начал я, кивнув в сторону заикающегося преподавателя. — Он такой странный. Он знает, что вы есть? Вы с ним как-то связаны?

— Квиррелл — ничтожество, — голос прозвучал презрительно. — Он ничего не знает и не должен знать. Не отвлекайся на него. Он не имеет значения.

Я снова посмотрел на Квиррелла. Тот поставил пустой стакан на стол и уставился в одну точку на стене, не двигаясь. Действительно, какой-то заторможенный. Может, он просто много пьёт.

— Вы сказали, моя аура холодная, — вернулся я к разговору. — Это хорошо или плохо?

— Ни то, ни другое. Это просто факт. Тёмная магия тебе близка. Дамблдор этого не одобрит.

— Какая мне разница до Дамблдора? — вырвалось у меня. — Он оставил меня у Дурслей, которые меня ненавидели. Десять лет. Ни разу не навестил, не написал. А теперь, когда я вырос, вдруг решил, что я должен идти в его школу и благодарить?

— Злость — хороший двигатель, — спокойно заметил Тёмный Лорд. — Тёмная магия — это просто магия. Те, кто её боится, просто слабы. Ты не из таких, Гарри.

Мне понравилось, как он это сказал. Без нравоучений, без дежурных фраз про то, что «тёмная магия — это зло».

— А вы научите меня тёмной магии? — спросил я прямо.

— Посмотрим, — ответил он. — Если мы ещё встретимся.

— А мы встретимся?

— Возможно.

В этот момент Хагрид громко рыгнул, отодвинул пустую тарелку и с грохотом поставил на неё кружку.

— Ну что, Гарри, пошли? — спросил он, хлопая себя по животу и поднимаясь из-за стола. — Косой переулок ждёт, а там и палочку тебе подберём, и сову, и всё что душе угодно. Хагрид сказал — Хагрид сделает!

— Иди, — тихо сказал голос у меня в голове. — На сегодня достаточно. Не привлекай внимания.

— До свидания, — мысленно произнёс я. — Мы поговорим ещё?

— Удачи, Гарри Поттер.

Чужое присутствие исчезло — я почувствовал это как резкое облегчение, будто кто-то снял тяжёлую ладонь с моего затылка. Шрам перестал пульсировать, и я смог выдохнуть полной грудью.

— Пошли, — сказал я Хагриду вслух.

Мы вышли на залитую солнцем улицу. Я оглянулся на дверь Дырявого котла и успел заметить Квиррелла, который стоял у стойки и заказывал ещё одну порцию огневиски, нервно поправляя свой тюрбан. Ничего подозрительного — просто странный профессор, который слишком много пьёт и боится собственной тени.

Я отвернулся и зашагал за Хагридом по мостовой, чувствуя, как внутри теплится странное предчувствие: я ещё не раз услышу этот холодный голос. И, как ни странно, я был не против. Он был единственным, кто за десять лет разговаривал со мной как с равным.

Хагрид взял меня за руку, и мы шагнули сквозь стену, оказавшись в Косом переулке. Я замер, поражённый. Вокруг возвышались здания, каждое из которых таило в себе какой-нибудь магазинчик. На вывесках мелькали названия: «Совы», «Мантии мадам Малкин», «Квиддич», «Волшебные палочки Олливандера» и «Аптека всевозможных зелий и ингредиентов». Мимо сновали маги в длинных мантиях, и я невольно задумался, как им удаётся так ловко передвигаться, не спотыкаясь. Увлечённый этим зрелищем, я не сразу услышал голос Хагрида:

— Гарри… Гарольд! Ты меня слышишь?

— Да, да, — отозвался я, возвращаясь в реальность.

— Смотри, — сказал он, указывая на величественное здание перед нами, — это волшебный банк «Гринготтс».

«Как я мог его не заметить? — упрекнул я себя. — Нужно быть внимательнее. Это сделает меня сильнее».

— Пойдём, снимем твои деньги, — добавил Хагрид.

— У меня есть деньги? — удивился я.

— Конечно.

Мы вошли внутрь и подошли к стойке. Там меня встретило маленькое, сморщенное существо с огромными ушами и лицом, лишь отдалённо напоминающим человеческое.

— Добрый день, — произнесло оно.

— Добрый, добрый, — ответил великан. — Мы пришли снять деньги Гарольда Поттера.

— А у мистера Поттера есть свой ключ?

Я уже собирался ответить отрицательно, как Хагрид достал из кармана куртки маленький ключик. «Почему он у него? — мелькнула мысль. — Надо будет забрать».

Гоблин, как оказалось, так звали это существо, проводил нас до моего сейфа. Получив деньги, мы покинули банк. На улице сгущались тучи.

— Смотри, Гарольд, вон там вывеска с мантиями. Тебе туда. Я пока отойду по делам, — сказал Хагрид и исчез из виду.

Я вошёл в магазин. Ко мне тут же подлетела пухленькая ведьма с измерительными лентами.

— Тоже в Хогвартс? Первый курс? За мантиями?

— Да, — ответил я, осматриваясь.

Передо мной стоял мальчик моего роста, блондин.

— Привет! Я Драко Малфой, — представился он. — Тоже в Хогвартс?

— Да, — ответил я, не желая раскрывать свою личность.

— Понятно, — сказал он. — На какой факультет хочешь? Я вот на Слизерин.

— Факультет? А какие бывают? Мне никогда не говорили об этом, — я старался говорить ровно, но в голосе проскользнуло удивление. Я снова упрекнул себя.

— Ты что, маглорожденный? У тебя родители — маглы?

— Нет. Они волшебники. Просто я жил у маглов, а они мне ничего не рассказывали. Так что за факультеты?

— Гриффиндор — для храбрых и, мне кажется, ненормальных. Слизерин — для хитрых и изворотливых. Когтевран — для умников. И Пуффендуй — для трудяг.

— Я хочу на Когтевран или Слизерин, — честно признался я.

— Будем друзьями? — спросил блондин.

Я посмотрел на его ауру. Она не была слишком сильной. Подумав, что смогу подчинить его себе, я ответил:

— Возможно. Я подумаю.

В этот момент мне принесли готовую мантию. В окно постучал Хагрид, держа в руках клетку с белоснежной совой. Я заплатил и вышел. Великан, светясь от радости, сказал:

— С днём рождения, Гарольд!

— Спасибо, — холодно отозвался я. Птица мне не очень понравилась, но сойдёт.

Мы пошли дальше. В книжном магазине я купил много интересного. Решил, что буду читать всё оставшееся время. Пока Хагрид не видел, я приобрёл книгу по тёмной магии. «Надо будет ознакомиться», — решительно подумал я. Затем мы заглянули в аптеку и отправились за палочкой к Олливандеру.

— Здравствуйте, мистер Поттер, — произнёс Олливандер. — Я вас ждал. Помню, ещё вчера здесь покупали палочки ваши родители. — Я поморщился. — Мне очень жаль. Ну что ж, приступим.

Я перепробовал множество палочек, но ни одна не подошла. «Зачем вообще палочка, если я могу колдовать и без неё?» — подумал я. Наконец, мы её нашли. Остролист, перо феникса, одиннадцать дюймов. Я почувствовал знакомый холод. Мне она понравилась.

— Что ж, мистер Поттер, мы можем ожидать от вас великих дел — а может, и ужасных. Палочка-близнец оставила у вас этот шрам.

— Как зовут того волшебника? — поинтересовался я.

— О-о-о… Мы не называем его имени, мистер Поттер. Его звали Волан-де-Морт.

«А мне, — подумал я, — он представился как Тёмный Лорд. Интересно».

— До свидания, мистер Олливандер, — сказал я и вышел из лавки.

Хагрид встретил меня с улыбкой.

— Пошли домой, — сказал он.

Я последовал за ним, размышляя о том, что этот новый мир полон тайн и возможностей, которые мне только предстоит раскрыть. В голове крутились обрывки разговоров, образы незнакомых мест и людей. Малфой с его самоуверенностью и предложением дружбы вызвал во мне странное смешанное чувство. С одной стороны, его аура не внушала страха, но с другой — его слова о факультетах и уверенность в своём выборе заставили задуматься. Я, напротив, чувствовал себя потерянным, не зная даже основ этого мира.

Книга по тёмной магии, которую я украдкой купил, лежала в сумке, обещая ответы на вопросы, которые ещё даже не успели сформироваться в моей голове. Я чувствовал в себе некую силу, некую предрасположенность к чему-то, что отличало меня от других. Возможно, это было связано с тем шрамом, который, как сказал Олливандер, оставила палочка-близнец. Имя Волан-де-Морт звучало зловеще, но в то же время вызывало любопытство. Почему он представился мне как Тёмный Лорд? Что это значит?

Хагрид, казалось, не замечал моих внутренних терзаний; его радость от моего дня рождения была искренней и заразительной. Но я не мог полностью разделить её. Внутри меня боролись два чувства: восторг от открытия нового мира и тревога от осознания своей неосведомлённости и потенциальной опасности, которая, как я чувствовал, таилась где-то рядом.

Мы шли по улице, и я продолжал впитывать атмосферу Косого переулка. Каждый магазин, каждая вывеска, каждый прохожий — всё было новым и удивительным. Я чувствовал, как моё сознание расширяется, будто открывается новая глава жизни, полная неизведанного. Я знал, что мне предстоит многое узнать, многое понять и, возможно, многое изменить. И это осознание, несмотря на всю свою пугающую новизну, одновременно волновало и вдохновляло меня. Я был готов к этому.

— Пошли домой, — сказал великан.

Он протянул мне руку и, достав ту самую резиновую уточку, мы мгновенно перенеслись к дому номер четыре по Тисовой улице. Великан попрощался и ушёл. Совершенно не желая возвращаться в чулан, я использовал свою магию, чтобы переместиться в знакомый паб. Этому я научился год назад, когда меня снова заперли в чулане. Меня встретил Том, и, оплатив комнату до сентября, он проводил меня туда.

— Волан-де-Морт, — позвал я, — появляйтесь.

Я ещё у мадам Малкин заметил его знакомую ауру. Он наблюдал за мной всю мою прогулку по Косому переулку, по дороге домой и даже когда я вернулся. Мне кажется, он не знал, что я его вижу. Тёмный Лорд появился из ниоткуда и уставился на меня.

— Привет, Гарри. Как ты понял, что я здесь? — с лёгким изумлением прошипел он. Он явно не рассчитывал раскрывать себя.

— Я заметил вас сразу после покупки мантий, — спокойно ответил я. — Мне неприятно, что вы постоянно ходили за мной, — добавил я холодно.

— Извини, Гарри, — холодно усмехнулся Лорд. — Я не ожидал, что ты меня обнаружишь. Как тебе это удалось?

— Я увидел вашу ауру, сэр. Не смейтесь надо мной! — прошипев это, я создал тёмный шар энергии и направил его к Волан-де-Морту. Он легко отбросил его и сказал:

— Очень неосмотрительно, Гарри. Я не собираюсь на тебя нападать, но больше так не делай. Хотя… это твой выбор. — Он довольно тихо добавил: — Ты стал сильнее, чем я помню себя в детстве. И всё же, как ты меня заметил? Я активировал довольно сильные чары. Такие, что даже Дамблдор прошёл бы мимо.

Я улыбнулся его похвале.

— Ты же не выдашь нас Дамблдору? Иначе я сотру тебе память и наложу Круциатус. Подчиняйся или страдай, — холодно закончил он.

— Что такое Круциатус, сэр? — спросил я.

— Ты не знаешь? Это мощнейшие пытки. Ты не ответил на мой вопрос? — прошипел он и, взяв меня за подбородок, изящным движением притянул к себе. Мне стало не по себе. Нет, не страшно. Было странное ощущение, и всё. Как я понял, он демонстрировал свою власть, свою силу.

— Не скажу, сэр, — пролепетал я, пытаясь показать ему страх. Он поверил и отпустил меня. Затем, превратившись в чёрный дым, он улетел. Мне понравился этот способ исчезать, и я решил, что хочу научиться так делать.

Я заглянул в «Дырявый котёл» лишь с одной целью — пропустить пару стаканчиков огневиски. Это тело меня изрядно утомило. Квиррелл, конечно, отвратителен: его трусливый запах, вечно влажные ладони, заикание, которое приходится имитировать даже тогда, когда хочется просто расслабиться и побыть собой. Но другого выхода у меня нет. Я привязан к этому жалкому профессору, как паразит к дохлой крысе, и вынужден терпеть его слабость, его страхи, его отвратительную привычку нервно облизывать губы.

Осушив первый стакан, я почувствовал, как огненная жидкость обжигает глотку Квиррелла, и на мгновение даже показалось, что я снова в своём теле — сильный, неуязвимый, великий. Но иллюзия быстро рассеялась.

Я огляделся. И сразу же моё внимание привлекла одна аура — весьма сильная, но странно прохладная, как дыхание ледника в июльский полдень. Среди привычного жара волшебных искр, которые исходили от посетителей бара, эта прохлада казалась чужеродной, почти неестественной. Я проследил её источник и увидел аккуратного мальчика в очках. Приглядевшись, я заметил шрам в виде молнии у его правого виска. Сомнений не оставалось — это был Гарольд Поттер. Тот самый мальчик, который, по всеобщему убеждению, уничтожил меня в Годриковой Лощине. От его магии исходила приятная, знакомая прохлада, резко контрастирующая с горячими, душными аурами других волшебников. Похожая магия — такая же холодная, тягучая, слегка пугающая — была и у меня самого. Я тогда ещё не понял, что это значит, но что-то внутри меня дрогнуло. Не страх — нет, Тёмный Лорд не знает страха. Скорее, древний инстинкт хищника, который почуял другого хищника.

Я потянулся за вторым стаканом, но, почувствовав острый, изучающий взгляд, обернулся. На меня смотрел Гарольд. Не просто смотрел — сверлил глазами, оценивал, взвешивал. Я узнал этот взгляд. Я сам так смотрел на своих врагов, когда был ребёнком в приюте. По привычке решив напугать его, я одарил мальчика своим фирменным пронизывающим, холодным взглядом — тем самым, который в моём прежнем теле заставлял взрослых магов падать на колени и молить о пощаде. Я ждал, что он испуганно отвернётся, опустит глаза, начнёт заикаться — как все. Я ждал привычной покорности. Но Поттер не только не отвернулся — он встретил мой взгляд с не меньшей холодностью. В его глазах не было ни страха, ни трепета, ни даже уважения. Там была спокойная, оценивающая наглость хищника, который смотрит на другого хищника и прикидывает, кто кого. Я был удивлён.

Признаюсь честно — я, Лорд Волан-де-Морт, испытал искреннее удивление. Никто ещё не смел мне противоречить. Никто. Даже Дамблдор, старый лис, всегда отводил глаза первым. А этот мальчишка просто сидел и смотрел, как будто я был не Тёмным Лордом, а забавной диковинкой. Хотя, возможно, этот мальчишка с его прохладной магией просто не знает, кто я. Или знает — и ему всё равно. Второе пугало больше.

Меня окликнул жалкий полукровка Хагрид — этот неуклюжий великан, вечно сующий свой нос туда, куда не следует, вечно улыбающийся, как идиот. Он представил мне Гарольда. Я, как обычно, ответил, слегка заикаясь, чтобы отвести подозрения: «К-к-квиррелл, п-профессор з-защиты», — пролепетал я, и меня едва не вырвало от собственного унижения. Но внутри всё кипело от любопытства. Мне нужно было проверить этого мальчика. Затем я проник в его сознание — это оказалось не так просто: его магия сопротивлялась, вибрировала, как натянутая струна, отталкивала меня, словно живая. Но в конце концов защита поддалась — я старше, опытнее, я знаю сотни способов взломать чужой разум. И я прошипел ему на парселтанге. Обычно маг не понимает меня, слыша лишь пронизывающее до пят шипение, от которого стынет кровь и волосы встают дыбом. Это звук древней магии, язык, на котором говорил сам Салазар Слизерин. И каково же было моё удивление, когда он ответил! Этот мальчик говорил на языке змей свободно, без акцента, как на родном. Это был первый шок. Я знал, что крестраж в его шраме передал ему часть моих способностей, но, чтобы настолько — нет, это было нечто большее. Он не просто шипел в ответ — он мыслил на парселтанге, он чувствовал этот язык каждой клеткой своего тела.

У нас завязался разговор. Короткий, отрывистый, полный недосказанностей и намёков. Мы говорили на змеином, и никто вокруг не понимал ни слова. Вдруг он упомянул, что благодарен мне. Я считал его Избранным, любимчиком Дамблдора, марионеткой, которую старый манипулятор натаскивает на подвиги и жертвенность. Я ждал от него ненависти, проклятий, детских угроз. А он благодарил меня за смерть своих, как он выразился, «слабых» родителей. Он заявил, что слабым людям в нашем мире не место. Я слушал и не верил своим ушам. Этот мальчик, которому едва исполнилось одиннадцать, уже усвоил главный закон нашей магии: выживает сильнейший, а слабые — лишь обуза. Но это было только начало. Я почувствовал холодок у себя в голове — холод тёмной магии, чужой, проникающий всё глубже, в самые потаённые уголки моего сознания. Он не просто говорил со мной — он сканировал меня, изучал, впитывал. Я изумился. Мальчик, под самым носом у старого манипулятора Дамблдора, играл с тьмой. Не боялся её, не отшатывался — он впускал её в себя, как впускают дыхание, и она слушалась его. Это было совершенно недопустимо с точки зрения светлого мира. И совершенно восхитительно с моей. Я понял, что сильно ошибался насчёт него. Он не был пешкой. Он был игроком. Когда он назвал Дамблдора эгоистом и рассмеялся, я заметил, что моя едва скрываемая улыбка не укрылась от него — он ухмыльнулся в ответ, как заговорщик, как сообщник. В тот момент мы поняли друг друга без слов.

Я попытался выбраться из его сознания, но это далось с трудом. Мальчик подпитывался мной! Он впитывал мою магию без всякого ритуала, без жезла, без заклинаний, без кровавых жертв. Просто находясь рядом, он тянул из меня силу, как губка воду, как вампир тянет кровь. Так мог сделать только старый хрыщ Дамблдор в минуты крайней концентрации, и то с огромными энергозатратами, после которых он выглядел на сто лет старше. Гарри же просто впитывал магию без усилий — играючи, естественно, как будто это было самым обычным делом в мире. Это было и страшно, и заманчиво одновременно. Я понял, что передо мной не просто талантливый ребёнок — передо мной феномен, каких не рождалось столетиями. Я решил проследить за этим интересным, холодным мальчишкой. Наложив сильные чары невидимости — многослойные, с элементами древней магии крови, с вплетением в саму ткань реальности, — я отправился за ним.

Мальчик был поразительно похож на меня в детстве: он не любил заводить друзей, держался особняком, ни с кем не сближался, в совершенстве владел магией (насколько я мог судить по его ауре и по тому, как легко он обращался с силой), был холоден и сдержан. Никаких детских ужимок, никакой глупой радости — только спокойная, почти взрослая серьёзность. Он жаждал власти. Я прочёл в его мыслях, что это его главная цель — не деньги, не слава, не любовь, а чистая власть, возможность заставлять других склоняться перед ним, возможность решать, кому жить, а кому умереть. Я узнавал себя. В возрасте одиннадцати лет я сидел в магическом приюте и думал ровно о том же. Было занимательно наблюдать, как он пытается выстроить маску удовлетворения при виде подарка от полукровки Хагрида — я видел фальшь, скрытое презрение, но посторонний бы поверил в его радость. У Олливандера он узнал моё второе имя — Волан-де-Морт. Я затаил дыхание. Интересно… Осмелится ли он произнести его, обращаясь ко мне? Пока нет, но я чувствовал — это только вопрос времени. В книжной лавке он прихватил пару книг по тёмным искусствам, ловко, не привлекая внимания продавца, спрятав их под мантию. Мальчик был не промах. Он так сильно напоминал меня — до дрожи, до холодного пота на спине Квиррелла. «Надо его привязать к себе, — подумал я тогда. — Подчинить. Сделать верным псом. Или… чем-то большим».

Когда Гарри вернулся на Тисовую улицу, я последовал за ним. Я намеревался проникнуть в его комнату — возможно, напугать ещё раз, проверить границы его страха, может быть, даже оставить след в его сознании. Но у самого дома я наткнулся на мощный невидимый барьер — такой плотный, такой древний, что мои лучшие чары невидимости слегка исказились, замерцали на краю зрения. Я попробовал обойти, но барьер опоясывал весь дом, словно кольцо из чистой, первозданной магии. Я заглянул в окна, но не смог разглядеть его спальню — словно внутри была ещё одна защита, слоистая, непроницаемая. «Где же он живёт?» — пронеслось у меня в голове. Это был не просто магический щит — это было нечто древнее, возможно, кровная магия материнской любви, та самая, которая когда-то спасла его от меня. Но чья? Лили Поттер давно мертва, а её заклинание должно было рассеяться. Не рассеялось. Оно стало ещё сильнее. Поттер жил под защитой, которую не мог пробить даже Тёмный Лорд.

К счастью, мальчик решил вернуться в «Дырявый котёл». Возможно, его что-то позвало туда, возможно, он сам не хотел оставаться в доме магглов. Я уже собирался проводить его до станции или вызвать «Ночной рыцарь» — это тело Квиррелла уставало от длительных переходов, — как вдруг он аппарировал. Аппарировал! Я стоял как громом поражённый, забыв даже поддерживать чары невидимости на полную мощность. Ему всего одиннадцать лет! Трансгрессия требует колоссальной магической силы и тончайшего контроля пространства — большинство волшебников овладевают ею к семнадцати годам после многих месяцев тренировок и после того, как сдадут экзамен и получат лицензию. Я сам научился аппарировать в пятнадцать, и это считалось феноменальным достижением, о котором судачил весь Хогвартс. А он — в одиннадцать. Без палочки. Без лицензии. Без малейших видимых усилий. Он просто исчез с Тисовой улицы и появился в «Дырявом котле», как будто переместился на другую сторону комнаты. Я явно недооценил его. Очень сильно недооценил. Гораздо сильнее, чем мне хотелось бы признавать. Я трансгрессировал вслед за ним — это было рискованно, магический след могли заметить авроры или, что хуже, Дамблдор, но любопытство и профессиональный интерес пересилили осторожность. К тому времени он уже вошёл в свою новообретённую комнату на втором этаже.

Каково же было моё изумление, когда он велел мне появиться и назвал меня Волан-де-Мортом. Он произнёс это имя — моё имя, имя, которое боятся произносить даже министерские чиновники, — без запинки, без страха, без малейшего трепета, как будто обращался к старому знакомому. Как будто мы были равны. Я проверил свои чары невидимости — они были в полном порядке. Пальцы Квиррелла дрожали, но чары держались крепко. Под ними я проходил мимо Дамблдора в коридорах Хогвартса — старый лис даже бровью не повёл. Я сидел в кабинете Снейпа, пока этот двуличный шпион проверял домашние задания, — и он ничего не заметил. А этот мальчишка не просто увидел меня сквозь чары — он назвал меня по имени. Решив, что разговор всё равно неизбежен и что лучше говорить с ним на моих условиях, я материализовался, сбросив невидимость. Я спросил, как он меня заметил, и он ответил: «Я видел твою ауру». Даже Дамблдор не мог разглядеть меня под этими чарами, даже великие легилименты прошлого — а этот мальчишка смог! Это было настоящее чудо. Или проклятие, в зависимости от того, на чьей стороне ты играешь. «Надо срочно переманить его на свою сторону, — подумал я. — Это очень ценный экспонат. Талант видеть невидимое бесценен. В сочетании с ранней аппартацией, парселтангом и врождённым вампиризмом он становится идеальным оружием». «Вот бы я был в своём теле», — мечтал я. «Я бы сделал его своим правым глазом. Или левой рукой. Или… кем-то большим». «Ничего, — одёрнул я себя. — Мы быстро проведём обряд. Сначала привяжем, потом воскресим, а там видно будет».

Тут он кинул в меня сгусток своей энергии. Чистую тьму, сжатую до размеров теннисного мяча, но такую плотную, что воздух вокруг заскрипел. Я едва успел выставить блок — инстинктивный, животный, потому что разум просто не успел среагировать, — и отбил этот сгусток с небольшим трудом. Я? С небольшим трудом? От мальчика? Я, Лорд Волан-де-Морт, чья магия заставляла дрожать авроров и министров, чьё имя вырезали на стенах как предупреждение, едва отразил атаку одиннадцатилетнего ребёнка. Если бы он вложил в тот сгусток чуть больше силы, если бы он ударил дважды подряд, если бы застал меня врасплох в другую секунду — моё тело Квиррелла могло бы не выдержать. Я мог бы погибнуть. Окончательно. Навсегда. Я был восхищён Гарольдом до глубины души. Изумительный мальчик. Он метает тёмные заклинания как обычные экспеллиармусы — без палочки, без слов, без жестов, просто силой желания и воли. Это уровень, которого я достиг только после создания первых крестражей, когда моя душа уже перестала быть полностью человеческой. А ему — одиннадцать. Он даже не понимает, насколько уникален. Я мгновенно вернул свою прежнюю бледную холодность — ту самую, ледяную маску, которая заставляла трепетать министерство и пугала Пожирателей смерти, — и начал наступление.

«Ты же не выдашь нас Дамблдору? Иначе я сотру тебе память и наложу Круциатус. Подчиняйся или страдай», — закончил я ледяным тоном, вложив в каждое слово всю свою волю, всю силу, всю угрозу, на которую был способен в этом жалком теле.

Я внимательно наблюдал за его реакцией — каждым движением зрачков, каждым сокращением мышц лица, каждым изменением ауры. И понял, что не ошибся. Он испугался — да, испугался по-настоящему, я видел это по внезапной бледности, по расширившимся зрачкам, по лёгкой дрожи в пальцах. Но это не был панический, животный испуг, который превращает жертву в трясущееся мясо. Нет. Это был испуг, который быстро сменился холодным любопытством. Он спросил, что такое Круциатус. Не от страха — от желания знать. Будущий тёмный лорд всегда изучает орудия пытки, прежде чем применить их на практике. Я сам в его возрасте читал о Круциатусе в запрещённых книгах, которые нашёл в подвале Блэк-хауса. А он спросил у меня — у того, кто изобрёл несколько вариаций этого проклятия. Я, в своей обычной манере, холодно усмехнулся и ответил, коротко, но красочно объяснив природу пыточного проклятия. Он слушал, и я видел, как в его глазах загорается жадный огонёк — не страх, а жадность. Ему было интересно. Он хотел знать, как мучить других, как заставлять их кричать и умолять о смерти. Мне показалось, что он сдался слишком легко — кивнул, согласился молчать, пообещал не выдавать меня Дамблдору. Но я знал этот взгляд. «Хорошая актёрская игра», — промелькнуло у меня в голове. Он не был сломлен. Он не был напуган настолько, чтобы подчиниться навсегда. Он просто притворялся, чтобы выиграть время, изучить меня, понять мои слабости, найти способ использовать меня. В точности как я сам поступал в детстве с теми, кто пытался мной командовать.

Для пущего страха — и для эффекта — я превратился в дым и покинул его комнату через окно, эффектно растворяясь в ночной тьме, как призрак. Это был старый трюк, но он работал безотказно. На его лице, в последний момент, как мне показалось, мелькнуло изумление (эффект сработал), восхищение (лестно, хотя и неожиданно) и что-то ещё — уверенность. Не надежда, не страх, не облегчение — именно уверенность. Он знал. Он знал, что я вернусь. И, кажется, он на это надеялся. Потому что в глубине души он такой же, как я — одинокий, холодный хищник, которому нужен наставник, который говорит на его языке. На языке змей. На языке тьмы. На языке власти. Он назвал меня Волан-де-Мортом — значит, он признаёт мою силу. Он не боится произносить это имя — значит, он уже мысленно стоит рядом со мной. Всё идёт по плану. Или по плану, который я только начинаю выстраивать.

Теперь, когда я перебрал в памяти всё — от первой ледяной встречи взглядов в «Дырявом котле» до финального превращения в дым, — я должен сделать выводы. Гарольд Поттер — не противник, которого можно уничтожить в лоб. Его способность аппарировать в одиннадцать лет, его дар видеть ауры под любыми чарами невидимости, его врождённое владение тёмной магией и умение впитывать чужую силу делают его слишком опасным для прямого столкновения — особенно в этом жалком, изношенном теле Квиррелла. Его нельзя подчинить грубой силой — ни Круциатус, ни Империус, ни угрозы смерти не сломят его. Я видел это по его глазам. Он из тех, кто умирает стоя, а не ползает на коленях. Если я попытаюсь сломать его пытками, он либо умрёт (и тогда я потеряю уникальный экземпляр), либо выживет и станет моим заклятым врагом навсегда. А враг, который видит невидимое и аппарирует в одиннадцать лет, — это враг, от которого не спрятаться нигде. Остаётся третий путь: привязать. Стать для него не врагом, не рабом, а наставником. Единственным, кто понимает его природу, кто не боится его тьмы, кто готов учить его тьме. Я буду давать ему знания, которые Дамблдор прячет в Запретной секции. Я буду учить его заклинаниям, которые превращают врагов в прах. Я покажу ему, как власть делает человека богом. А когда он увидит, что мои уроки приносят реальную силу — не пустые проповеди о любви и дружбе, а настоящую, грубую, тёмную власть, — он сам придёт ко мне. Сначала как ученик, потом как союзник. А союзника всегда можно обратить в слугу… или, если он окажется слишком опасен, в жертву для ритуала воскрешения. Он назвал меня Волан-де-Мортом — и в этом имени, произнесённом его голосом, я услышал не вызов, а узнавание. Он видит во мне не монстра из сказок, а единственного, кто может сделать его по-настоящему великим. Я не разочарую его. А потом… потом посмотрим, кто кого переиграл.

Я растворился в ночи, направляясь к Хогвартсу. В холодных коридорах замка меня ждала роль заикающегося Квиррелла, но внутри меня горел огонь — не ярости, не мести, а предвкушения. Великая игра начиналась. Гарольд Поттер, ты даже не представляешь, какие ставки сделаны. Но ты уже в игре. И назад дороги нет.

Я проснулся рано утром. Солнце ещё не поднялось над крышами «Дырявого Котла», и в комнате царил тот особый серый полумрак, который бывает только на рассвете. Я лежал на спине, глядя в потолок, и прокручивал в голове события прошлой ночи. Разговор с ним. С Тёмным Лордом. С Волан-де-Мортом. Надо же, я произнёс это имя вслух, и комната не рухнула, и ничего страшного не случилось. Забавно, как люди боятся простых звуков.

Я начал обдумывать произошедший разговор по косточкам, как учил себя делать всегда, когда сталкиваюсь с чем-то важным. Мне было интересно, почему Тёмный Лорд вообще со мной заговорил. Не убил, не проклял, не попытался стереть память сразу — нет, он предпочёл диалог. Для существа, которое привыкло решать всё силой и страхом, это странно. Значит, я его заинтересовал. Значит, он увидел во мне нечто большее, чем очередного ребёнка, которого можно раздавить. Это льстило, но я быстро одёрнул себя — лесть тоже оружие, а оружию нельзя верить.

Он пригрозил мне пытками. Круциатус. Я запомнил это слово. Заклинание, которое заставляет человека чувствовать такую боль, что он молит о смерти. Что ж, глупо с его стороны. Во-первых, угрожать тому, кого хочешь привлечь на свою сторону, — не лучшая тактика. Во-вторых, он явно проверял меня на прочность. Хотел увидеть, как я среагирую: испугаюсь, заплачу, начну умолять о пощаде? А я спросил, что это такое. И он ответил. Я видел его глаза — в них мелькнуло что-то вроде уважения. Или любопытства. Какая разница.

Он хотел понять мой характер. Понял теперь. Я не из тех, кто пасует перед угрозами. Я не из тех, кто бежит к Дамблдору с докладом, как послушный пёсик. Я вообще не из тех, кто кому-то подчиняется. Пусть теперь знает.

Мне кажется, что он хотел привлечь меня на свою сторону. Это было видно по его интонации, по тому, как он смотрел, как взвешивал каждое моё слово. Он искал союзника. Или пешку. Что ж, я не против — в принципе — когда-нибудь оказаться на его стороне. Но только не в качестве мелкой пешки, которую передвигают по доске и жертвуют при первой же угрозе. Я не пешка. Я сам игрок. И если он этого не поймёт, наш разговор будет коротким и болезненным — для него.

Я ощущаю свою силу. Это не хвастовство, не детская бравада — это просто факт. Вчера, когда я пульнул в него своим тёмным шаром, я видел его замешательство. Он не ожидал. Он думал, что перед ним обычный мальчишка, который умеет только левитировать перья. А получил сгусток чистой тьмы, который едва отбил. Ну поделом ему. Пусть знает, что я не игрушка. Пусть пересчитает свои планы с учётом того, что я не беззащитен.

Замешательство Лорда было почти физически осязаемым. На долю секунды его ледяная маска треснула, и я увидел растерянность. Тёмный Лорд, которого боятся все, растерялся перед одиннадцатилетним мальчишкой. Это стоило запомнить. Это стоило записать в свой внутренний дневник побед. Но я не позволил себе радоваться открыто — эмоции это слабость, я усвоил это давно. Вместо этого я просто убрал улыбку и продолжил разговор, как ни в чём не бывало.

Мне кажется, он понял, что я фальшивил, когда говорил, что не расскажу Дамблдору всё. Конечно, я не собираюсь этого делать. Старый манипулятор не должен знать о моём разговоре с Тёмным Лордом — по крайней мере, не сейчас. Но Лорд, кажется, уловил в моём тоне неискренность. Или, наоборот, он поверил? Неважно. Пусть думает что хочет. Главное, что он теперь будет ждать моего следующего шага. А я хочу, чтобы он побежал за мной. Не буквально, конечно — он не собака, — но чтобы он искал встречи, засылал вестников, может быть, даже сам приходил снова. Мне интересна его реакция, когда я сообщу, что всё давно решил. Что я уже сделал выбор, и этот выбор — не Дамблдор, но и не он. Мой собственный путь. Посмотрим, как ему это понравится.

Но есть вещь, которая меня действительно злит. Мне очень не понравилось, что он лазил в моей голове, когда следил за мной. Я почувствовал его прикосновение — холодное, липкое, мерзкое. Как будто кто-то перебирает твои воспоминания грязными пальцами. Я не позволю этому повториться. У меня есть своя сила, и я научусь защищать свой разум. Окклюменция — кажется, так это называется. Надо будет найти книги. А с ним я потом поговорю об этом. Спрошу прямо: «Какого права ты имеешь копаться у меня в голове?» Посмотрим, что он ответит. Надеюсь, ему будет неловко. Хотя вряд ли Тёмные Лорды испытывают неловкость.

В Косом переулке мне очень понравилось. Круто. Не буду врать себе — я получил удовольствие. Магазины, палочка, книги, странные существа, магия, льющаяся через край. Я чувствовал себя… дома. Впервые в жизни. Но я тут же напомнил себе: «Не будь эмоциональным, Гарри. Это слабость». Эмоции затуманивают разум, заставляют совершать глупости. Дурсли научили меня одному полезному качеству — скрывать свои чувства. Я благодарен им за это. Хотя бы за это.

Наверное, не надо было показывать ему, что я сильный маг. Чую, не надо было. Когда я метнул тот шар, я раскрыл свои карты раньше времени. Теперь он знает, что я опасен. И он либо начнёт осторожничать — что плохо, потому что я не получу от него откровенных реакций, — либо захочет использовать меня как оружие — что тоже плохо, потому что тогда он будет пытаться мной манипулировать. Я выдал себя. Ладно, что сделано, то сделано. Буду выкручиваться из этой ситуации. Не впервой.

Мои мысли всё равно возвращаются к Волан-де-Морту. Как ни крути, а он меня зацепил. Не как личность — он отвратителен в своей самоуверенности, — а как явление. Он изумился, когда я произнёс его имя без страха. И наверное, обрадовался. Или удивился — какая разница. Главное, что он увидел во мне того, кто не трепещет перед ним. Это редкое качество в его мире. И он это оценил.

Ладно, надо будет с ним поговорить насчёт превращения в дым. Я видел, как он вылетел из окна — это было красиво. Эффектно. И практично. Не нужно никакой трансгрессии, никаких хлопков и кружений — просто становишься дымом и растворяешься в ночи. Я хочу научиться. Если он действительно хочет привлечь меня на свою сторону, пусть покажет, как это делается. А если откажется — значит, он не настолько заинтересован, как мне показалось. Тогда и я не буду с ним церемониться.

Думаю, он сегодня вернётся. Не могу объяснить почему — просто чувствую. Моя аура, наверное, или ещё что-то. Он не уйдёт надолго. Ему любопытно. Ему нужен кто-то, кто не боится. Кто понимает его язык. Буквально и переносно. Так что я буду ждать. И готовиться.

Я поднялся с постели, подошёл к окну и посмотрел на серое лондонское утро. Где-то там, среди этих крыш и труб, скрывается Тёмный Лорд в теле жалкого профессора. Или уже не жалкого? После вчерашнего я перестал недооценивать Квиррелла. Точнее, недооценивать того, кто сидит у него на затылке.

Мне нужно время подумать. Составить план. Я не хочу быть ни пешкой Дамблдора, ни пешкой Волан-де-Морта. Я хочу быть Гарольдом Поттером — тем, кто решает сам. И если для этого придётся играть на обеих сторонах, я сыграю. Я научусь. У меня есть силы, есть ум, есть холодная голова. Этого достаточно.

Сегодня я буду делать вид, что ничего не случилось. Буду улыбаться Хагриду, разглядывать магические сладости, притворяться обычным мальчиком. А когда стемнеет — я буду ждать. И если он придёт, я спрошу его прямо: «Чего ты хочешь на самом деле? И что ты готов мне дать?» Посмотрим, насколько он честен. Посмотрим, насколько он умён.

А пока — завтрак. Огневиски я пить не буду, это слишком грубо для моего возраста. Но хлеб с маслом и чашку горячего шоколада — почему бы и нет. Сила требует топлива.

Я усмехнулся своим мыслям и пошёл умываться. В зеркале на меня смотрел мальчик в очках со шрамом-молнией. В его глазах была не детская радость — в них была спокойная, холодная уверенность. Я узнавал этого мальчика. Это был я. И мне нравилось то, что я видел.

Волан-де-Морт, ты думаешь, что нашёл себе ученика? Или пешку? Или союзника? Ошибаешься. Ты нашёл себе равного. Просто ты этого пока не понял. Но скоро поймёшь. Я позабочусь об этом.

Я ждал. Не в постели, не в кресле — я стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел на ночную улицу. Тишина давила, но я научился не бояться тишины. Дурсли оставляли меня одного на долгие часы, и пустота была моей союзницей. Теперь в этой пустоте появился кто-то ещё.

Он появился беззвучно. Ни шороха, ни скрипа — просто сгусток тьмы отделился от угла, вырос, обрёл форму. Квиррелл — или то, что внутри него — стоял в двух шагах от меня, и его глаза, тёмные и глубокие, изучали моё лицо.

— Ты не спишь, Поттер, — констатировал он. Голос был ровным, без обычного заикания, без тени волнения. — Ты ждал меня.

— Я знал, что ты придёшь, — ответил я, не оборачиваясь. — Вопрос был только в том, когда ты решишься.

— Решусь? — в его тоне мелькнуло что-то, похожее на усмешку. — Я ничего не решаюсь, Гарольд. Я принимаю решения. Сегодня я решил, что нам нужно поговорить без свидетелей и без спешки.

— Говори.

Он подошёл ближе, но не слишком — помнил прошлый раз, когда я впитал часть его магии. Умный. Осторожный. Настоящий слизеринец.

— Ты не похож на других детей, — начал он. — Это не комплимент и не оскорбление. Просто факт. Ты холоден. Ты не боишься меня — во всяком случае, не показываешь страха. Ты не побежал к Дамблдору. Ты не пытался призвать на помощь авроров. Ты сидел здесь и ждал.

— Анализировал, — поправил я.

— Да. Анализировал. Это ценно. Дамблдор ценит в людях преданность и сердечность. Я ценю ум и расчёт. У нас с тобой, Поттер, больше общего, чем ты думаешь.

— Например? — я наконец повернулся к нему лицом.

— Например, мы оба знаем, что слабость заслуживает смерти. Ты благодарил меня за смерть своих родителей. Ты назвал их слабыми. Я не встречал ни одного ребёнка — ни одного, — который бы так трезво оценивал собственных родителей. Это дорогого стоит.

— Они были слабы, — спокойно сказал я. — Они погибли. В моём мире нет места слабым.

— Вот именно, — он сделал ещё полшага. — В твоём мире. Не в мире Дамблдора, не в мире Министерства. В твоём. И ты хочешь построить этот мир. Я прав?

Я промолчал. Он попал в точку, но я не собирался подтверждать это вслух.

— Я предлагаю тебе сделку, Гарольд, — продолжил он, видя моё молчание. — Ты силён, но неуправляем. Ты талантлив, но необучен. Дамблдор даст тебе дружбу и тёплые объятия. Я дам тебе знание и силу. Настоящую силу, которая не зависит от палочек и правил. Ты сможешь защитить себя от любого врага. Ты сможешь заставить других подчиняться.

— И что ты хочешь взамен? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Лояльность. Не раболепие — я не идиот, я вижу, что ты не склонишь голову. Но я хочу, чтобы ты не становился мне поперёк дороги. И чтобы иногда делал то, что я попрошу. В обмен — знания, которые не найти в библиотеке Хогвартса. Тёмные искусства. Окклюменцию. Трансгрессию. Искусство становиться тенью.

— Ты уже пытался лезть в мою голову, — напомнил я. — Мне это не понравилось.

— Окклюменция решит эту проблему. Если ты научишься защищать свой разум, мне незачем будет туда проникать. Я не враг тебе, Гарольд, если ты сам не сделаешь меня врагом.

— А если я откажусь?

— Тогда ты останешься при своём. Дамблдор продолжит лепить из тебя героя. Ты будешь ходить на уроки, заводить друзей, вздыхать о глупостях. Может быть, когда-нибудь ты даже победишь меня — если мне не повезёт. Но ты никогда не станешь по-настоящему великим. Выбор за тобой.

Он замолчал. Я тоже молчал, обдумывая. В комнате было тихо — только потрескивание свечи и наше дыхание. Я взвешивал каждое слово, каждый его взгляд. Он не врал — по крайней мере, не врал в главном. Он действительно видел во мне потенциал. И этот потенциал можно было использовать.

— Я согласен, — сказал я. — Но с условиями.

— Слушаю.

— Первое: я не пешка. Я не буду бегать по твоим поручениям как прислуга. Если я что-то делаю, то только потому, что сам так решил.

— Разумно.

— Второе: ты не лезешь в мою голову без моего разрешения. Ни легилименции, ни попыток контроля. Я сам буду решать, что тебе рассказывать.

— Окклюменция даст тебе такую возможность. Если ты овладеешь ею в достаточной степени, я не смогу прочесть твои мысли даже при желании.

— Третье: я учусь тому, что хочу. Ты не будешь навязывать мне свою идеологию. Я сам решу, во что верить и как поступать.

На секунду его глаза сузились. Не в гневе — в расчёте. Он просчитывал меня, оценивал, насколько опасным я могу стать. Я заметил это движение — и на мгновение, сам того не осознавая, ответил тем же. Мои глаза тоже сузились, зеркально, как будто во мне проснулся тот же инстинкт. Лорд не подал виду, но я почувствовал: он заметил.

— Принимаю, — наконец сказал он. — Но предупреждаю, Гарольд: свобода имеет цену. Ты можешь отказаться от моей идеологии, но если твои поступки навредят мне, я сотру тебя в порошок. Без колебаний.

— Взаимно, — ответил я. — Если ты попытаешься использовать меня втёмную, я найду способ уничтожить тебя окончательно. Неважно, сколько у тебя крестражей.

Он замер. Впервые за этот разговор я увидел в его глазах нечто, похожее на удивление. Всего на долю секунды — но я успел заметить.

— Откуда ты знаешь про крестражи?

— Я много чего знаю, Волан-де-Морт. Учись уважать мою осведомлённость.

Он хотел что-то сказать, но передумал. Вместо этого он просто кивнул.

— Договорились. Тогда начнём с первого урока. Ты просил научить тебя становиться дымом.

— Да.

— Слушай внимательно. Я объясню один раз. Трансформация в дым — это не заклинание. Ты не можешь выучить его по книге. Это состояние. Ты должен забыть, что у тебя есть тело. Твоя магия — холодная, тягучая — должна растечься по каждой клетке, а затем… отпустить. Не сжимать, не направлять, а позволить себе исчезнуть, но не перестать существовать. Попробуй.

Я закрыл глаза. Вокруг было тихо — только его дыхание. Я сосредоточился на своей магии, на том ледяном холоде, который жил внутри меня с самого детства. Обычно я подавлял его, прятал под маской нормальности. Теперь я разрешил ему выйти. Он растёкся по рукам, по ногам, по позвоночнику. Я перестал чувствовать тяжесть одежды, тяжесть воздуха. Мир стал другим — объёмным, но невесомым.

Я открыл глаза. Мои руки были полупрозрачными, серыми, колеблющимися. Я парил в воздухе.

— Неплохо, — голос Волан-де-Морта звучал откуда-то снизу. Он не выражал эмоций — только констатировал факт. — С первой попытки. Это редкость.

— Что дальше?

— Движение. Переместись к окну.

Я подумал об окне — и через мгновение уже был у него, касаясь стекла дымными пальцами.

— Теперь обратно.

Я вернулся.

— Достаточно, — сказал он. — Тело устаёт от непривычной нагрузки. Не переусердствуй.

Он шагнул к окну, собираясь уходить. Но я остановил его:

— Это всё?

— Всё. Завтра продолжим.

Он растворился в дыму и выскользнул в ночь. Я остался один.

И тут же принял решение.

Я не спрашивал у него разрешения. Я не говорил, что собираюсь делать. Это была моя инициатива. Моя проверка. Я снова превратился в дым — легче, чем в первый раз, — и мысленно накрыл себя плотным покрывалом невидимости. Моя аура сжалась, спряталась, стала почти неощутимой.

И я полетел за ним.

Сначала я боялся потерять его след — его холодная магия растворялась в ночи. Но я настроился на неё, как охотничья собака на запах, и не отставал. Мы скользили над Лондоном, над Темзой, над полями и перелесками. Ветер не мешал мне — я сам был ветром. Снизу проплывали города и деревни, затем леса.

Через некоторое время вдали показались огни. Мы приближались к небольшой деревне, которая даже в ночи казалась живой. Каменные домики с черепичными крышами, факелы на столбах, кривые улочки. Хогсмид — я узнал его по описаниям. Единственное в Британии поселение, где живут только волшебники. Магия здесь была плотной, как туман, и моё дымное тело с жадностью впитывало её.

Волан-де-Морт не задержался в деревне. Он направился к горе, на которой возвышался огромный замок — тёмный, величественный, с башнями, шпилями и сотнями тёмных окон. Хогвартс. Даже издалека он казался живым — магия пульсировала в его стенах, как древнее сердце. Моя аура отозвалась на этот пульс глухой вибрацией.

Я проскользнул за ним сквозь главные ворота. Они открылись перед ним без звука — он коснулся их мысленно, и они подчинились. Я повторил его движение, и ворота пропустили меня. Мы оказались в длинных каменных коридорах. Факелы на стенах горели приглушённым огнём, портреты в рамах спали, изредка кто-то вздыхал или бормотал во сне. Я старался не касаться стен — кто знает, какие сигнализации здесь расставлены.

Волан-де-Морт уверенно вёл меня по движущимся лестницам, мимо статуй и рыцарских доспехов, через галереи и залы. Он знал этот замок так же хорошо, как свой собственный дом. Наконец мы остановились у массивной дубовой двери. Он просочился внутрь — я за ним.

Кабинет Квиррелла. Небольшая комната с высокими стеллажами, заваленными пергаментами, потрёпанными книгами и банками с заспиртованными существами. Посередине стоял большой письменный стол с горящей свечой. Волан-де-Морт принял нормальную форму — тело Квиррелла — и тяжело опустился в кресло. Его лицо было бледнее обычного, пальцы дрожали. Трансформация отняла у него много сил.

Он меня не видел. Не чувствовал. Ни малейшего подозрения.

Я завис под потолком, невидимый и бесплотный, и наблюдал. Он сидел неподвижно несколько минут, закрыв глаза, восстанавливая дыхание. Затем достал из ящика стола какой-то старый пергамент, пробежал по нему глазами, что-то написал. Спрятал обратно. Потёр переносицу.

Я мог бы уйти незамеченным. Мог бы исчезнуть, и он никогда бы не узнал, что я был здесь. Но меня вдруг осенило: а почему бы не показать себя? Не всё сразу, не все карты на стол. Но так, чтобы он знал: я не боюсь. Я могу прийти туда, куда он не звал. И он не в силах мне помешать.

Я решился. Сосредоточился — и материализовался в трёх шагах от его стола, одновременно снимая чары невидимости. Без звука. Без предупреждения. Просто возник из пустоты.

Волан-де-Морт поднял голову. Его тело не дрогнуло — ни одного лишнего движения. Но в глазах, в самой их глубине, мелькнуло нечто, что он не успел скрыть. Удивление. Чистое, искреннее удивление.

— Гарольд Поттер, — произнёс он голосом, который стал ещё холоднее, ещё расчётливее. — Ты… следовал за мной.

— Да, — сказал я, не двигаясь с места. — Это была моя инициатива. Ты не просил. Я сам решил проверить, на что способен.

Он молчал несколько долгих секунд. Я чувствовал, как он оценивает меня, просчитывает риски, взвешивает, не угроза ли я. Наконец он спросил:

— Как долго ты был здесь?

— Достаточно, чтобы увидеть, как ты пишешь письма. Но я не читал их — это было бы невежливо.

— Вежливость, — он повторил слово с лёгкой иронией. — Ты выследил Тёмного Лорда, проник в Хогвартс, находился в его кабинете под невидимостью и дымной формой одновременно, а теперь говоришь о вежливости.

Он сделал паузу. А потом его глаза сузились — не в гневе, нет, в холодном интересе. И тогда я снова, сам того не желая, повторил этот жест. Мои глаза тоже сузились, зеркально, как будто я отражал его самого. Я видел, как он заметил это. В его лице — лице Квиррелла — ничего не изменилось, но во взгляде, в том тёмном, глубоком взгляде, который принадлежал только ему, промелькнуло странное выражение. Смесь узнавания и… может быть, опасения. Он увидел в одиннадцатилетнем мальчике отражение себя. Это его не напугало — Тёмный Лорд не знает страха. Но заставило задуматься.

— Ты опасен, Гарольд, — тихо сказал он. — Более опасен, чем я предполагал. Это делает тебя либо моим величайшим союзником, либо моим величайшим врагом.

— Выбирай, — ответил я. — Я не лезу в твои дела — ты не лезешь в мои. Я учусь у тебя, но не подчиняюсь. Это моё условие.

Он кивнул — медленно, обдуманно.

— Принимаю. Но запомни: я никогда не спускаю глаз с тех, кто может меня предать. И я никогда не прощаю.

— Я тоже, — сказал я.

Мы смотрели друг на друга. Между нами была тьма — его и моя. Разная по силе, но похожая по сути.

— Тебе пора, — наконец произнёс он. — Рассвет близко. Дамблдор утром может что-то почувствовать.

— Я знаю.

Я не попрощался. Просто позволил своему телу превратиться в дым, наложил невидимость и выскользнул в окно, растворившись в предрассветном тумане.

Лететь обратно было легче — я уже знал путь. Я влетел в комнату «Дырявого Котла», принял нормальную форму и рухнул на кровать. Тело гудело от напряжения, но разум был ясен, как никогда.

Он не показал удивления — но я заметил, как на долю секунды его зрачки расширились. Волан-де-Морт умеет скрывать эмоции, но я умею замечать детали. Он впечатлён. И он чуть-чуть встревожен. Это хорошо.

Я заключил сделку с Тёмным Лордом. Я получил первые уроки. Я доказал, что могу быть там, где он меня не ждёт. И он видел в моих глазах — отражение своих.

Я лёг в постель, закрыл глаза и провалился в глубокий сон без сновидений.

Тем временем, в другой части замка, в кабинете на самой высокой башне, старик с длинной серебряной бородой сидел в кресле и смотрел в камин. Альбус Дамблдор не спал — он редко спал спокойно, когда в школе были ученики. А сегодня ночью он почувствовал нечто странное.

Холод. Двойной холод.

Сначала один — резкий, знакомый, до боли похожий на тот, что исходил от Тёмного Лорда. Он почувствовал его около часа назад, когда Волан-де-Морт проник в Хогвартс. Дамблдор нахмурился, но не поднял тревоги — Лорд был в теле Квиррелла, и старый директор уже давно подозревал профессора Защиты. Он знал, что Волан-де-Морт вернётся. Он ждал этого.

Но второй холод… он был другим. Похожим, но не идентичным. Более спокойным, более тягучим, более… молодым. И он не исходил от Квиррелла. Он появился следом, через несколько минут, и двигался иначе — не уверенно-хозяйски, а осторожно, крадучись. Как будто кто-то ещё проник в замок следом за Лордом. Или как будто… нет, не может быть.

Дамблдор потёр переносицу, снял очки, протёр их и надел снова. Он посмотрел в сторону лестницы, ведущей в подземелья, — оттуда холода уже рассеялись.

— Мерлин, — тихо сказал он себе. — Что ты задумал, мальчик?

Он не был уверен. У него не было доказательств. Только странное ощущение, которое он научился доверять за свои долгие годы. Но тревогу поднимать рано. Возможно, ему просто показалось. Или возможно, в Хогвартсе завелись сразу две тёмные сущности, и одна из них была совсем юной.

Он откинулся в кресле и закрыл глаза. Мысли роились, как встревоженные пчёлы.

— Похоже, этот год будет интереснее, чем я предполагал, — прошептал он в пустоту.

И огонь в камине погас.

Я вошёл в комнату мальчика без стука. Это было бы невежливо, но вежливость — привилегия равных, а я не считал одиннадцатилетнего Поттера своим равным. Пока не считал. Он сидел у окна, сложив руки на коленях, и смотрел на меня без страха. Я отметил это. Ни один ребёнок не смотрел на меня так. Ни один взрослый — тоже, если не считать Дамблдора.

— Ты не спишь, Поттер, — сказал я. — Ты ждал меня.

— Я знал, что ты придёшь, — ответил он, не оборачиваясь. — Вопрос был только в том, когда ты решишься.

Решусь. Забавный выбор слов. Он считает, что Тёмный Лорд может чего-то решаться, как трусливый школьник перед экзаменом. Я не стал поправлять. Пусть думает. Его самоуверенность — одновременно и сила, и слабость. Сила — потому что он не боится. Слабость — потому что он может переоценить себя.

Я начал разговор издалека. Не торопился. Угрозы были бы преждевременны — прошлый раз показал, что мальчик не реагирует на них должным образом. Он не сломался, не испугался, даже не напрягся. Он просто спросил, что такое Круциатус. Как будто речь шла о погоде. Это было… необычно.

Я говорил о силе, о знаниях, о Дамблдоре, который использует людей как расходный материал. Я говорил о слабости и о том, что он сам благодарил меня за смерть слабых родителей. Гарольд слушал. Он не перебивал, не спорил, не соглашался. Просто слушал. Это качество я ценю. Болтуны раздражают меня.

Он выдвинул условия. Не пешка. Не лазать в голову без спроса. Идеология по желанию. Ребёнок ставит условия Тёмному Лорду. Год назад я бы убил его за такую дерзость. Но сейчас… сейчас я был вынужден признать, что его условия не лишены смысла. Мне не нужна покорная марионетка. У меня их и так достаточно. Мне нужен кто-то, кто мыслит. Кто способен на неожиданные действия. Кто может стать клинком, а не щитом.

Я согласился. Когда его глаза сузились — холодно, оценивающе, как у хищника, — я заметил это движение. И в тот же миг, сам не понимая зачем, я ответил тем же. Мои глаза тоже сузились. Зеркально. Как будто я смотрелся в чёрное стекло.

Он это заметил. Я видел по его лицу. Но он ничего не сказал.

Потом мы перешли к уроку. Трансформация в дым — искусство, которое требует лет практики. Я ожидал, что он потратит часы, возможно, дни. Он сделал это с первой попытки. Как я когда-то. Может быть, даже быстрее.

Я не показал удивления. Холодный расчёт не терпит эмоций. Но внутри я сделал пометку: мальчик опасен. Не только для врагов — для меня тоже. Если он так быстро учится, через несколько лет он может стать проблемой. Или величайшим союзником. Всё зависит от того, смогу ли я направить его рост в нужное русло.

Я дал ему базовые упражнения и ушёл. Не попрощался. Не объяснил, куда и зачем. Мои дела не касаются учеников, даже талантливых.

Я летел в Хогвартс. Тело Квиррелла ныло от усталости — трансформация отнимала силы, которых у этого жалкого профессора и так было немного. Я проклинал свою слабость и строил планы. Мальчик был ключевым элементом. Если удастся привязать его достаточно прочно, он станет идеальным оружием против Дамблдора. Старый лис не ожидает удара от своего любимчика.

Я вошёл в кабинет, рухнул в кресло, прикрыл глаза. Усталость накатывала волнами. Я позволил себе несколько минут покоя — восстановить дыхание, успокоить магию. Потом достал пергамент, сделал пару записей. Важные имена, даты, планы на следующий месяц.

Я не чувствовал ничего. Ни холода, ни тепла. Моя аура была спокойна, как поверхность мёртвого озера. И вдруг — ничего не изменилось внешне, но что-то внутри дало сигнал. Я поднял голову.

В трёх шагах от меня стоял Гарольд Поттер.

Он материализовался из пустоты. Без звука. Без ряби воздуха. Без малейшего предупреждения. Как призрак, который вдруг решил стать плотью.

Я не дёрнулся. Тёмный Лорд не дёргается. Моя рука не потянулась к палочке — это было бы признаком страха. Я просто смотрел на него, просчитывая варианты.

— Гарольд Поттер, — произнёс я. Голос был ровным, холодным, лишённым эмоций. — Ты… следовал за мной.

— Да, — сказал он. — Это была моя инициатива. Ты не просил. Я сам решил проверить, на что способен.

Внутри меня поднялась волна… нет, не гнева. Гнев — для слабых. Это было что-то иное. Опасение. Да, именно. Опасение, замешанное на уважении. Он выследил меня. Он, одиннадцатилетний мальчик, выследил Тёмного Лорода. Проник в Хогвартс. Нашёл мой кабинет. И всё это — под дымной формой и чарами невидимости одновременно. Одновременно!

Я быстро оценил уровень угрозы. Он не враг — пока. Он не предатель — пока. Но он обладает способностями, которые я не встречал даже у своих лучших Пожирателей Смерти. И он использует эти способности без моего ведома. Это тревожный знак.

— Как долго ты был здесь? — спросил я.

— Достаточно, чтобы увидеть, как ты пишешь письма. Но я не читал их — это было бы невежливо.

Я усмехнулся про себя. Вежливость. Он говорит о вежливости, нарушив все мыслимые границы. Но в этой наглости была своя логика. Он хотел показать, что не боится. Что может прийти туда, куда я его не звал. Что он — не пешка.

И тогда я посмотрел на него внимательнее. В его глазах, в том, как он стоял, в лёгком наклоне головы — я увидел себя. Того себя, каким я был в детстве. Такой же холодный взгляд. Та же скрытая жажда власти. Та же готовность рисковать.

Я невольно сузил глаза. И он — я видел это — ответил тем же. Его глаза тоже сузились, зеркально, как будто он копировал меня. Как будто во мне отражался он.

Это было… странное ощущение. Я никогда не встречал никого, кто так походил бы на меня. Никто из Пожирателей Смерти, ни один тёмный маг, ни один противник. А этот мальчик — случайность, ошибка судьбы — сидел напротив и смотрел на меня как равный.

— Ты опасен, Гарольд, — сказал я тихо. — Более опасен, чем я предполагал. Это делает тебя либо моим величайшим союзником, либо моим величайшим врагом.

Я сказал это не для красного словца. Я говорил то, что думал. Он мог стать либо бесценным активом, либо смертельной угрозой. Всё зависело от того, как я поведу игру.

— Выбирай, — ответил он. — Я не лезу в твои дела — ты не лезешь в мои. Я учусь у тебя, но не подчиняюсь. Это моё условие.

Условия. Снова условия. Но на этот раз я кивнул. Не потому, что согласился. А потому, что понял: спорить бесполезно. Мальчика не переубедить. Его можно только использовать — до тех пор, пока он сам не станет использовать меня. Игра на два фронта. Опасная, но интересная.

— Принимаю, — сказал я. — Но запомни: я никогда не спускаю глаз с тех, кто может меня предать. И я никогда не прощаю.

— Я тоже, — ответил он.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. В комнате было темно, только одна свеча горела на столе. Тени танцевали на стенах, и в этих тенях я видел будущее. Неясное, тревожное. Мальчик передо мной мог изменить всё. Мои планы, мою власть, моё бессмертие. И я не был уверен, в какую сторону.

— Тебе пора, — сказал я. — Рассвет близко. Дамблдор утром может что-то почувствовать.

Он кивнул. Не попрощался. Растворился в дыму и исчез.

Я остался один.

Я сидел в кресле и думал. Долго, холодно, расчётливо. Я перебирал в голове каждый момент встречи. Его тон, его взгляд, его жесты. Он не боится. Он не подчиняется. Он учится быстро, как губка впитывает знания. У него есть дар, которого нет ни у кого из ныне живущих — он видит ауры под любыми чарами. Он аппарирует в одиннадцать лет. Он впитывает чужую магию без ритуалов. И теперь он умеет становиться дымом и быть невидимым одновременно.

Он — моя копия. Моя молодая, необузданная, опасная копия.

И это пугало меня. Я не хотел признаваться себе в этом, но это было так. Я боялся не его силы — я боялся того, что он может стать лучше меня. Быстрее. Сильнее. Холоднее.

Нет. Этого не случится. Я Тёмный Лорд. Я создал крестражи. Я победил смерть. Ни один мальчишка не встанет у меня на пути.

Но пока — пока он полезен. Я буду учить его. Я буду давать ему знания, дозированно, как яд. Я буду наблюдать, как он растёт, и в нужный момент направлю его остриё в сердце Дамблдора. А когда старый лис падёт — тогда посмотрим. Может быть, я оставлю Гарольда в живых. Как напоминание о том, что даже Тёмный Лорд может иметь… ученика.

Я усмехнулся. Ученика. Звучит почти сентиментально. Но я не сентиментален. Я расчётлив. И если ученик станет угрозой — я убью его. Без колебаний.

Я встал из кресла, подошёл к окну. На востоке уже серело. Скоро взойдёт солнце, и Хогвартс проснётся. Профессора пойдут на завтрак, ученики побегут на занятия. Никто не узнает, что этой ночью в кабинете Квиррелла встретились две тьмы — старая и молодая. Никто, кроме меня и мальчика.

Но Дамблдор… Дамблдор что-то почувствует. Он всегда чувствует. Его магия старая, хитрая, она улавливает отголоски событий. Я не сомневаюсь, что сегодня ночью он ощутил холод. Двойной холод. Мой и его. И задался вопросом.

Пусть задаётся. Пусть гадает. Пока он ломает голову, я действую.

Я растворился в дыму и покинул кабинет. Мне нужно было отдохнуть. Тело Квиррелла было на грани, и если я не дам ему покоя, оно рассыплется раньше, чем я найду способ воскреснуть.

Но прежде чем я улёгся на кушетку, я позволил себе одну мысль.

Гарольд Поттер. Мальчик, который выжил. Мальчик, который благодарил меня за смерть родителей. Мальчик, который не боится произносить моё имя. Мальчик, который смотрит на меня как равный.

Он станет моим шедевром. Или моим падением. Второго я не допущу.

Я закрыл глаза и провалился в темноту, где не было снов — только холодный, бесконечный расчёт.

Август тянулся медленно, но я не жаловался. Каждый день, едва солнце скрывалось за крышами Лондона, я превращался в дым, накладывал невидимость и летел в Хогвартс. В кабинет Квиррелла. К нему.

Волан-де-Морт тренировал меня. И начал не с легилименции, как я хотел, а с окклюменции.

— Защита — основа, Гарольд, — сказал он холодно в нашу первую встречу. — Прежде чем учиться нападать, ты должен научиться не пропускать удар. Если твой разум будет открыт для каждого легилимента, ты умрешь быстрее, чем успеешь прочесть чужую мысль.

Я не спорил. Лорд знал, что говорил.

Он учил меня закрывать сознание. Представлять разум как пустую комнату, где нет ни мыслей, ни воспоминаний, ни эмоций. Первые дни моя «комната» была похожа на свалку — образы Дурслей, чулана, Тисовой улицы прорывались сквозь щели, и Лорд без труда проникал внутрь.

— Ты злишься — я вхожу, — констатировал он. — Боишься — я вхожу. Радуешься — я вхожу. Эмоции — это двери. Запри их.

Я учился. Медитировал по ночам, прочищая голову от всего лишнего. К середине августа я мог держать простой барьер: Лорду приходилось прикладывать заметные усилия, чтобы прочитать мои поверхностные мысли.

— Прогресс, — сказал он. — Но этого недостаточно. Ты должен уметь не только закрываться, но и создавать ложные воспоминания. Отвлекать легилимента фальшивками.

Он показал мне, как это делается. Я тренировался на себе — создавал в голове образы, которых не существовало. Например, что я провёл день в Косом переулке с Хагридом, хотя на самом деле тренировался. К концу августа я мог создать целый ложный слой памяти, который выглядел абсолютно реальным.

— Ты освоил окклюменцию, — сказал Лорд без похвалы. — На уровне, который я называю достаточным. Дамблдор, возможно, не сможет прочитать тебя без серьёзного давления. А остальным магам это будет не под силу.

Я кивнул. Мои глаза сузились — привычка, которую я перестал контролировать. Лорд заметил, но ничего не сказал.

— Теперь — легилименция, — продолжил он. — Это оружие. Ты должен научиться не защищать свой разум, а проникать в чужие. И делать это незаметно.

Он учил меня чувствовать эмоции. Улавливать обрывки образов. Отличать правду ото лжи по мимолётным картинкам в голове собеседника. Первые дни я пытался читать его мысли — это было невозможно, его разум был закрыт вековой защитой. Но он разрешал мне чувствовать отголоски. Холод. Пустоту. Бездну.

— Ты не сможешь проникнуть в мою голову, Гарольд, — сказал он без насмешки. — Но ты можешь научиться читать других. Смотри на меня.

Я смотрел. И вдруг — на секунду, на мгновение — я понял, что он сейчас чувствует. Лёгкое раздражение от усталости. Искру интереса. И глубинное, спрятанное за семью замками — что-то тёмное, огромное, как чёрная дыра.

— Ты почувствовал, — констатировал он. — Неплохо для первого раза.

К середине августа я уже мог читать поверхностные мысли профессора Квиррелла (бедного, жалкого, почти уничтоженного присутствием Лорда). А к концу месяца я начал проникать в сознание случайных людей в «Дырявом Котле». Их мысли были грязными, шумными, полными бытового мусора. Но я учился фильтровать. Отделять важное от пустого.

Лорд дал мне упражнение: каждый день читать мысли хотя бы трёх незнакомцев, не вызывая у них подозрений. Я тренировался на магглах в Лондоне. Представлял, что я — тень, что моё сознание — это лёгкий ветер. К концу августа я мог без труда узнать, о чём думает прохожий, не глядя ему в глаза.

— Ты агрессивен, — заметил он однажды. — Это хорошо для легилимента. Пассивный ум никогда не пробьёт чужую защиту. Но ты должен научиться скрывать своё вторжение. Не ломать дверь — проскальзывать в щель.

Я тренировался. И к первому сентября достиг того, что Лорд назвал «впечатляющим уровнем». Я мог читать мысли любого человека в комнате, не напрягаясь. Я мог отличить ложь от правды по мимолётному образу в голове собеседника. Я чувствовал эмоции за два шага. И при этом мой собственный разум был закрыт так плотно, что даже Лорд признал:

— Твоя окклюменция теперь не уступает моей. Ты научился создавать ложные слои, пустоту, отвлекающие образы. Дамблдор, возможно, всё ещё сможет пробиться, если приложит огромные усилия. Но для этого ему придётся войти в прямой контакт и использовать палочку. Обычная легилименция на тебя больше не действует.

— А легилименция? — спросил я.

— Ты владеешь ею на уровне опытного мага. Не моего уровня — но выше, чем любой аврор. И ты продолжаешь расти.

Я посмотрел на него. В его глазах — за маской Квиррелла — мелькнуло нечто, похожее на холодное удовлетворение.

— Ты быстро учишься, Гарольд, — сказал он. — Быстрее, чем я ожидал. Через несколько месяцев ты догонишь меня в легилименции. А в окклюменции — уже догнал.

— Я превзойду тебя, — ответил я, не дрогнув.

Он не улыбнулся. Но его глаза сузились. Так же, как мои.

— Посмотрим, Гарольд. Посмотрим.

Так прошёл весь август.

Первое сентября наступило быстрее, чем я ожидал.

Я стоял на платформе 9¾, сжимая в руке билет, и смотрел на алый паровоз, который извергал клубы пара в прохладное утреннее небо. Вокруг суетились волшебники — дети, родители, багаж, совы. Я чувствовал лёгкий холодок на затылке. Он был здесь. Волан-де-Морт.

Я не оборачивался. Не нужно было. Я знал, что он рядом — невидимый дым, парящий надо мной. И через мгновение я услышал его голос. Не ушами — в голове. На языке змей. Моя окклюменция была активна, но я намеренно открыл канал для него.

«Ты готов, Гарольд?»

«Всегда готов».

«Помни: в поезде ты один. Никаких случайных попутчиков. Ты должен сохранять дистанцию. Друзья — это уязвимость».

«Я знаю».

«После прибытия в Хогсмид не теряйся. Иди в замок вместе со всеми. Квиррелл встретит тебя на пиру, но мы не будем пересекаться взглядами. Учись. Наблюдай. Используй легилименцию, но осторожно. В школе много опытных магов, которые могут почувствовать вторжение».

«Я понял».

«И ещё, Гарольд. Дамблдор… он не такой, как другие. Не пытайся читать его мысли. Ты не готов. Даже твоя окклюменция может не выдержать».

«Я запомнил».

Лорд замолчал, но я чувствовал его присутствие — холодное, вязкое, как густой туман. Он следовал за мной.

Я зашёл в поезд. Коридоры были узкими, заполненными спешащими учениками. Я искал свободное купе. Не потому, что хотел компании — я хотел тишины. И чтобы никто не мешал мне практиковаться. В конце концов я нашёл пустое купе в середине состава. Закинул сумку на багажную полку, сел у окна и уставился на проплывающий перрон.

Я был один. И это устраивало меня.

Поезд тронулся. Лондон остался позади. Зелёные поля, холмы, маленькие деревни. Я сидел и смотрел в окно, чувствуя лёгкое покачивание вагона. Холодок на затылке не исчезал — Лорд был где-то рядом, возможно, на крыше поезда, возможно, внутри, в виде дыма. Я не знал и не хотел знать.

Перед отходом поезда я вышел на перрон ещё раз. Нужно было проверить кое-что. Я шёл вдоль состава и вдруг встретился взглядом с мальчиком моего возраста. Белобрысый, с острым лицом и холодными серыми глазами. Драко Малфой. Я узнал его по описаниям — сын Люциуса Малфоя, чистокровный, слизеринец по рождению.

Он смотрел на меня. Без страха, но с любопытством. Как будто оценивал, стоит ли со мной разговаривать.

Я решил проверить свои навыки. Не отводя взгляда, я скользнул в его сознание. Легко, как нож в масло. Моя легилименция работала безупречно. Малфой думал: «Что это за оборванец? Очки странные. Шрам… Поттер? Тот самый? Отец говорил о нём. Надо быть вежливым, но не подобострастным. Может, он достоин моего внимания?»

Скучно. Обычный малфоевский снобизм, смешанный с любопытством. Я уже хотел выйти, но решил поиграть с ним. Я сузил глаза и на долю секунды вложил в его голову образ: тёмная фигура, холод, пустота. Чистое ощущение превосходства. «Ты ниже меня».

Малфой вздрогнул. Его лицо побледнело, а взгляд метнулся в сторону. Он не понял, что произошло — но его тело запомнило страх. Он быстро отвёл глаза и, что-то буркнув отцу, пошёл к другому концу поезда.

Я не улыбнулся. Улыбка была бы эмоцией. Но внутри мне стало спокойно. Первая проверка пройдена.

Вернувшись в поезд, я сел на своё место. Через некоторое время в коридоре послышались шаги. Кто-то искал свободное купе. Я приготовился сказать, что место занято, но шаги затихли у моей двери.

В проходе стояла девочка с густыми каштановыми волосами и немного выступающими передними зубами. В её глазах горел живой ум. Она держала в руках толстую книгу и оглядывалась по сторонам.

— Привет, — сказала она нерешительно. — Ты не видел свободных купе? Всё забито.

— Здесь свободно, — ответил я. — Но я бы предпочёл ехать один.

Она удивилась. Я прочитал её мысль: «Странный. Но, может, он просто застенчивый?» Забавно. Она пыталась найти рациональное объяснение моей холодности.

— О… ну ладно. Я просто спросила. Меня, кстати, зовут Гермиона. Гермиона Грейнджер.

Она протянула руку для рукопожатия. Я проигнорировал жест, но представился:

— Гарольд. Гарольд Поттер.

Её глаза расширились.

— Тот самый? Известный?

— Наверное, — равнодушно сказал я. — Это ничего не меняет.

Я заглянул в её мысли чуть глубже. Она была переполнена энтузиазмом, страхом не попасть в нужный факультет, гордостью за свои знания. И — что интересно — лёгким презрением к тем, кто не читал «Историю магии» от корки до корки.

— А ты знаешь, на какой факультет хочешь? — спросила она. — Я читала, что Когтевран — для умных. Думаю, мне туда.

Я на секунду задумался. Когтевран ценил интеллект и знания. Это было неплохо. Но я уже знал, куда хочу — или куда меня направит судьба. Однако врать было полезно.

— Я тоже хочу в Когтевран, — сказал я. — Знания — это сила.

Она кивнула с явным одобрением.

— Точно! Мало кто это понимает. Все эти Гриффиндор и Пуффендуй… сплошная бравада и дружба. А Когтевран — для думающих.

— И Слизерин, — добавил я. — Там тоже ценят амбиции.

Она нахмурилась.

— Слизерин — это же тёмные маги. Ты не хочешь туда?

— Я хочу туда, где смогу реализовать свой потенциал, — уклончиво ответил я. — А ярлыки неважны.

Гермиона хотела возразить, но кто-то позвал её из коридора. Она извинилась и ушла, но не зашла ко мне в купе. Я не приглашал, и она не настаивала.

Я остался один.

Поезд мчался вперёд. За окном уже темнело. Я чувствовал, что Лорд всё ещё рядом, его холодное присутствие не исчезало. Я сам, используя легилименцию, иногда улавливал обрывки его мыслей — не глубокие, а поверхностные, те, которые он позволял мне чувствовать.

«Ты хорошо держался с Малфоем. Но не переоценивай себя».

«Я не переоцениваю», ответил я мысленно. При этом моя окклюменция работала на полную мощность, закрывая все щели.

«Девочка умна. Она может быть полезна. Или опасна. Не доверяй ей».

«Я никому не доверяю».

Лорд замолчал. Я снова остался один со своими мыслями.

Время тянулось медленно. Я пересчитал проходы торговки сладостями, дважды отказался от покупок. Читать не хотелось — я просто сидел и думал. О планах. О будущем. О том, что Дамблдор, наверное, уже ждёт меня в замке, и его проницательные голубые глаза будут сверлить мой затылок.

Я должен быть готов. Должен сохранять холод. И использовать легилименцию осторожно — Лорд прав, в школе могут почувствовать. Но моя окклюменция теперь так сильна, что даже случайный легилимент не пробьёт её. Я в безопасности.

Наконец поезд начал замедляться. За окном замелькали огни платформы. Я услышал голос, разнесшийся по коридорам:

— Прибываем в Хогсмид! Через пять минут!

Я встал, взял сумку и вышел в коридор. Вокруг меня толпились ученики — кто-то взволнованно болтал, кто-то поправлял мантии. Я скользнул по их мыслям — страх, радость, предвкушение, волнение. Обычный детский шум. Ничего интересного.

Я ни на кого не смотрел. Только прямо перед собой.

Поезд остановился. Я спустился на перрон.

Холодный воздух ударил в лицо — настоящий, осенний, с запахом леса и дыма. Вокруг горели факелы, освещая каменную платформу. Я поднял голову и увидел вдалеке тёмный силуэт замка на горе.

Хогвартс.

Я услышал знакомый голос Хагрида, который выкрикивал: «Первокурсники — ко мне!»

Но я не торопился. Я сделал глубокий вдох и в последний раз почувствовал холодок на затылке. Лорд прошептал мысленно:

«Игра началась, Гарольд. Не подведи меня. И себя».

«Не подведу», ответил я.

Холодок исчез. Я остался один.

Я пошёл к великану, который махал рукой, созывая новичков. В кармане моей мантии лежала палочка Олливандера, в голове — мастерская окклюменция, способная закрыть разум даже от Дамблдора, и легилименция, позволяющая читать чужие мысли как открытую книгу.

Я не знал, что ждёт меня в стенах Хогвартса. Но я был готов ко всему. И даже к Дамблдору.

Тёмная вода озера мерно покачивала маленькие деревянные лодки. Я сидел на скамье, сложив руки на коленях, и смотрел, как замок на горе медленно приближается, отражаясь в глади воды жёлтыми огнями окон. Вокруг меня суетились другие первокурсники — кто-то взволнованно перешёптывался, кто-то смотрел на воду с опаской, ожидая увидеть гигантского кальмара. Я не разговаривал ни с кем. Тишина была моим союзником.

Я использовал легилименцию. Не грубо, не настойчиво — лёгкими касательными импульсами, как учил меня Лорд. Мысли вокруг были шумными, как пчелиный рой: «А вдруг лодка перевернётся?», «Красивый замок», «Интересно, а на каком я буду факультете», «Папа говорил, что Слизерин — лучший». Ничего ценного. Обычный детский лепет. Я отключился.

Лодки причалили к маленькому каменному причалу под замком. Хагрид, который вёз нас, провёл первокурсников через потайной вход в скале, и мы оказались внизу, у самого основания Хогвартса. Сырые каменные стены, факелы, крутая лестница, ведущая наверх. Я поднимался в числе последних, ни на кого не смотрел, но чувствовал взгляды. Некоторые дети уже успели обратить внимание на мой шрам. Пусть смотрят.

Верхняя площадка. Высокие дубовые двери распахнулись, и мы вошли в Большой зал.

Я не показывал эмоций, но внутри меня что-то дрогнуло. Зал был огромным — сотни парящих свечей, чёрное небо вместо потолка, четыре длинных стола, заполненные старшекурсниками, и вдалеке стол учителей. А над всеми — сияющие золотом буквы невидимого купола. Впечатляюще. Но я подавил восхищение. Эмоции — слабость.

Нас встретила строгая женщина в изумрудной мантии. Профессор Макгонагалл. Я узнал её по описаниям — заместитель директора, глава Гриффиндора. Она смотрела на нас поверх очков, но когда её взгляд упал на меня, он задержался на долю секунды дольше, чем на других.

Она была предупреждена. Дамблдор что-то сказал ей. Я прочитал это по её напряжённой позе, по едва заметному прищуру. Но она не подала виду. Она просто перевела взгляд на следующих.

— Добро пожаловать в Хогвартс, — сказала она. — Через несколько минут начнётся церемония распределения по факультетам. Прошу подождать здесь.

Я стоял в первом ряду, чувствуя на себе её боковые взгляды. Она следила за мной. Я не смотрел на неё в ответ, но контролировал своё лицо. Никаких эмоций. И главное — не сузить глаза. Лорд предупреждал: этот жест выдает хищника. Я тренировался всё утро перед зеркалом, и теперь, когда Макгонагалл смотрела на меня, мои веки оставались спокойными, глаза — нейтральными.

У меня получилось. Я понял новую свою способность. Я мог управлять даже такими мелкими, почти рефлекторными движениями. Это было ещё одним шагом к полному контролю над собой.

Нас повели в зал. Проходя мимо столов, я краем глаза заметил Драко Малфоя среди слизеринцев. Он сидел, выпрямив спину, и смотрел на меня с любопытством, смешанным с лёгкой опаской. После того, что я вложил в его голову на перроне, он вряд ли захочет со мной связываться. Это хорошо.

Я встал перед всеми, ожидая своей очереди. Шляпа пела свою ежегодную песню — про четыре факультета, про смелость, ум, верность и хитрость. Я слушал вполуха. Главное было впереди.

Один за другим первокурсники подходили к табурету, надевали шляпу, и та выкрикивала название факультета. Гриффиндор, Когтевран, Пуффендуй, Слизерин. Шум аплодисментов, радостные лица. Мне было всё равно.

Но я чувствовал взгляд. Не один — два.

Первый — Дамблдор. Он сидел в центре учительского стола, сложив руки перед собой, и его голубые глаза, казалось, видели сквозь меня. Я знал, что он попытается прочитать мои мысли. И я был готов. Моя окклюменция была активна с того момента, как я переступил порог замка.

Второй взгляд — Квиррелл. Вернее, тот, кто скрывался за ним. Волан-де-Морт наблюдал за мной с холодным интересом. Мы не должны были пересекаться глазами, и я не смотрел в его сторону. Но чувствовал его ауру — ледяную, знакомую.

Наконец назвали моё имя.

— Поттер, Гарольд.

Зал загудел. Я слышал шёпот: «Тот самый Поттер?», «Мальчик, который выжил», «Шрам видите?». Я не обращал внимания. Я спокойно подошёл к табурету, сел и надел шляпу на голову.

Шляпа упала мне на глаза. Тишина. А потом в голове раздался тихий, вкрадчивый голос:

«Интересно… очень интересно. Ты не похож на других Поттеров. Столько силы. И тьмы. Много тьмы. Куда же мне тебя определить? В Слизерин, конечно. Ты будешь великим на Слизерине. Там твоё место».

— Нет, — мысленно сказал я. — Не Слизерин.

«Что?» — шляпа удивилась. — «Ты создан для Слизерина. У тебя хитрость, амбиции, жажда власти. Ты будешь лучшим».

— Я сказал — нет. Не Слизерин.

«Тогда куда? Гриффиндор? Но ты не храбр в их понимании. Ты холоден, расчёты. Ты не бросаешься в бой с криком — ты ждёшь в тени».

— Гриффиндор, — повторил я. — Хочу попробовать.

Шляпа колебалась. Я чувствовал, как она перебирает мои мысли, но моя окклюменция работала безупречно. Она видела только то, что я позволял.

«Хорошо, мальчик, — наконец сказала она. — Гриффиндор. Но предупреждаю: ты будешь там чужим».

— Это моё дело, — ответил я.

И вслух, на весь зал, шляпа выкрикнула:

— ГРИФФИНДОР!

Вздох облегчения вырвался у нескольких учителей. Я снял шляпу и пошёл к столу Гриффиндора, не оглядываясь. Аплодисменты гремели, но я не слышал их. Я чувствовал взгляд Дамблдора — он смотрел на меня с видимым облегчением. Старый дурак подумал, что всё в порядке. И взгляд Квиррелла — тот стал напряжённым. Он явно не ожидал такого поворота.

«Поговорим позже», — мысленно сказал я Лорду, зная, что он слышит меня через нашу связь.

Ответа не последовало.

За столом Гриффиндора я оказался между двумя молчаливыми старшекурсниками. Слева сидел какой-то черноволосый парень с бледным лицом, справа — девочка с косичками, которая увлечённо болтала с подругой. Ко мне никто не обращался, и я не искал общения. Я слушал.

— Привет, я Фред Уизли, — ко мне вдруг наклонился рыжий близнец с другой стороны стола. — А это Джордж. Ты Гарри Поттер? Круто.

— Гарольд, — поправил я холодно. — Приятно познакомиться.

— Он немногословный, — заметил Джордж.

— Как сова, — добавил Фред.

Я не ответил. Они переглянулись и оставили меня в покое. Хорошо.

Дальше были другие лица. Невилл Долгопупс — пухлый мальчик с круглым лицом, который уронил тарелку. Парвати Патил — близнец, сидевшая рядом со своей сестрой из Пуффендуя. Лаванда Браун — визгливая девочка, которая уже строила глазки старшекурсникам. Я запоминал имена, но не сближался. Никто из них не был мне интересен.

Гермиона Грейнджер сидела за столом Когтеврана. Я заметил её издалека — она увлечённо читала какую-то книгу между блюдами. Она даже не взглянула в мою сторону. Это было даже лучше.

Ужин подходил к концу. Дамблдор встал и произнёс традиционные слова о запретном лесе, о коридоре на третьем этаже (который, я заметил, он назвал с особой интонацией), о правилах. Я не слушал. Я изучал зал. Профессора. Макгонагалл иногда бросала на меня короткие взгляды, но я не обращал внимания. Квиррелл выглядел обычным — нервным, заикающимся. Я знал, что это маска.

Наконец нас повели в гостиную Гриффиндора. Полная дама в портрете, пароль «Капут драконис», и мы оказались внутри. Комната была тёплой, с камином, мягкими креслами и огромными окнами, выходящими на озеро. Я осмотрелся. Уютно. Но не моё.

Мальчиков распределили по спальням. Мне досталась комната на четверых — Невилл Долгопупс, какой-то мальчик по имени Симус Финниган и ещё один, который представился как Дин Томас. Они возбуждённо болтали, распаковывая вещи. Я молча положил свои вещи на кровать у окна, повернулся к стене и закрыл глаза.

Они поняли, что я не настроен на разговоры, и оставили меня в покое.

Я лежал и слушал, как засыпает комната. Сначала шепотки, потом лёгкое дыхание, потом тишина. Я не спал. Я ждал.

Чутьё не подвело меня.

Ближе к полуночи я услышал едва уловимый скрип двери — не в спальне, а где-то в гостиной. Но звук был слишком далёким, чтобы разбудить моих соседей. Я замер, сохраняя дыхание ровным.

Тихие шаги. Совсем близко. Дверь в нашу спальню открылась беззвучно. Я чувствовал чужое присутствие — не холодное, как у Лорда, а иное, глубокое, древнее. Дамблдор.

Он подошёл к моей кровати и остановился. Я не открывал глаз. Моё лицо было расслаблено, дыхание — спокойно. Я притворялся спящим.

Он долго смотрел на меня. Я знал это. Я чувствовал его взгляд — не легилименцию (моя окклюменция была активна даже во сне), а просто тихое наблюдение.

— Гарри, — тихо произнёс он. — Или ты предпочитаешь Гарольд? Так ты представился. Странно.

Молчание. Я не шевелился.

— Ты не похож на своих родителей, — продолжал он. — Джеймс был весёлым, шумным, он всех заражал своим смехом. Лили — добрая, терпеливая. А ты… ты холоден. Ты смотришь так, будто видишь людей насквозь. Макгонагалл заметила. Я тоже.

Пауза. Я слышал, как он поскрёб подбородок.

— Я пытался прочитать твои мысли сегодня. Во время распределения. Пустота. Абсолютная пустота. Как будто там ничего нет. Я подумал — защита матери. Это возможно, её жертва дала тебе не только спасение от смерти, но и барьер от легилименции. Ты даже не знаешь об этом, наверное.

Он вздохнул.

— Но я не уверен. Что-то здесь не так. Слишком много совпадений. Твоя аура… она похожа на него. На Тома. На Волан-де-Морта. Я чувствую это каждый раз, когда ты рядом.

Дамблдор помолчал. Я слышал его дыхание — ровное, старое.

— Я не знаю, кто ты, Гарри. Или Гарольд. И что ты задумал. Но я буду следить. И если ты выбрал тьму… что ж, я постараюсь вытащить тебя обратно.

Его шаги удалились. Дверь закрылась. Тишина.

Я открыл глаза и посмотрел в потолок.

Пустота, которую увидел Дамблдор, не была защитой матери. Это была моя окклюменция. Он искал мысли — и нашёл только то, что я позволял. Ничего. Он думает, что Лили спасла меня не только от Авады, но и от вторжения в разум. Пусть так думает.

Он сказал, что моя аура похожа на ауру Тёмного Лорда. Я не удивился. Лорд говорил мне об этом. Две тьмы, старая и молодая, похожие, но не одинаковые.

Он будет следить. Я знаю. И я буду осторожен.

Я закрыл глаза и на этот раз позволил себе уснуть. Сон был глубоким, без сновидений. Но где-то на грани сознания я всё равно чувствовал его — холодное присутствие Лорда, который тоже не спал и, возможно, тоже думал о прошедшем дне.

Первый день в Хогвартсе закончился. Игра только начиналась.

Утро первого учебного дня началось с серого, тяжёлого света, который едва просачивался сквозь высокие окна спальни Гриффиндора. Я проснулся за минуту до того, как зажглись свечи — привычка, выработанная за месяцы тренировок. Мои соседи по комнате — Невилл, Симус и Дин — ещё спали, разметавшись по кроватям. Я бесшумно поднялся, оделся в школьную мантию, привёл в порядок волосы и вышел в гостиную.

Там было пусто. Только камин тихо потрескивал, отбрасывая оранжевые блики на старые гобелены. Я постоял у окна, глядя на озеро внизу, и позволил себе несколько минут тишины. Затем я пошёл в Большой зал.

Завтрак был в самом разгаре. Четыре длинных стола ломились от яств: яичница, бекон, сосиски, тосты с джемом, каши, фрукты, соки. Парящие свечи создавали иллюзию неба над головой — на самом деле потолок был зачарован, и сейчас на нём плыли редкие облака. Я сел в конце стола Гриффиндора, подальше от шумных старшекурсников, и наложил себе немного яичницы и тост. Еда была топливом, не более.

Я пробежал глазами расписание. Первый урок — зелья с профессором Снейпом. Второй — трансфигурация с профессором Макгонагалл. После обеда — защита от тёмных искусств с Квирреллом. Я запомнил порядок и сосредоточился на завтраке.

Зелья.

Подземелья, где располагался класс зельеварения, были холодными и сырыми. Каменные стены покрывала вековая плесень, факелы горели тусклым зелёным огнём, придавая коридорам болезненный оттенок. В воздухе пахло металлом, дымом и чем-то сладковато-гнилостным. Студенты Гриффиндора и Когтеврана собрались у двери, перешёптываясь. Я стоял в стороне, прислонившись к стене, и не разговаривал ни с кем.

Дверь распахнулась с грохотом, от которого некоторые вздрогнули.

Профессор Снейп ворвался в коридор, его чёрная мантия развевалась за ним, как крылья огромной летучей мыши. Он был высок, бледен, с сальными чёрными волосами, падавшими на лицо, и глазами, которые, казалось, видели насквозь каждого. Он обвёл взглядом группу первокурсников — медленно, с презрением — и произнёс тихим, но пронзительным голосом:

— Ну что ж, проходите. Не топчитесь на пороге.

Класс оказался просторным, но мрачным. Высокие окна под потолком пропускали мало света, вместо этого ярко горели свечи в железных подсвечниках на стенах. Вдоль стен тянулись стеклянные шкафы с банками, в которых плавали маринованные шампиньоны хсущества — жабьи глаза, крысиные хвосты, змеиные чешуи и что-то ещё, что лучше было не рассматривать. Доски были исписаны рецептами зелий, формулы которых я уже знал наизусть. Парты стояли рядами, с тяжелыми чугунными котлами на каждом столе.

Я сел за вторую парту у окна — не в первом ряду, но и не в последнем. Достаточно близко, чтобы видеть всё, и достаточно далеко, чтобы не привлекать внимания. Мои соседи — Невилл Долгопупс (пухлый, нервный) и Симус Финниган (веснушчатый, с растрёпанными волосами) — бросили на меня короткие взгляды, но я не ответил.

Снейп подошёл к кафедре и резко развернулся. Его глаза пробежались по классу и остановились на мне. Я почувствовал этот взгляд — колючий, изучающий, холодный.

— Зельеварение, — начал он, и его голос наполнил комнату, хотя он почти не повышал тона. — Это не глупые взмахи палочками. Это точная наука, требующая терпения, внимания и уважения к ингредиентам. Некоторые из вас уверены, что могут варить зелья без должной подготовки. Они ошибаются. В моём классе — нет места невеждам.

Он замолчал, давая словам осесть. А затем его взгляд снова упал на меня.

— Поттер, — произнёс он, и в голосе прозвучало что-то вроде зловещего удовлетворения. — Наша новая знаменитость. Скажите-ка мне: что я получу, если добавлю корень имбиря в настойку пламени?

Я не торопился с ответом. Учебник зельеварения был прочитан мной ещё в июле, а потом перечитан трижды по настоянию Лорда. Я знал ответ.

— Настойка пламени, смешанная с корнем имбиря в правильной пропорции — три к одному, — превращается в стабилизатор температуры, — сказал я ровным голосом, глядя прямо на Снейпа. — Это зелье используется в продвинутых горшках для выращивания огнелюбивых растений.

При нарушении пропорции смесь взрывается с вероятностью девяносто процентов.

Снейп не моргнул. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметил, как его пальцы на секунду сжали край кафедры. Он смотрел на меня пристально, очень пристально, словно пытался заглянуть под кожу. В его чёрных глазах мелькнуло удивление. Чистое, холодное удивление — первокурсник, который знает больше, чем положено. Он не ожидал. Он ожидал увидеть избалованного знаменитостью мальчишку, а встретил — нечто иное.

— Очень… подробно, Поттер, — произнёс он наконец. — Продолжим. Где используется настойка волчьей крови?

— В зелье от ликантропии, — ответил я. — А также в трансфигурационных смесях для придания объектам временной жизни. Её нельзя использовать в чистом виде — она вызывает бешенство у мага, не прошедшего ритуал превращения.

Снейп смотрел на меня ещё секунду, не отводя глаз. Я ответил ему холодным, ровным взглядом. И тогда, не контролируя себя до конца, я позволил своим глазам сузиться. Всего на долю секунды — но он заметил. Его зрачки расширились, он явно узнал этот жест — жест хищника, жест доминирования. Снейп резко отвернулся к доске. Первым. Не сказав ни слова похвалы, не придрался, просто отвернулся.

Никто из студентов не видел этого мгновения — Снейп стоял так, что загораживал меня корпусом, да и длилось это неуловимо мало. Но я почувствовал его растерянность. Он не знал, что делать с таким ответом.

Практическая часть прошла без сюрпризов. Мы варили зелье от бородавок — простое, почти примитивное. Я достал ингредиенты, закинул в котел, заварил, размешал ровно столько раз, сколько требовалось. Через пятнадцать минут у меня был прозрачный раствор без единой пузырьковой окалины. Снейп подошёл, заглянул в котел, не сказал ни слова, поставил галочку и ушёл.

Остальные не справились. Невилл взорвал свой котел, Симус получил ожог, Дин разлил крапивный отвар на парту. Я сидел неподвижно и ждал окончания урока.

Трансфигурация.

Кабинет Макгонагалл находился на первом этаже, с большими окнами, выходящими на внутренний двор. Здесь было светло, чисто, пахло мелом и старыми книгами. Солнечные лучи падали на отполированные до блеска парты, на которых лежали аккуратные стопки пергамента. Столы стояли строгими рядами, доска была исписана формулами трансфигурации. Профессор Макгонагалл в изумрудной мантии ждала нас у двери, поджав губы.

— Проходите, садитесь, — сказала она кратко.

Я сел за третий стол от окна — Невилл снова оказался рядом, к своему явному неудовольствию. Макгонагалл начала урок без предисловий, объяснив базовые принципы трансфигурации: закон сохранения массы, природу и суть превращения, опасность обратных эффектов. Я слушал, хотя знал это уже.

— А теперь практика, — сказала она. — Каждый из вас получит спичку. Ваша задача — превратить её в иголку. Помните: чёткий взмах, ясный образ, уверенность. Начинайте.

Она раздала спички. Я взял свою, положил на стол и взял палочку. Конечно, я мог превратить спичку в иголку силой мысли — без палочки, без заклинания, просто желанием. Но это было бы глупо. Макгонагалл — опытный маг, она бы заметила неладное. Поэтому я для вида взмахнул палочкой, тихо произнёс «Ferro Verto» и мысленно создал образ серебристой иголки.

Спичка моргнула и превратилась. Идеальная игла — с острым концом, ровным ушком, полированным боком.

Макгонагалл подошла, взяла иголку, повертела в пальцах. Её лицо оставалось строгим, но я заметил: она довольна. В отличие от Снейпа, она не пыталась меня подловить. Она просто оценила результат.

— Безупречно, Поттер, — сказала она. — Пять баллов Гриффиндору.

Я кивнул. На этот раз я сдержал рефлекс — мои глаза не сузились. Лицо оставалось нейтральным, вежливым, почти нормальным. Макгонагалл ничего не заподозрила.

Урок прошёл без других происшествий. Я запомнил, что некоторые студенты не смогли превратить спичку вообще, у других иголки выходили кривыми или сломанными. Невилл сжёг свою спичку.

После обеда — защита от тёмных искусств.

Кабинет Квиррелла находился на третьем этаже, в самом конце длинного коридора, где пахло застоявшейся магией и пылью. Дверь была тяжёлой, дубовой, с медной ручкой в виде львиной головы. Внутри класс казался заброшенным: парты стояли неровными рядами, доска была потёрта, в углу валялась старая метла. На стенах висели портреты тёмных существ, которые иногда шевелились.

Профессор Квиррелл стоял у доски, нервно теребя тюрбан. Он заикался, путался в словах, выглядел так, будто вот-вот упадёт в обморок. Студенты откровенно скучали — или посмеивались над ним.

Я знал правду. И когда он случайно бросил взгляд в мою сторону, я увидел в его глазах ледяной огонь — ненадолго, на секунду. Лорд был там, за маской, и он испепелял меня взглядом. Никто из других учеников не заметил — они смотрели на доску или перешёптывались.

Урок шёл своим чередом. Квиррелл рассказывал о вурдалаках и оборотнях, запинаясь на каждом слове. Я сидел в последнем ряду, у окна, и делал вид, что слушаю. На самом деле я ждал.

И дождался.

В середине урока, когда все отвернулись к доске, в моей голове раздался его голос. Холодный, ровный. На парселтанге.

«Гарольд. Гриффиндор. Объяснись».

Я ответил мысленно, не шевеля губами, сохраняя лицо спокойным. Я не стал поправлять его — сейчас было не место и не время для личных договорённостей.

«Слизерин — это открытая вражда. Дамблдор бы сразу насторожился. Усилил слежку. А так — он расслабился. Думает, что я в безопасности под его защитой».

«Ты просчитываешь его. Но это рискованно».

«Холодный расчёт важнее эмоций. Ты сам меня учил».

Квиррелл — Лорд — замер на секунду у доски, затем продолжил писать дрожащим мелом. Но в моей голове голос не исчез.

«Ты убедил шляпу? Как?»

«Просто настоял. Она поняла, что со мной спорить бесполезно».

«Дамблдор что-нибудь подозревает?» — спросил он после паузы.

«Он пытался прочитать мои мысли ночью. Пустота. Он думает, что это защита матери».

«Хорошо. Не раскрывай окклюменцию».

«Я знаю».

«И ещё… твоя аура. Он говорил о ней?»

«Да. Сказал, что она похожа на ауру Тома».

Снова пауза. На этот раз долгая. Я чувствовал, как Лорд внутри Квиррелла напрягся.

«Он это сказал?»

«Да. Кто такой Том?»

«Не сейчас. Позже. Ночью».

Он замолчал. Урок подходил к концу. Квиррелл что-то пробормотал про домашнее задание и отпустил нас.

Когда все поднялись с мест, я задержался на секунду. Посмотрел на Квиррелла — холодно, прямо, не мигая. И, не сдерживая себя, сузил глаза. На этот раз никто не видел — класс уже опустел, только я и он. Тёмный Лорд внутри профессора ответил мне тем же — на секунду его лицо исказила холодная ярость, но он быстро взял себя в руки.

Я вышел из класса, не оглядываясь.

Ночь. Спальня Гриффиндора.

Мои соседи уснули быстро — Невилл даже захрапел. Я лежал на спине, глядя в балдахин кровати, и ждал. Тишина сгустилась, часы пробили полночь. И тогда я почувствовал его.

Холодная тень скользнула под дверь, сгустилась у окна, обрела форму. Квиррелл — но не Квиррелл. Лорд стоял в ногах моей кровати, сложив руки на груди, и смотрел на меня сверху вниз.

Я наложил звукоизолирующие чары на свою кровать — простенькие, но достаточные, чтобы храпящий Невилл ничего не услышал.

— Говори, — сказал я, не вставая.

— Ты хотел знать о Томе, — начал он без предисловий. Голос был холодным, как арктический ветер. — Том Марволо Реддл — это моё настоящее имя. Имя, которое я носил, когда учился в Хогвартсе. Дамблдор называет меня так, чтобы унизить. Чтобы напомнить, что я человек.

— А ты не человек? — спросил я.

— Я нечто большее. Но Дамблдор не признаёт этого.

Я сел на кровати, поджав ноги.

— Ты не любишь, когда тебя так называют, — сказал я. Это было не вопросом — утверждением.

Лорд молчал. Его глаза — холодные, пустые — смотрели на меня.

— Не любишь, — повторил я. — Но я буду называть тебя Томом. Не при всех. Здесь. Ночью. Потому что я вижу — это твоя слабость. Твоя человеческая слабость.

— Ты слишком самоуверен, Гарольд, — произнёс он, и впервые в его голосе послышалась тень угрозы. — Я не разрешал.

— Не Гарольд, — спокойно сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Называй меня Гарри. Не Поттер, не Гарольд. Гарри. Для тебя. Потому что Гарольд — это маска для остальных, для школы, для Дамблдора. А Гарри — это я. Тот, кто сидит перед тобой. Твой союзник. Ты единственный, кто знает меня настоящего. И я хочу, чтобы ты называл меня настоящим именем.

Лорд замер. Его глаза сузились — он оценивал, просчитывал. Моя окклюменция держалась безупречно, он не мог прочитать мои мысли. Только смотреть.

— Ты требуешь от меня фамильярности, Гарри, — наконец сказал он, и его голос стал ещё холоднее. — Я не привык к этому. Даже мои Пожиратели Смерти называют меня Лордом.

— Я не Пожиратель Смерти, — ответил я. — Я твой равный. Ты сам это признал. Равные не используют титулы.

Он молчал долгую минуту. Я чувствовал напряжение, исходящее от него. Он не хотел соглашаться — это было уступкой, а Лорд не привык уступать. Но я видел и другое: он понимал мою логику. И он не хотел терять такого союзника.

— Хорошо, — наконец произнёс он. — Гарри. Я буду называть тебя Гарри. Когда никто не слышит.

— А я буду называть тебя Томом, — сказал я. — Не при всех. Здесь. Ночью. Потому что Том — это твоё имя. Настоящее. А Волан-де-Морт — маска. Титул для страха. Я не боюсь тебя, Том. Поэтому я могу называть тебя по имени.

Его глаза вспыхнули. На секунду мне показалось, что он ударит меня — магией или просто рукой. Но нет. Он сдержался. Он был холоден, расчётлив, он просчитывал последствия.

— Ты играешь с огнём, Гарри, — тихо сказал он.

— Я играю с холодом, — ответил я. — Ты сам научил меня этому.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом его губы чуть изогнулись — не улыбка, скорее признание поражения в этой маленькой битве.

— Договорились, Гарри, — произнёс он. — Называй меня Томом. Здесь. Ночью.

— Договорились, Том, — ответил я.

Он кивнул.

— А теперь уходи. Завтра полёты. Ты же не хочешь, чтобы я позорил тебя?

Лорд усмехнулся — уголком губ, холодно, но без прежней угрозы.

— Не позорь.

Он растворился в дыму. Я остался один в темноте, слушая, как храпит Невилл.

Том. Я назвал его Томом, и он согласился. Он не убил меня, не наказал, даже не пригрозил по-настоящему. Потому что я прав. Мы союзники. Равные. И эта его человеческая слабость — ненависть к старому имени, желание быть чем-то большим, чем просто Том Реддл — отныне мой козырь. Я буду использовать это. Осторожно. Холодно. Расчётливо.

А он теперь будет называть меня Гарри. Не Поттером, не Гарольдом. Гарри. Для близких. Для союзников. Для того единственного, кто видит его без маски.

Я закрыл глаза. Завтра будет новый день. Полёты, магия, притворство. Но сейчас — темнота и холод. Два верных спутника. И мысль о том, что Тёмный Лорд только что согласился на два моих условия. Это была победа. Маленькая, но важная.

Утро второго учебного дня выдалось ясным и ветреным. Серое небо над Хогвартсом низко нависало над башнями, но дождя не было — только сухой холодный ветер, который пробирался под мантию и заставлял студентов ёжиться. Я не ёжился. Я шёл по коридору ровным шагом, глядя прямо перед собой, и чувствовал, как взгляды некоторых старшекурсников скользят по мне, останавливаются на шраме, затем быстро отводятся. Я привык к этому за один день. Пусть смотрят.

Первый урок по расписанию — полёты на метлах. Мы собрались на лужайке за замком — ровной зелёной площадке, окружённой невысокой каменной оградой. С одной стороны виднелся край Запретного леса — тёмная стена деревьев, которая даже днём выглядела угрожающе. С другой — блестела гладь Чёрного озера, и на его берегу сидели несколько старшекурсников с удочками. Ветер трепал траву, гнал по озеру мелкую рябь. На земле лежали метлы — старые, потрёпанные «Чистометы» с выцветшими ручками и облезлыми прутьями.

Мадам Хуч, женщина с короткой седой стрижкой и ястребиным взглядом, уже ждала нас. На ней была кожаная куртка, плотные перчатки и сапоги на толстой подошве. Она не улыбалась — такие люди, как она, вообще редко улыбаются.

— Ну что, — сказала она резко, когда мы все построились. — Чего ждёте? Встаньте каждый возле своей метлы. Быстро!

Я подошёл к ближайшей. Метла была старой — её древко пошло трещинами, прутья торчали в разные стороны. Но мне было всё равно. Я не собирался использовать метлу как инструмент — я собирался использовать её как продолжение своего тела.

— Вытяните правую руку над метлой и скажите: «Вверх!» — скомандовала Хуч. — Метла должна сама прыгнуть вам в руку. У кого не получится — значит, не суждено летать.

Вокруг зазвучали неуверенные голоса: «Вверх… вверх… вверх!» Кто-то повторял пять раз. У некоторых метлы дёргались, но не взлетали. У Невилла Долгопупса метла сначала закачалась на земле, а потом с глухим стуком упала обратно. Он покраснел, оглянулся на меня — я стоял неподвижно, не произнося ни слова.

Я не торопился. Я смотрел на свою метлу — старую, поцарапанную, сломанную — и мысленно приказывал ей. Без слов. Просто холодное, властное желание.

Метла дёрнулась. Потом взлетела и точно, бесшумно легла мне в раскрытую ладонь.

Мадам Хуч заметила это. Бросила быстрый взгляд, прищурилась, но ничего не сказала.

— Хорошо, Поттер. Садитесь на метлы и ждите моего свистка. По свистку — оттолкнитесь от земли. Медленно поднимитесь на несколько футов, затем наклонитесь вперёд и вернитесь на землю.

Я сел на метлу. Древко было неудобным, слишком жёстким, но я быстро привык. Мои руки сжимали ручку, ноги висели в воздухе. Я чувствовал метлу — не как дерево, а как продолжение своего тела. Так меня учил Лорд. «Метла — не инструмент, Гарри. Это ты. Её движение — твоё движение. Не заставляй её — будь ей».

Свисток. Я оттолкнулся.

Земля ушла из-под ног. Ветер ударил в лицо — холодный, чистый, настоящий. Я поднялся ровно на семь футов, замер на секунду и опустился обратно. Идеальная посадка — без рывков, без судорог. Моя мантия даже не взметнулась.

Мадам Хуч кивнула. В её глазах мелькнуло одобрение, но она не стала хвалить. Такие, как она, не хвалят при всех.

Вскоре произошло то, что должно было произойти. Невилл, который нервничал больше всех, слишком резко оттолкнулся от земли, его метла взмыла вверх, как стрела. Он закричал, перевалился через ручку и полетел вниз, ударившись о землю с глухим стуком. Его запястье выгнулось под неестественным углом.

— Перелом! — констатировала Хуч, осмотрев его. — В больничное крыло, быстро. — Она помогла Невиллу подняться и повела его к замку. На прощание обернулась к нам: — Никуда не уходить! И не трогать метлы!

Как только она скрылась, тишину нарушил голос Драко Малфоя. Он рассмеялся — громко, нарочито, и его свита подхватила. Он подошёл к месту, где упал Невилл, и поднял с земли маленький стеклянный шар — напоминалку. Она вращалась внутри, выпуская слабые голубые искры.

— Глядите! — объявил Драко, подбросив шар в воздух. — Это от этого растяпы Долгопупса. Бабуля прислала, а он забыл. Как думаете, что будет, если я закопаю её в лесу?

Остальные засмеялись. Я не смеялся.

Я слез с метлы и медленно пошёл к Драко. Не бегом, не торопясь — спокойным, ровным шагом. Мои глаза были прищурены, лицо — бесстрастно. Я остановился напротив него, на расстоянии одного шага.

— Отдай мне шарик, — сказал я тихо. Так тихо, что никто, кроме Драко, не мог услышать. Но в этом голосе был холод — такой, какой Лорд обычно приберегал для своих угроз.

Драко замер. Его лицо побледнело — я видел, как кровь отхлынула от щёк. Он пытался сохранить маску самоуверенности, но не получалось. Его глаза расширились, пальцы, сжимавшие напоминалку, дрогнули.

— Я… — начал он.

— Отдай, — повторил я. И сузил глаза.

Он выпустил шар. Не отдал — выпустил. Напоминалка покатилась по земле, свернула с лужайки и покатилась вниз по склону, к озеру.

Я не бросился за ней сразу. Я ещё секунду смотрел на Драко, и он стоял как громом поражённый. Его свита молчала — они не слышали моих слов, но видели его реакцию. Видели, как их предводитель побледнел и задрожал перед худым очкастым мальчишкой.

Затем я развернулся, подбежал к метле, взлетел и ушёл в пике.

Ветер свистел в ушах. Земля неслась навстречу — трава, камни, спуск к озеру. Я не закрывал глаз. Моя рука вытянулась вперёд, пальцы сжались — и на высоте трёх футов я поймал напоминалку. Затем резко задрал ручку метлы вверх, выровнялся и приземлился на том же месте, откуда взлетел.

— Поттер! — раздался голос снизу.

Я опустил взгляд. Внизу, у самого края площадки, стояли профессор Макгонагалл и профессор Квиррелл. Макгонагалл смотрела на меня с удивлением и торжеством. Квиррелл — с холодным, обжигающим взглядом, который видел только я.

— Никогда в жизни не видела ничего подобного! — воскликнула Макгонагалл, подходя ко мне. — Поттер, это было… феноменально! Вы прирождённый ловец!

— Спасибо, профессор, — сказал я, изобразив лёгкое смущение. Это было легко — я тренировался.

— Вам нужно в команду Гриффиндора, — заявила она. — Капитан, Оливер Вуд, будет в восторге. Я поговорю с ним.

Я кивнул и отошёл. Квиррелл всё ещё смотрел на меня, но я не встречался с ним глазами. У нас был уговор — никаких взглядов при посторонних.

После урока, в коридоре, меня догнал Оливер Вуд. Он был высоким, широкоплечим, с взлохмаченными каштановыми волосами и безумным блеском в глазах. Он нёсся ко мне, обгоняя других студентов.

— Поттер! — крикнул он. — Я Вуд. Оливер Вуд, капитан команды Гриффиндора по квиддичу. Я всё видел! Ты должен тренироваться с нами сегодня вечером!

Я остановился и посмотрел на него. Холодно, без эмоций.

— Вуд, у меня сегодня дополнительные занятия по чарам. И я не уверен, что хочу играть в квиддич.

Вуд опешил. Его глаза округлились.

— Не хочешь?! Но ты… ты прирождённый! Таких ловцов рождается раз в десять лет!

— Я подумаю, — ответил я. — Если я приму решение, ты узнаешь первым.

И я ушёл, оставив Вуда в коридоре с открытым ртом.

Травология была нашим вторым уроком. Теплицы находились за замком, у подножия холма, — длинные стеклянные строения, в которых даже в пасмурный день было светло и сыро. Внутри пахло землёй, мхом и чем-то сладковатым — возможно, цветами, которые цвели по углам. Профессор Стебель — маленькая коренастая женщина с седыми волосами, собранными в пучок, и добрыми морщинистыми руками — уже ждала нас у входа.

— Доброе утро, доброе утро! — сказала она звонким голосом. — Сегодня мы знакомимся с дьявольскими силками. Они, конечно, опасны, но при правильном обращении — очень полезны.

Она провела нас в дальнюю часть теплицы, где на длинных столах стояли горшки с бледными, почти прозрачными растениями. Они шевелились — медленно, неохотно, но шевелились. Несколько студентов отступили назад.

— Дьявольский силок тянется на тепло, — объяснила Стебель. — Он обвивает всё, что дышит, и сжимает до тех пор, пока жертва не перестанет сопротивляться. Чтобы пересадить его, нужна твёрдая рука и полное отсутствие страха.

Она показала, как пересадить силок из маленького горшка в большой. Растение оплело её руку щупальцами, но она спокойно распутала их и переложила ком земли.

— Теперь ваша очередь, — объявила она. — Кто первый?

Никто не вызвался. Я шагнул вперёд — без энтузиазма, без страха, просто потому, что пора было заканчивать.

Я взял горшок с дьявольским силком. Растение немедленно отреагировало — бледные щупальца взметнулись, обвили моё запястье, начали сжиматься. Но я не дёрнулся. Я посмотрел на силок. Холодно. Не мигая. Мои глаза сузились — не от страха, а от концентрации. Я вложил в этот взгляд всю свою волю, весь холод, который скопился во мне за годы одиночества.

Силок замер. Щупальца разжались, растение съёжилось в комок и затихло.

— Необычно… — пробормотала Стебель, наблюдая за мной. — Обычно они так не подчиняются. У вас есть талант к работе с растениями, мистер Поттер.

— Спасибо, профессор, — ответил я равнодушно.

Я пересадил силок в новый горшок за десять секунд. Растение не сопротивлялось. Остальные студенты смотрели на меня с непониманием и лёгким страхом. Невилл, который всё ещё держался за загипсованную руку, побледнел ещё больше.

После травологии был обед. Большой зал гудел, как улей — студенты обсуждали новости, домашние задания, слухи. Я сел на своё обычное место в конце стола Гриффиндора, наложил себе немного мяса и хлеба и начал есть.

И тут я почувствовал его.

Взгляд. Тяжёлый, пронизывающий, как рентген. Я медленно поднял глаза к учительскому столу.

Дамблдор смотрел на меня. Он не скрывал этого. Его голубые глаза за очками-полумесяцем изучали моё лицо, мои руки, мою позу. Он не улыбался — обычно он улыбался всему залу, но сейчас его лицо было серьёзным. Он пытался заглянуть в мою душу.

Моя окклюменция работала на полную мощность. Пустота. Только пустота. Ни мыслей, ни чувств, ни образов. Чистая, стерильная пустота.

Я выдержал его взгляд три секунды — ровно столько, сколько требовалось, чтобы показать, что я не боюсь. Затем я опустил глаза и продолжил есть.

Дамблдор смотрел ещё минуту. Я чувствовал это. Но я не поднимал головы.

Чары. Последний урок дня.

Кабинет профессора Флитвика находился на седьмом этаже, в северной башне. Маленькое, но светлое помещение с высокими окнами, выходящими на озеро. В хорошую погоду здесь было солнечно, но сегодня небо затянули тучи, и комнату освещали только плавающие свечи. Парты стояли полукругом, чтобы всем было видно профессора. На стенах висели диаграммы движений палочки — разные заклинания, от простейших до сложнейших.

Флитвик, маленький седой волшебник с высоким писклявым голосом, взобрался на стопку книг, чтобы его было видно.

— Добрый вечер, добрый вечер! Сегодня мы начинаем с самого простого, но самого важного — заклинания левитации. Вингардиум Левиоса! — он взмахнул палочкой, и его перо взлетело под потолок. — Главное — это движение. Сначала плавный взмах вверх и вниз, затем резкое движение вверх. И, конечно, чёткая дикция. Вин-гар-ди-ум Ле-ви-о-са! Не «Вингардиум левиосА»!

Студенты заулыбались. Я не улыбался.

Я взял своё перо — белое, лёгкое, почти невесомое — и положил его на парту. Палочка удобно легла в пальцы. Я мог поднять перо без палочки, без слов, просто силой мысли — но это было бы глупо. Я должен был притворяться.

Я сделал вид, что сосредотачиваюсь. Плавный взмах вверх и вниз. Резкое движение. «Вингардиум Левиоса!»

Перо взлетело. Оно зависло ровно в трёх футах над партой и покачивалось в такт дыханию. Идеально. Никаких лишних движений.

Флитвик заметил это почти сразу. Он подбежал ко мне, запыхавшись, его маленькие ножки семенили по полу.

— Великолепно, мистер Поттер! — воскликнул он. — Я давно не видел такого контроля у первокурсника! Это уровень третьего, как минимум третьего курса!

— Спасибо, профессор, — сказал я ровно.

Он ещё раз посмотрел на моё перо, покачал головой и вернулся к кафедре. Остальные пытались повторить, но получалось плохо. У некоторых перья не взлетали вообще, у других падали через секунду.

Когда урок закончился и студенты потянулись к выходу, Флитвик тронул меня за рукав.

— Мистер Поттер, можно вас на минуту?

Я остановился.

— Я вижу в вас огромный потенциал, — заговорил он, глядя снизу вверх. — Ваша техника, ваше чувство заклинания — это далеко за пределами первого курса. Я хотел бы предложить вам дополнительные занятия. Раз в неделю, по вечерам. Я научу вас колдовать лучше, чем большинство студентов. Что скажете?

Я посмотрел на него. Холодно, без эмоций. Он не знал, что я умею колдовать без палочки, без слов. Но дополнительные занятия могли быть полезны — Лорд советовал не выделяться, но и не отказываться от возможностей.

— Я подумаю, профессор, — ответил я.

Флитвик кивнул. Я повернулся и пошёл к выходу.

На пороге я обернулся. Мои глаза сузились — рефлекторно, холодно. Флитвик, который всё ещё смотрел мне вслед, вздрогнул. По его лицу пробежала тень — он почувствовал холод. Никакой сквозняк не может быть таким холодом. Но он покачал головой, списал на усталость и вернулся к своему столу.

Я вышел в коридор.

Ночь. Спальня Гриффиндора.

Соседи уснули быстро. Невилл ворочался дольше всех — его загипсованная рука мешала лечь удобно, — но в конце концов и он затих. Я лежал на спине, глядя в потолок, и ждал.

Я наложил звукоизолирующие чары на свою кровать — простенькие, но достаточные, чтобы никто не услышал ни слова. За окном дул ветер, и его завывания смешивались с храпом Симуса.

Полночь. Тень сгустилась у окна.

Квиррелл появился из дыма бесшумно. На его лице не было эмоций — только холодная, непроницаемая маска. Лорд стоял в ногах моей кровати, сложив руки на груди, и смотрел на меня сверху вниз.

— Гарри, — произнёс он тихо. Голос был ровным, как поверхность мёртвого озера. — Я видел твои полёты. Неплохо. Но ты показал слишком много. Макгонагалл уже горит желанием затащить тебя в команду. А Вуд будет доставать тебя до конца года.

— Я не собираюсь играть в квиддич, — ответил я. — По крайней мере, сейчас. Я сказал Вуду, что подумаю.

— Разумно, — Лорд чуть склонил голову. — Но ты должен быть осторожнее. Каждое твоё выдающееся действие — это ещё одна точка пристального внимания Дамблдора.

— Дамблдор уже смотрит на меня, — напомнил я. — Я чувствовал его взгляд за обедом. Он пытался проникнуть в моё сознание.

— И что ты почувствовал?

— Ничего. Пустота. Моя окклюменция сработала. Но он не оставит попыток.

Лорд кивнул.

— Дамблдор — самый опасный легилимент века. Он может почувствовать ложь, даже не читая мысли. Ты должен быть готов к тому, что однажды он увидит трещину в твоей броне.

— У меня нет трещин, — сказал я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Затем спросил:

— У тебя были другие занятия?

— Чары. Флитвик предложил дополнительные занятия. Он видит мой «потенциал». Говорит, что я колдую на уровне третьего курса.

— Флитвик был чемпионом по дуэлям в молодости, — заметил Лорд. — Его знания могут быть полезны. Соглашайся. Но не раскрывай ему свой истинный уровень. Пусть думает, что ты просто очень талантливый ученик. И держи дистанцию. Не позволяй ему стать наставником — только учителем.

— Я понял.

Лорд замолчал. Я чувствовал, как он изучает меня — не легилименцией, а просто взглядом. Оценивает. Просчитывает.

— Один вопрос, Гарри, — наконец произнёс он. — Зачем ты помог Невиллу Долгопупсу?

Я медленно поднял глаза.

— Его напоминалка? — уточнил я.

— Да. Ты приказал Малфою отдать её. Потом рисковал, ловя её в пике. Зачем?

Я помолчал. Затем я сделал то, чего Лорд, кажется, не ожидал.

Я рассмеялся. Тихо, холодно, без малейшего оттенка тепла. Этот смех не имел ничего общего с радостью — он был похож на скрежет льда по стеклу. На усмешку хищника, который видит, как его жертва сама лезет в капкан.

— Неужели ты не понял, Том? — сказал я, и мои глаза сузились. — Я не помогал Невиллу. Я помогал себе. Этот жест — спасение напоминалки — он создаёт образ. Образ благородного Гарри Поттера, который защищает слабых. Дамблдор увидит в этом подтверждение своей теории о том, что я хороший мальчик. Макгонагалл — что я бесстрашный гриффиндорец. А Малфой… Малфой теперь знает, что я могу забрать у него что угодно, даже не повышая голоса. Это не помощь. Это стратегия.

Лорд смотрел на меня. В его глазах — холодных, пустых — мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Стратегия, — повторил он. — Ты просчитываешь на несколько ходов вперёд.

— Как ты учил меня, — ответил я.

Он кивнул — медленно, обдуманно.

— Ты становишься холоднее, Гарри. Это хорошо.

— Я только начинаю, Том.

Он не ответил. Просто растворился в дыму, исчезнув быстрее, чем я успел моргнуть.

Я снял звукоизолирующие чары и лёг на подушку.

Холодный смех. Это новое. Я не знал, что умею так смеяться — так, чтобы даже Тёмный Лорд на секунду замер. Возможно, я действительно становлюсь похожим на него. Возможно, это правильно. Или опасно. Время покажет.

Завтра будет новый день — зелья, трансфигурация, снова травология. И ночью — снова Том. Холодный, тёмный, расчётливый. Как и я. Как и я.

Сентябрь и октябрь пролетели как один долгий, холодный день. Я привык к расписанию, к замку, к его движущимся лестницам и капризным портретам. Но главное — я привык к себе новому. Лорд не появлялся — ни в дыме, ни в моей голове — с той ночи, когда мы говорили о Невилле. Я не скучал. Я был занят. И я становился тем, кем должен был стать.

Перемены во мне были заметны не только мне. Я перестал сутулиться — моя спина стала прямой, как палочка. Мои движения сделались плавными и экономными, ни одного лишнего жеста. Я аккуратно складывал мантию перед сном, ровно заправлял постель, раскладывал пергаменты на столе в идеальном порядке. Мои соседи по спальне сначала посмеивались, потом привыкли. Невилл иногда смотрел на меня с опаской — особенно после того случая с дьявольским силком. Я не обращал внимания.

Мой взгляд стал другим. Раньше я смотрел на людей — теперь я сквозь них. Холодно, безразлично, оценивающе. Однокурсники перестали заговаривать со мной первыми. Даже Фред и Джордж Уизли, которые поначалу пытались шутить, быстро оставили меня в покое. Я был вежлив, но не дружелюбен. Я отвечал на вопросы учителей, выполнял задания лучше всех, но не искал одобрения. Улыбка исчезла с моего лица — я не помнил, когда улыбался в последний раз. Вместо неё появилось спокойное, чуть прищуренное выражение, которое заставляло других нервничать.

В середине октября я всё-таки согласился играть за Гриффиндор. Вуд изводил меня просьбами каждую неделю, и в конце концов я уступил — не из дружбы, а из расчёта. Квиддич давал мне оправдание для физической активности и возможность тренировать реакцию. Кроме того, победы приносили очки факультету, а Дамблдор меньше придирался к тем, кто приносит славу школе. Моё первое выступление против Слизерина стало неожиданностью для всех. Я поймал снитч за одиннадцать минут, и стадион взорвался криками. Вуд чуть не разрыдался от счастья. Макгонагалл миссис (профессор) сжимала кулаки и что-то шептала. А я просто приземлился, отдал снитч капитану и ушёл в раздевалку, не оглядываясь на овации. Толпа скандировала моё имя, но я чувствовал только холодную пустоту. Это была работа. Хорошо выполненная работа.

Занятия с Флитвиком начались в первую неделю октября. Маленький профессор оказался не только талантливым чародеем, но и строгим наставником. Он научил меня более точно контролировать палочку, находить баланс между силой и точностью, использовать невербальные заклинания — я, конечно, уже умел их применять, но делал это по-другому, «по-тёмному», как говорил Лорд. Флитвик дал мне правильную, «академическую» базу, которая скрывала мою истинную природу. Я быстро прогрессировал — к концу октября я мог выполнять заклинания третьего и даже четвёртого курса без запинки. Флитвик хвалил меня, но я не чувствовал радости. Только удовлетворение от того, что я становлюсь лучше — и одновременно менее заметным для Дамблдора. «Просто талантливый ученик», — скажет старик. Ничего больше.

Но самым главным изменением было то, что я начал чувствовать свою магию иначе. Она больше не была просто холодом — она стала мной. Каждое движение, каждое слово, каждый взгляд — всё было пропитано этим ледяным спокойствием. Я замечал детали, которые раньше ускользали: как напрягаются плечи собеседника перед ложью, как меняется цвет ауры от страха, как дрожат пальцы, когда человек врёт. Я тренировался на однокурсниках, на учителях, даже на привидениях. И они не замечали. Никто не замечал.

Кроме одного человека.

Дамблдор иногда смотрел на меня за обедом. Его взгляд стал тяжелее, дольше. Он не пытался легилименцию — я чувствовал, что он просто наблюдает. Изучает. Пытается понять, кем я становлюсь. Но он видел только маску. Вежливого, тихого, исключительно талантливого Гарольда Поттера, который учится лучше всех, играет в квиддич и ни с кем не дружит. «Странный, но безобидный», — должно быть, думал он. Я позволял ему думать так.

31 октября наступил неожиданно. Хэллоуин.

Большой зал был украшен летучими мышами и тыквами с режущими глаз улыбками. Парящие свечи горели оранжевым светом. Студенты шумели, предвкушая пир. Я сидел на своём обычном месте, равнодушно поглощая жареную картошку, когда по залу прокатился слух: профессор Квиррелл ворвался на пир, бледный как смерть, и выкрикнул что-то о тролле в подземельях.

— Тролль! В подземельях! — услышал я чей-то испуганный голос. — Говорят, очень большой!

Дамблдор поднялся из-за стола, его голос перекрыл шум:

— Внимание! Профессора, прошу проследовать в подземелья. Студентам — немедленно вернуться в свои гостиные. Старосты, займитесь первокурсниками.

Началась суматоха. Я встал, собираясь уходить вместе со всеми, но вдруг вспомнил — Гермиона Грейнджер. За обедом её не было. Я видел её после уроков — она сидела в женском туалете на третьем этаже и плакала. Я знал это, потому что случайно зашёл не на тот этаж. Она не заметила меня, а я не стал показываться. Теперь тролль где-то в замке, и она там одна.

Я мог бы не идти. Никто бы не узнал. Но внутри меня что-то шевельнулось — не жалость, нет. Холодный расчёт. Если она погибнет, Дамблдор поднимет шум, начнутся расспросы. А если я спасу её — я укреплю свой образ благородного героя. И кроме того… мне было интересно проверить себя в настоящей схватке.

Я незаметно отделился от потока гриффиндорцев и свернул в боковой коридор. Замок гудел отдалёнными криками — профессора искали тролля. Я шёл быстро, бесшумно, моя аура была сжата до минимума. Лестницы замирали передо мной, портреты замолкали. Я не использовал заклинаний — только холодную волю.

На третьем этаже было тихо. Слишком тихо. Я свернул за угол и увидел её — дверь в женский туалет была распахнута. Изнутри доносился странный, хлюпающий звук. Я заглянул внутрь.

Тролль был огромен — не меньше двенадцати футов. Серо-бурая кожа, короткие ноги, длинные руки, которые почти касались пола. В одной руке он держал огромную дубину, обмотанную железными полосами. Голова была непропорционально маленькой, с плоским лицом и крошечными глазками, которые ничего не выражали, кроме голода. Он стоял посреди разгромленного туалета — раковины разбиты, кафель отлетел, вода текла из сломанных труб. А в углу, прижавшись к стене, сидела Гермиона. Её лицо было белым, глаза закрыты — она зажмурилась от ужаса. Она не кричала, только мелко дрожала.

Тролль медленно поворачивался к ней. Дубина поднималась.

Я выступил вперёд, без палочки. Но в последний момент вспомнил — нельзя показывать всё. Достал палочку из кармана мантии. Взмах. Мысленная команда. Без единого звука.

— Авада Кедавра!

Зелёная вспышка — но не яркая, не та, что в легендах. Я сжал заклинание, сделал его почти невидимым. Только слабое мерцание, похожее на отблеск свечи. Тролль замер. Его крошечные глаза расширились, рот открылся в беззвучном крике. Дубина выпала из пальцев. Затем он рухнул на кафельный пол — тяжело, с глухим грохотом. Мёртв.

Я убрал палочку.

Гермиона открыла глаза. Она увидела лежащего тролля, потом меня, стоящего над ним в трёх шагах.

— Что… что случилось? — прошептала она.

— Я его оглушил, — сказал я равнодушно. — Простым заклинанием. Вставай, профессора скоро будут здесь.

Она не видела Аваду. Она думала, что это было оглушающее заклинание. Я убедился, что её аура чиста — никаких следов подозрения. Хорошо.

В дверях появилась фигура. Квиррелл.

Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на меня. Его глаза — нет, его глаза — те, что за маской — пронзали насквозь. Холодный огонь, смешанный с интересом. Он видел тролля. Он знал, что тролль мёртв, а не оглушён. Он медленно обвёл взглядом разбитый туалет, затем посмотрел на меня — долго, изучающе. Кивнул — чуть заметно, только для меня. И ушёл. Не сказав ни слова.

Через минуту прибежала Макгонагалл. Она увидела тролля, меня, Гермиону и замерла.

— Объясните, Поттер! Что здесь произошло?

— Я услышал крики, профессор, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Я побежал сюда, увидел тролля и оглушил его. Заклинанием.

Макгонагалл нахмурилась. Она осмотрела тролля, но не заметила следов смерти. Учителя не ждали Аваду от первокурсника. Она вздохнула.

— Вы могли погибнуть. Несколько лет с Гриффиндора… впрочем, вы спасли жизнь мисс Грейнджер. Я не могу наказывать за храбрость. Пять баллов Гриффиндору. Теперь — оба в гостиную.

Мы ушли. Гермиона молчала всю дорогу. У входа в гостиную она посмотрела на меня.

— Спасибо, Гарольд, — сказала она тихо.

— Не стоит, — ответил я и пошёл в спальню.

Ночь. Спальня Гриффиндора.

Я лежал на кровати и ждал. Он не появлялся два месяца. Я не знал, придёт ли сегодня. Но холодок на затылке, который исчез в конце августа, вернулся за ужином. Он был здесь. В замке. Наблюдал.

Полночь. Тень сгустилась у окна.

Квиррелл появился беззвучно. На этот раз он не стал стоять в ногах — он сел на край кровати Невилла (который спал и не проснулся), сложил руки на коленях и посмотрел на меня. Его лицо было непроницаемо.

— Здравствуй, Гарри, — произнёс он тихо. — Я не был два месяца. Ты скучал?

— Нет, — сказал я честно.

Он усмехнулся — холодно, одними уголками губ.

— Я наблюдал. Ты играешь в квиддич. Ты занимаешься с Флитвиком. Ты стал аккуратнее, холоднее, спокойнее. Люди тебя боятся. Это хорошо.

— Я знаю, — ответил я.

Он помолчал. Затем его голос стал ещё тише:

— Тролль. Я видел. Ты использовал Аваду. Невербально. И так чисто, что девчонка приняла это за оглушение.

— Да, — сказал я. — Он мешал. Я убрал его.

— Ты убил впервые, Гарри, — произнёс Лорд, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на удовлетворение. — Не в бою, не в ярости. Холодно, расчётливо, без колебаний. Как и должно быть. Как я учил тебя.

— Он был троллем, — возразил я. — Не человеком.

— Неважно. Убийство есть убийство. Ты переступил черту, и ты не дрогнул. Это дорогого стоит.

Я помолчал. Затем медленно, не отводя взгляда, я рассмеялся. Тихо, холодно, без тепла. Этот смех был похож на его — на смех Тёмного Лорда. Лёд и пустота.

— Ты рад, Том? — спросил я. — Ты хотел, чтобы я стал убийцей?

Лорд смотрел на меня несколько секунд.

— Я хотел, чтобы ты стал сильным, — ответил он. — Сила не знает жалости. Ты понял это раньше, чем я ожидал.

— Тогда зачем ты приходил два месяца назад? — спросил я. — Ты проверял меня?

— Я наблюдал. Ты не нуждался во мне. Ты рос сам. Это лучшее, что могло случиться.

Он встал, поправил мантию Квиррелла и посмотрел на меня сверху вниз.

— Сегодня ты убил. Не человек, но суть та же. Запомни это чувство — отсутствие чувств. Это и есть настоящая свобода. А теперь — спи. Завтра будет новый день.

Он растворился в дыму. Я остался один.

Я закрыл глаза. Убийство. Я не чувствовал ничего. Ни раскаяния, ни страха, ни даже удовлетворения. Только холод. Так и должно быть.

Кабинет Квиррелла. Ночь. Размышления Тёмного Лорда.

Я вернулся в кабинет, опустился в кресло и позволил телу Квиррелла расслабиться. Оно ныло от усталости — два месяца слежки, два месяца скрытого присутствия в Хогвартсе, два месяца наблюдения за мальчиком.

Гарри Поттер. Я назвал его Гарри. Я не называл никого по имени с тех пор, как покинул Хогвартс. Но этот мальчик… он стал другим. Не таким, как я ожидал. Он стал лучше.

Я думал, он будет сопротивляться. Я думал, во мне проснётся свет, совесть, глупая мальчишеская жажда геройства. Ничего. Он холоден. Он расчётлив. Он использует людей как инструменты — и не испытывает вины. Он умеет ждать, скрывать, притворяться. Он обвёл Дамблдора вокруг пальца, и старый дурак до сих пор верит, что мальчик — просто талантливый гриффиндорец.

А сегодня… сегодня он убил. Невербальная Авада, чистая, точная, без лишней магии. Никто не заметил. Даже Макгонагалл, которая осматривала тело, не поняла, что тролль мёртв, а не оглушён. Это уровень мастера. Это уровень, которого я достиг в пятнадцать лет. А ему — одиннадцать.

И его смех. Этот смех — ледяной, пустой, безжалостный — он был точной копией моего. Я услышал его и на секунду забыл, кто из нас кто. Он становится мной. Или я становлюсь им? Нет. Он — моё творение. Моё зеркало. Моё отражение.

Но отражение может быть опасным. Если оно станет самостоятельным… я не позволю. Он будет служить мне. Или я уничтожу его. Пока — он полезен. Он силён. Он талантлив. Он убивает без колебаний. И он называет меня Томом — и в этом имени, произнесённом его холодным голосом, я слышу не унижение, а признание. Он видит во мне человека. Это странно. Это раздражает. Но это… интересно.

Я встал, подошёл к окну. Замок спал. Чёрное озеро блестело в лунном свете.

— Расти, Гарри, — прошептал я в пустоту. — Расти и становись сильнее. А когда придёт время — я заберу то, что принадлежит мне. Твою силу. Твою верность. Или твою жизнь.

В камине погас огонь. Я растворился в темноте.

Декабрь принёс снег. Хогвартс утонул в белом покрывале, башни покрылись ледяными узорами, Чёрное озеро замёрзло, и на нём теперь катались на коньках старшекурсники. Я не катался. Я тренировался. Квиддич отнимал время, но я не жаловался — победы приносили очки и отвлекали внимание. К Рождеству Гриффиндор лидировал в турнирной таблице, и в каждом моём спасении снитча была холодная, выверенная точность. Вуд называл меня лучшим ловцом столетия. Я кивал и уходил в раздевалку, не задерживаясь для поздравлений. Мои успехи на поле стали легендой среди студентов — ходили слухи, что я вижу снитч за тридцать футов и двигаюсь быстрее ветра. Я не опровергал и не подтверждал. Пусть говорят. Чем больше они говорят о квиддиче, тем меньше замечают остальное.

Флитвик тоже был доволен. К концу семестра я мог выполнять невербальные заклинания четвёртого курса и даже освоил несколько простых чар, которые не входили в программу. «У вас редкий дар, мистер Поттер, — пищал он, потирая руки, когда я превратил чайник в черепаху без единого звука. — Я не видел такого с тех пор, как… ну, не важно. Продолжайте в том же духе». Я не отвечал. Я просто брал новые книги в библиотеке и учился дальше. Наши занятия проходили дважды в неделю, и Флитвик иногда задерживался допоздна, показывая мне дуэльные техники. Я впитывал их, как губка, но никогда не показывал свой истинный уровень. Достаточно хорош, чтобы его хвалили. Недостаточно хорош, чтобы он заподозрил неладное.

На Рождество замок опустел. Большинство студентов разъехались по домам. Я остался — мне некуда было ехать. Дурсли не ждали меня, а Хогвартс стал моим домом. Двадцать пятого декабря я проснулся поздно, спустился в гостиную и увидел небольшую стопку подарков у камина. От Хагрида — самодельная флейта, вырезанная из ветки, с грубыми, но аккуратными дырочками. От Флитвика — книга о продвинутых чарах, с пожелтевшими страницами и пометками на полях. От Вуда — значок с эмблемой Гриффиндора и записка: «Ты лучший, Поттер. В следующем году выиграем кубок». От Гермионы — коробка шоколадных лягушек и короткое «Спасибо за Хэллоуин. С Рождеством». Я открыл всё без интереса. Флейту положил на тумбочку, книгу засунул в сумку, шоколад отдал Невиллу (он всё ещё побаивался меня, но сладости принял). Значок я бросил в ящик.

И тогда я заметил странный свёрток в самом углу, прикрытый веткой ёлки. Обёрнут в простую пергаментную бумагу, без подписи, без ленты. Я развернул его. Внутри лежала мантия — серебристо-серая, струящаяся, невесомая. На вид — обычная ткань, но когда я коснулся её, я почувствовал древнюю магию. Она пульсировала, как живое сердце, отзываясь на моё прикосновение холодным, знакомым теплом. Мантия-невидимка. Я сразу понял — это не обычная мантия-невидимка, каких полно в магазинах. Такие работают несколько лет, потом выцветают. Эта была старше, сильнее. Настоящая. Та, о которой ходят легенды.

Из складок выпала записка, сложенная вчетверо. Тонкий изящный почерк, синие чернила:

«Твой отец оставил это мне перед смертью. Теперь пришло время вернуть тебе. Зайди ко мне в кабинет завтра после завтрака. Я буду ждать. С Рождеством. А. Д.»

Я сжал мантию в руках. Дамблдор. Он ждал меня завтра. Не сегодня — завтра. У него был план. У него всегда был план.

Ночь. Спальня Гриффиндора.

Я сидел на кровати, накрывшись мантией, и смотрел в темноту. Ткань окутывала меня, как вторая кожа, и я чувствовал, как мир вокруг меняется — звуки приглушались, тепло уходило. Я был невидим. Настоящая невидимость, не та, что я создавал силой мысли. Древняя магия, которую не замечают даже самые сильные маги. Я провёл рукой по ткани — она струилась между пальцами.

Моя аура была холодна, как всегда, но внутри меня шевелилось что-то — не страх, нет. Ожидание. Дамблдор хотел поговорить. Это могло быть опасно. Мне нужен был совет.

Я сосредоточился и потянулся к тому холодному следу, который всегда был на грани моего сознания. Мы не разговаривали ночью с октября. Только изредка на уроках Квиррелл бросал на меня взгляд, и в голове раздавалось одно-два слова: «Осторожнее», «Не суйся», «Хорошо».

Лорд был занят своими делами — я чувствовал его присутствие, но он не вторгался. Однако сейчас я позвал его. Не голосом — волей.

Тень сгустилась у окна. Квиррелл — нет, Лорд — возник из пустоты, бесшумный, как призрак. Он сел в кресло, которое я заранее поставил у своей кровати, и сложил руки на коленях. Его лицо было непроницаемо, глаза — холодны.

— Ты звал, Гарри, — сказал он тихо. — Я не привык, чтобы меня вызывали.

— Привыкай, Том, — ответил я. — У меня мантия-невидимка. Дамблдор прислал её. Настоящую. Вместе с запиской. Он хочет, чтобы я пришёл к нему завтра после завтрака.

Лорд не дрогнул. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметил, как его пальцы на секунду сжались.

— Покажи мантию.

Я протянул её. Он взял её кончиками пальцев, поднёс к глазам, провёл по ткани, изучил на свет. Его аура на мгновение стала плотнее — он проверял магию.

— Да. Это она. Мантия Игнотуса Певерелла. Третья из Даров Смерти. Твой отец, как идиот, хвастался ею в молодости, и Дамблдор одолжил её для изучения. Теперь возвращает. Что в записке?

Я показал записку. Он прочитал, усмехнулся — холодно, без эмоций.

— «После завтрака». Не сегодня, не вечером. Он хочет, чтобы ты выспался и был в хорошем расположении духа. Или чтобы ты успел накрутить себя. Или чтобы он сам подготовился. Дамблдор не делает ничего случайно.

— Я знаю. Поэтому я позвал тебя. Стоит идти?

Лорд молчал несколько секунд, глядя на пляшущие тени от камина.

— Идти стоит. Отказаться — значит вызвать подозрение. Он уже знает, что ты получил мантию. Он будет ждать. Если ты не придёшь, он придёт сам — в спальню, под благовидным предлогом. Так что лучше прими его приглашение.

— А если он попытается читать мои мысли?

— Он попытается. Обязательно. Но ты знаешь, что делать. Окклюменция на полную мощность. Пустота. Если он спросит о Квиррелле — не лги прямо. Уходи от ответа. «Я мало с ним общался», «Он кажется нервным», — такие фразы не ложь, но и не правда. Дамблдор не сможет зацепиться.

— А если он спросит, почему я не ищу друзей?

— Скажи, что тебе нравится быть одному. Это правда. Он не сможет уличить тебя во лжи.

Я кивнул.

— И ещё, Гарри, — Лорд наклонился чуть вперёд, и его голос стал ещё холоднее. — Не смотри на него с вызовом. И не сужай глаза. Я знаю, этот жест стал твоей привычкой, но Дамблдор заметит его сразу. Он увидит в тебе хищника. А хищников он либо приручает, либо уничтожает.

— Я справлюсь.

— Знаю. Ты мой ученик. Моё отражение. Ты не можешь не справиться.

Он встал, поправил мантию Квиррелла и посмотрел на меня сверху вниз.

— Запомни главное: он не твой враг. Сейчас. Он хочет тебя использовать. Ты можешь позволить ему думать, что он преуспевает. Но не дай ему нити, за которые он мог бы потянуть.

Он растворился в дыму. Я остался один.

Утро. Рождество. Кабинет директора.

Я поднялся по движущейся лестнице к кабинету Дамблдора. Солнечный свет падал сквозь высокие окна, отражаясь от снега за ними. Лестница медленно поворачивалась, и я успел рассмотреть каждого из спящих портретов на стенах. Гаргулья. Пароль: «Лимонные дольки». Дверь открылась с тихим скрипом.

Кабинет был огромным — круглым, с высокими окнами, выходящими на замёрзшее озеро и заснеженные горы. На стенах висели портреты бывших директоров, они шептались, когда я вошёл, но замолкали, встретив мой взгляд. На бесчисленных столах и тумбочках лежали серебряные безделушки, дымящиеся кубки, стопки древних книг и сверкающие приборы, назначения которых я не знал. За главным столом, заваленным пергаментами, сидел Дамблдор. Его голубые глаза за очками-полумесяцем смотрели на меня с мягким, почти отеческим теплом. На нём была мантия с вышитыми серебряными звёздами, длинная седая борода струилась по груди. Он улыбнулся.

— Садись, Гарри, — сказал он, указывая на стул прямо перед столом.

Я сел. Держал спину прямо, плечи расправленными, лицо — нейтральным. Ни холода, ни тепла. Ни эмоций.

— Гарольд, — поправил я тихо, но твёрдо. — Я предпочитаю Гарольд. Гарри — для близких. А мы пока не близки.

Дамблдор моргнул. Его улыбка чуть дрогнула, поползла вниз, но тут же вернулась, став чуть более натянутой.

— Конечно, Гарольд. Извини. Я позволил себе фамильярность. Ты совершенно прав.

Я смотрел на него ровно. Не сужал глаза. Не показывал ничего. Моя окклюменция работала на полную мощность — за моими глазами была только пустота. Чистая, стерильная пустота.

— Ты, наверное, удивлён, что я позвал тебя в такой день, — продолжил он, складывая длинные пальцы домиком. — Рождество — время семьи и близких. Но у тебя, как я понимаю, нет здесь никого, кто мог бы заменить семью. Поэтому я хотел поговорить с тобой наедине. О твоём отце. О твоём будущем. И о том, что я вижу в тебе.

— Я слушаю, директор, — сказал я.

Он откинулся в кресле, и оно тихо скрипнуло.

— Эта мантия, которую ты получил сегодня, принадлежала твоему отцу. Джеймс был моим учеником, и я очень любил его. Он был безрассудным, весёлым, иногда слишком самоуверенным — Хогвартс до сих пор хранит следы его проделок, — но его сердце было на месте. Он всегда приходил на помощь друзьям, даже если это грозило ему исключением. Он одолжил мне мантию незадолго до своей гибели — мы изучали её свойства, — и я не успел вернуть её. Теперь я возвращаю её тебе. Ты имеешь право знать, откуда она. Это семейная реликвия, Гарольд. Передаваемая от отца к сыну.

— Спасибо, — сказал я. — Я ценю это.

Дамблдор кивнул, но не отвел взгляда.

— Ты не похож на Джеймса, — продолжил он, и его голос стал чуть тише, доверительнее. — Ты тише. Спокойнее. Иногда мне кажется, что я вижу перед собой не мальчика, который только начал учиться магии, а взрослого человека, который многое пережил и многое понял. Это нормально — расти быстрее после травм. Но я хочу спросить тебя, Гарольд: ты счастлив здесь?

— Да, профессор, — ответил я ровно.

— У тебя есть друзья? — спросил он, и его голос стал осторожным, почти ласковым.

— Мне достаточно одиночества, — сказал я. — Я привык к нему. Оно не тяготит меня.

Дамблдор покачал головой, и его длинная борода колыхнулась.

— Одиночество — опасный спутник, Гарольд. Оно может привести туда, откуда нет возврата. Я говорю это не потому, что хочу тебя напугать или заставить силой искать друзей. Я говорю это, потому что вижу в тебе свет. Очень яркий свет. Потенциал, который может осветить целый мир. Но иногда, когда ты смотришь на кого-то, мне кажется, что я вижу тень. Ледяную тень, которая крадётся за тобой. И эта тень растёт.

Я не дрогнул. Ни мускулом.

— Каждый носит в себе тени, директор, — сказал я. — Даже вы.

Он улыбнулся — мягко, грустно, с оттенком горечи.

— Да. Даже я. Но я научился с ними договариваться. Я не убивал их — это невозможно. Я заключал с ними сделки, отводил им место, где они не мешают жить другим. Ты должен научиться тому же. Иначе тени поглотят тебя, и ты станешь тем, кем не хотел бы быть.

Он замолчал на секунду, затем продолжил:

— Ты знаешь, что в школе есть человек, который желает тебе зла?

— Профессор Квиррелл? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

Дамблдор поднял бровь — единственное движение, выдавшее его удивление.

— Ты наблюдателен, Гарольд. Очень наблюдателен. Да, он. Но не он один. Есть кое-кто поопаснее. Тот, кто когда-то носил имя Том Реддл. Его называют Волан-де-Мортом. Я вижу, ты не вздрогнул при этом имени. Это смело. Или безрассудно. Он убил твоих родителей. Он хотел убить тебя. И теперь он вернулся — не в полную силу, но вернулся. И он здесь, в Хогвартсе, рядом с тобой.

— Я знаю, — сказал я.

— Знаешь? — Дамблдор чуть подался вперёд, его глаза сузились. Я видел, как он пытается найти в моём лице признаки лжи. Пустота.

— Я догадываюсь, — поправил я себя. — Учителя не заикаются просто так, без причины. А профессор Квиррелл слишком нервный для настоящего профессора. И он слишком часто смотрит на меня. Не так, как смотрят на знаменитость. Так, как смотрят на цель.

Дамблдор смотрел на меня долгим взглядом. Я выдержал его. Никакой легилименции — только взгляд.

— Ты очень проницателен, Гарольд, — наконец сказал он. — Это ценное качество. Но оно может быть опасным. Ты когда-нибудь говорил с Квирреллом наедине?

— Нет, профессор. — Это была не ложь. Мы говорили в моей голове, а не наяву.

— Если он когда-нибудь подойдёт к тебе, не слушай его. Не верь ни одному его слову. Приходи ко мне. Немедленно. Обещаешь?

Я выдержал паузу ровно в две секунды. Этого достаточно, чтобы показать размышление, но не колебание.

— Обещаю, — сказал я.

Дамблдор улыбнулся — тепло, как любящий дедушка.

— Спасибо, Гарольд. Ты не представляешь, как много это для меня значит. Ты — надежда, Гарольд. Не только для магического мира, но и для меня лично. Я видел, как Том Реддл шёл по пути тьмы. Я не хочу, чтобы ты повторил его ошибки. У тебя есть выбор, которого не было у него. У тебя есть любовь матери, жертва, которая до сих пор защищает тебя. У тебя есть я. И если ты позволишь, я помогу тебе стать великим волшебником. Не тёмным — великим. Есть разница.

— Спасибо, профессор, — сказал я, не меняя выражения лица.

Дамблдор встал из-за стола, подошёл к окну. Снег падал за стеклом, крупный, медленный.

— Ты свободен, Гарольд, — сказал он, не оборачиваясь. — Но запомни: моя дверь всегда открыта для тебя. Всегда.

Я встал, повернулся и пошёл к двери. На пороге я почувствовал его взгляд — тяжёлый, изучающий, как рентген. Я не обернулся. Вышел в коридор, и дверь закрылась за мной с тихим щелчком.

Ночь. Спальня Гриффиндора.

Он пришёл через час после полуночи. Я ждал его, сидя в кресле, накрытый мантией-невидимкой — не потому, что прятался, а потому, что мне нравилось её ощущение.

— Сними, — сказал Лорд, появляясь из дыма. — Я вижу тебя. Эта мантия не скрывает от меня. Древняя магия, но моя магия древнее.

Я снял мантию, сложил её аккуратно на колени.

— Говори, — сказал Том, садясь на край кровати Невилла. Тот спал и даже не вздохнул.

— Дамблдор знает о тебе больше, чем я думал, — начал я. — Он сказал, что Квиррелл желает мне зла. И что за ним стоит Том Реддл, которого называют Волан-де-Мортом. Он не называл тебя Томом — он сказал «Тот, кого называют». Но я понял. Он спрашивал, говорил ли я с Квирреллом наедине. Я сказал, что нет.

Лорд кивнул.

— Это разумно. Что ещё?

— Он пытался читать мои мысли. Я чувствовал его прикосновение — осторожное, почти невесомое. Но он увидел только пустоту. Он не подал виду, но я заметил, как он напрягся.

— Естественно, — Лорд усмехнулся одними уголками губ. — Дамблдор привык читать людей как открытые книги. Встретить стену для него — как удариться лбом о камень. Он будет искать другие подходы.

— Он сказал, что видит во мне свет, — продолжил я. — А потом — что иногда видит ледяную тень. Он не называл меня злым, но предупредил, чтобы я остерегался одиночества. Сказал, что одиночество приводит туда, откуда нет возврата.

Лорд усмехнулся громче, холоднее.

— Он манипулирует. Хочет привязать тебя к себе, сделать послушным, заставить чувствовать себя обязанным. «Свет» — это его кодовое слово для тех, кто слушается. «Тень» — для тех, кто мыслит сам. Он боится, что ты станешь самостоятельным. Он боится, что ты станешь мной.

— Я и так самостоятелен, — сказал я. — И я становлюсь тобой.

Лорд посмотрел на меня внимательно.

— Ты говоришь это без гордости. Без страха. Просто констатируешь факт.

— Потому что это факт, — ответил я. — Ты создал меня. Я твоё отражение. Но отражение может быть опаснее оригинала, если оно научится двигаться само.

Лорд замолчал. Его глаза — холодные, пустые — смотрели на меня с выражением, которое я не мог прочитать.

— Дамблдор сказал ещё что-нибудь?

— Он сказал, что я — надежда. Что он не хочет, чтобы я повторил ошибки Тома Реддла. Что у меня есть выбор, которого не было у тебя. Любовь матери, его поддержка. Он предложил помочь мне стать великим волшебником. Не тёмным — великим.

— И ты, конечно, согласился?

— Я сказал «спасибо». Ни «да», ни «нет». Пусть думает, что я размышляю.

Лорд медленно кивнул.

— Ты умён, Гарри. Умнее, чем я был в твоём возрасте. В твоём возрасте я доверял только себе. Ты доверяешь мне. Это либо признак мудрости, либо огромной глупости.

— Я не доверяю тебе, Том, — сказал я спокойно. — Я использую тебя. Как ты используешь меня. Мы равны в этом.

Тишина. Невилл всхрапнул. Камин тихо потрескивал.

— Ты прав, — наконец произнёс Лорд. — Мы используем друг друга. И пока это приносит выгоду обоим, союз будет крепок. Но если один из нас перестанет быть полезным…

— Ты убьёшь меня, — закончил я. — Я знаю. Я поступлю так же.

Лорд посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах не было гнева — только холодная оценка.

— Ты изменился, Гарри. За эти месяцы ты стал другим. Ты больше не мальчик, который боялся Дамблдора. Ты не боишься никого.

— Я никогда не боялся, — сказал я. — Я просто притворялся. Ты учил меня, что маска — лучшее оружие.

— Да. Я учил. Но ты превзошёл моего учителя.

Я не ответил. Я медленно, не отводя взгляда, рассмеялся — тихо, беззвучно, ледяным смехом, который был точной копией его смеха. Мои глаза сузились, губы изогнулись в усмешке, и в этом жесте не было ничего человеческого. Только холод. Только тьма.

Лорд смотрел на меня. Его лицо не изменилось, но его аура — я чувствовал её — на секунду стала плотнее.

— Ты смеёшься, как я, — сказал он тихо.

— Я и есть ты, — ответил я. — Только моложе. И с очками.

Он не ответил. Он растворился в дыму, исчезнув быстрее, чем я успел моргнуть.

Я снял звукоизолирующие чары и лёг на подушку.

Кабинет Квиррелла. Ночь. Размышления Тёмного Лорда.

Я сидел в кресле, глядя на потухший камин. Тело Квиррелла ныло от усталости, но я не замечал боли.

Он рассмеялся. Так же, как я. В точности. Тот же холод, та же пустота, то же отсутствие всякой теплоты. Я слышал этот смех от своих Пожирателей Смерти, когда они подражали мне из страха или угодничества. Но он не боялся. Он не угодничал. Он смеялся потому, что стал мной. Потому что другой смех для него просто не существовал.

Это было… странно. За многие десятилетия я создал множество учеников, последователей, рабов. Я вкладывал в них свои знания, свои идеи, свою волю. Но никто — никто — никогда не достигал такого сходства. Ни Беллатриса, которая готова целовать землю, по которой я ступаю. Ни Снейп, который служит из страха и чувства вины. Ни самый преданный из моих Пожирателей. А этот мальчик, которому ещё нет двенадцати, копирует меня как зеркало. Он не подражает — он живёт так. Каждое движение, каждый взгляд, каждый холодный смех — всё это исходит изнутри. Он не играет роль. Он просто есть.

Но он назвал меня Томом. И я позволил. Я не знаю, почему. Возможно, потому, что в его голосе это имя звучало не как оскорбление, не как попытка унизить, не как фамильярность. А как признание. Как будто он видел во мне человека — не монстра, не бога, не Тёмного Лорда. Человека. Это раздражало. Это интриговало. Это было опасно.

Он сказал: «Я не доверяю тебе. Я использую тебя». И он прав. Мы используем друг друга. Он знает это. Я знаю это. И эта честность между нами стоит больше, чем ложная преданность всех моих Пожирателей вместе взятых.

Дамблдор теперь знает, что мальчик непроницаем. Он будет наблюдать. Он будет искать слабости, трещины, лазейки. Если он найдёт связь между мной и Гарри — всему конец. Но он не найдёт. Гарри силён. Гарри холоден. Гарри — моё лучшее творение.

И поэтому он станет моей главной угрозой. Если однажды он решит, что я ему не нужен, что он перерос меня, что он может обойтись без меня… он попытается уничтожить меня. И он сможет. Я видел его глаза сегодня — в них не было ни страха, ни уважения, ни благодарности. В них был расчёт. Холодный, безжалостный расчёт хищника, который оценивает другого хищника. Он смотрел на меня так же, как я смотрел на Дамблдора в молодости. Как равный на равного.

Я встал, подошёл к окну. Снег падал на чёрное озеро, медленно, беззвучно. Где-то там, в башне Гриффиндора, спал мальчик, который смеялся моим смехом. Который называл меня Томом. Который не боялся меня.

— Расти, Гарри, — прошептал я в пустоту. — Расти и становись сильнее. А когда придёт время — я заберу то, что принадлежит мне. Твою силу. Твою верность. Или твою жизнь.

Но внутри, в самой глубине, где не было места даже для крестражей, зашевелилось что-то похожее на гордость. Я подавил это чувство. Эмоции — слабость. Я не слаб.

Я растворился в дыму и исчез в ночи, оставив кабинет пустым и тёмным. Только луна светила сквозь заснеженное окно, и её холодный свет падал на кресло, где только что сидел Тёмный Лорд, размышляя о мальчике, который стал его отражением.

Январь принёс в Хогвартс новые снегопады и новую тоску. Замок утопал в белом безмолвии, и даже движущиеся лестницы, казалось, замерли в ожидании весны. Я не ждал. Мне было всё равно на смену сезонов. Моя жизнь текла по расписанию: уроки, библиотека, тренировки, редкие ночные разговоры с Томом. Он приходил нечасто — раз в неделю, иногда реже. Мы обсуждали мои успехи, планы, поведение Дамблдора. Холодно. Скупо. Без лишних слов.

В середине января я нашёл то, чего не искал. Случайность? Возможно. Но Том учил меня, что случайностей не бывает.

Я шёл по коридору на седьмом этаже после вечерних занятий с Флитвиком — профессор отпустил меня поздно, задержавшись на объяснении сложного заклинания, — и свернул не туда. Портрет на стене, который обычно показывал короткий путь к башне Гриффиндора, молчал. Его обитатель спал, уткнувшись носом в раму. Я не стал его будить — пошёл другим путём. И забрёл в левое крыло, где никогда раньше не был.

Коридор был тёмным, пыльным, с высокими окнами, в которые луна бросала бледный свет. Факелы не горели. В конце коридора я заметил дверь — невысокую, деревянную, без ручки. Я толкнул её, и она открылась со скрипом, какого не слышали, наверное, столетия.

Внутри оказалась пустая комната. Ни столов, ни стульев, ни картин. Только высокое зеркало в золотой раме стояло у противоположной стены, достигая самого потолка. Я подошёл ближе.

Зеркало было старым. Его стекло мерцало тусклым серебром, а по краям вились выгравированные руны, которых я не понимал. Но когда я встал перед ним, мир вокруг исчез.

В зеркале стоял я. Но не тот, кого я видел каждое утро. Этот Гарольд Поттер был другим.

Он был старше — лет на пять, на десять. Он стоял прямо, с королевской осанкой, и его глаза — мои глаза — горели холодным, всемогущим огнём. На нём была не школьная мантия, а длинный чёрный плащ, расшитый серебряными рунами. В правой руке он держал палочку — но не ту, которую я получил у Олливандера. Эта была старше, мощнее, чёрная, с костяной рукоятью. А в левой руке он сжимал что-то, напоминающее скипетр, увенчанный огромным рубином.

Вокруг него — не позади, а именно вокруг, как аура — клубилась тьма. Не та тёмная магия, которую используют Пожиратели Смерти. Не та тьма, что исходила от Тома. Это была другая тьма — моя. Холодная, бесконечная, как космос. Она слушалась меня. Она была мной.

Я смотрел на своё отражение, и отражение смотрело на меня. Его губы чуть изогнулись — не улыбка, а усмешка власти. Мои глаза в зеркале сузились, и я невольно повторил этот жест.

Я понял. Зеркало показывало не будущее. Оно показывало желание. Самое сокровенное, самое глубинное желание моей души. Я хотел быть всемогущим. Я хотел власти без границ, силы без пределов, контроля над всем и всеми. Я хотел, чтобы никто — ни Дамблдор, ни Том, ни кто-либо ещё — не мог мне указывать.

Я стоял перед зеркалом долго. Минуты, часы — я не знаю. Время потеряло смысл. Отражение манило, обещало, шептало что-то, чего я не мог разобрать, но чувствовал каждой клеткой. Я уже сделал шаг вперёд, чтобы коснуться стекла, когда услышал шаги.

— Красивое зрелище, не правда ли?

Я резко обернулся. Дамблдор стоял в дверях, сложив руки за спиной. Его голубые глаза блестели в полумраке, лицо было серьёзным, без обычной мягкой улыбки. На нём была тёмно-синяя мантия с золотыми звёздами — он явно шёл из кабинета, но я не слышал его приближения. Или он скрывал свои шаги. Я не знал.

— Профессор, — сказал я ровно, не отступая от зеркала.

Дамблдор подошёл ближе, остановился в трёх шагах.

— Ты нашёл Зеркало Еиналеж, — произнёс он. — Оно показывает самое сокровенное желание твоего сердца. Никогда не возвращайся к нему, Гарольд. Оно сводит с ума тех, кто смотрит слишком долго. Многие потеряли себя, пытаясь дотянуться до того, что видели в этом стекле.

— Я понимаю, — ответил я. И это было правдой. Я понимал опасность. Но я также понимал, что зеркало не лжёт. Моё желание было истинным. И я собирался достичь его — не с помощью магии зеркала, а своими силами.

Дамблдор посмотрел на меня долгим взглядом. Я выдержал его.

— Что ты видишь? — спросил он наконец.

Я не колебался. Ложь должна быть простой.

— Свою семью, — сказал я. — Родителей. Они стоят рядом со мной и улыбаются. Я никогда не видел их живыми, кроме как на старых фотографиях. Зеркало показывает мне то, чего у меня никогда не было.

Дамблдор вздохнул. Его лицо смягчилось, и в глазах появилась знакомая печаль.

— Ты не одинок, Гарольд, — сказал он. — Ты должен помнить об этом. Даже когда кажется, что весь мир отвернулся от тебя, есть те, кто рядом. Я, например. Хагрид. Твои учителя.

— Я знаю, профессор, — сказал я, хотя внутри меня было пусто.

Он ещё раз посмотрел на зеркало, затем на меня.

— Пора возвращаться в башню, — сказал он. — Завтра уроки. Я провожу тебя.

— Не нужно, — ответил я. — Я запомнил дорогу.

Он кивнул. Не стал настаивать. Я вышел из комнаты и пошёл по коридору, чувствуя его взгляд на своей спине.

Я не возвращался к зеркалу. Я знал, что увиденное останется со мной навсегда, и мне не нужны были новые встречи, чтобы укрепиться в своём желании. Всемогущество. Власть. Контроль. Всё это станет моим. Не сегодня, не завтра. Но однажды.

Ночью я позвал Тома. Он пришёл не сразу — прошло почти два часа после полуночи. Я ждал. Я знал, что он придёт.

— Зеркало Еиналеж, — сказал я без приветствия, когда он материализовался из дыма. — Я нашёл его сегодня.

Лорд сел в кресло. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметил, как его пальцы дрогнули.

— И что ты увидел, Гарри? — спросил он тихо.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Себя. Всемогущего. С палочкой древнее твоей. С короной власти. С тьмой, которая слушается меня.

Лорд молчал несколько секунд.

— Ты солгал Дамблдору, — сказал он. — Сказал, что видишь семью.

— Да. Он поверил.

— Конечно, поверил. Он хочет верить, что ты ещё ребёнок, который тоскует по родителям. Это его слабость.

Мы помолчали.

— Что ты думаешь об этом желании? — спросил я. — О желании всемогущества?

Лорд усмехнулся — холодно, удовлетворённо.

— Я думаю, что ты действительно мой ученик, Гарри. Не каждый мечтает о власти. Большинство мечтает о безопасности, о любви, о покое. Ты мечтаешь о том, что даёт силу. Это правильно. Это путь.

— Дамблдор сказал, что зеркало сводит с ума.

— Для слабых — да. Для тех, кто не может отличить мечту от цели. Ты отличаешь?

— Да, — сказал я. — Зеркало показало мне конечную цель. А дорогу к ней я построю сам.

Лорд кивнул.

— Тогда запомни этот образ. Пусть он ведёт тебя. А теперь — спи. Завтра тренировка с Флитвиком. Покажи ему, что ты можешь, но не всё.

Он растворился в дыму. Я остался один.

Кабинет Квиррелла. Ночь. Размышления Тёмного Лорда.

Зеркало Еиналеж. Я помнил его. В молодости я тоже находил эту комнату, смотрел в это стекло и видел себя — правителем мира, бессмертным, непобедимым. Моё желание не изменилось за десятилетия. Оно стало ближе, но не исчезло.

И вот теперь Гарри увидел то же самое. Всемогущество. Власть. Тьма, которая слушается. Он не увидел ни родителей, ни друзей, ни покоя. Он увидел себя — великого, холодного, одинокого во вселенной. Как я когда-то.

Это пугало. Потому что он не остановится на полпути. Он пойдёт до конца. И если его путь пересечётся с моим… кто победит? Старый Тёмный Лорд или молодой? Я не знал.

Но сейчас я испытывал нечто, похожее на гордость. Он моё отражение. Он моё продолжение. И если я создал того, кто однажды сможет бросить мне вызов… что ж, это будет достойный противник.

Я встал из кресла, подошёл к окну. Звезды мерцали над замком, холодные и бесконечные, как его желание. Как моё.

— Расти, Гарри, — прошептал я. — Расти и стань тем, кем я тебя создал. А когда придёт время — посмотрим, кто из нас истинный Тёмный Лорд.

Снег падал за окном. Я растворился в темноте.

Учебный год подходил к концу. Майское солнце заливало замок, но в подземельях по-прежнему было холодно. Я сдал экзамены лучше всех на курсе — Флитвик сказал, что мои чары достойны четвёртого курса, а Макгонагалл назвала трансфигурацию «безупречной». Снейп не сказал ничего, но поставил высший балл. Я не гордился. Я просто делал свою работу.

Холод внутри меня рос с каждым днём. Я замечал это по тому, как люди отводили взгляды, как замолкали, когда я входил, как ёжились, если я проходил слишком близко. Я не излучал тепло — я впитывал его. Даже мои руки стали всегда прохладными, как у змеи. В зеркале я видел не мальчика — я видел что-то древнее, ледяное, что только притворялось ребёнком.

В одну из ночей, когда луна светила в окна спальни, а Невилл в очередной раз захрапел, я почувствовал знакомый холод. Том пришёл раньше обычного — я ощутил его присутствие на грани сознания ещё за час до того, как он материализовался у окна. Его холод был острым, как бритва, но мой — я знал — был глубже. Бездоннее.

— Гарри, — сказал он без приветствия, садясь в кресло. Его лицо было бледнее обычного, под глазами залегли тени. — Пришло время. Дамблдор покинул замок — его вызвали в Министерство по срочному делу. Философский камень находится на третьем этаже, в запретном коридоре. Его охраняют ловушки. Ты должен достать камень и принести мне.

Я не удивился. Мы говорили о камне несколько раз — о его силе, о том, что он нужен Лорду для восстановления тела. Я знал, что этот момент настанет. Я ждал его.

— Что я получу взамен? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

— Мою благодарность, — ответил он холодно. — И обещание, что я лично заберу тебя от Дурслей этим летом. Ты не вернёшься в тот дом. Никогда.

Этого было достаточно. Я кивнул.

— Я иду. Палочку брать не буду — оставлю здесь, чтобы никто не заподозрил. Ты же знаешь, я умею колдовать без неё. Ещё до Хогвартса, в детстве, я понял, что палочка — всего лишь костыль.

Лорд посмотрел на меня внимательно. Он знал. Он видел, как я делал вещи без палочки — левитировал предметы, зажигал свечи, даже однажды отправил Дудли в полёт. Это было задолго до того, как я встретил его.

— Да, — сказал он тихо. — Твой дар к беспалочковой магии редкостен. Используй его. Дамблдор не должен найти магических следов, указывающих на тебя.

Он не сказал, что будет следить. Но я знал — он будет. Я всегда чувствовал его холодное присутствие, когда он наблюдал. Сейчас я тоже чувствовал.

— Иди, — произнёс он. — Время не ждёт.

Он растворился в дыму, но его аура осталась — он был рядом, невидимый, холодный, как сама тьма.

Я надел мантию-невидимку. Палочку оставил на тумбочке — пусть лежит, будто я сплю. Моим оружием будут руки, разум и магия, которая текла во мне с самого детства.

Я шагнул в коридор.

Люк с гаргульей. Пароль я узнал от Тома: «Ледяное сердце». Дверь открылась беззвучно, и я ступил на каменную лестницу, ведущую вниз. Ступени были влажными, скользкими, пахло сыростью и чем-то сладковатым — возможно, старыми зельями, которые пролились здесь много лет назад.

Первый коридор. Тьма сгустилась, но я видел — мои глаза привыкли к темноте за месяцы ночных бдений. В дальнем конце комнаты лежал пёс. Громадный, трёхголовый, с шерстью, свалявшейся в колтуны. Его дыхание было тяжёлым, как кузнечные мехи. Шеи переплетались, три пары глаз были закрыты, но ноздри трепетали — он чуял меня.

Я замер. Пёс зарычал, поднялся. Все три головы повернулись в мою сторону, шесть глаз открылись и уставились на меня — жёлтые, злые, голодные. Из пастей капала слюна.

Я мог убить его. Одно движение — мысленная Авада, без палочки, без слов — и чудовище рухнуло бы замертво. Моя рука сжалась в кулак, внутри зашевелилась тьма, готовая вырваться. Я чувствовал, как легко это будет — просто пожелать смерти. Но я вспомнил: Дамблдор будет проверять каждую деталь. Смерть пса вызовет подозрения. Убивать нельзя. Не сейчас.

Я подавил желание. Сделал глубокий вдох и сосредоточился. В кармане у меня был пузырёк с сонным зельем — я взял его из запасов Снейпа несколько дней назад, когда помогал ему мыть котлы. Он не благодарил, но и не запретил брать. Я достал пузырёк, откупорил.

Пёс зарычал громче. Одна из голов метнулась вперёд, норовя укусить. Я отступил на шаг и мысленно создал левитирующее поле — без палочки, одной волей. Пузырёк поднялся в воздух, перевернулся, и густая жидкость вылилась прямо в три распахнутые пасти.

Пёс закашлялся, заскрёб лапами по камню. Его глаза закатились. Он закачался, как переспелый колос, и рухнул на пол с глухим стуком, подняв облако пыли.

Живой. Только спящий.

Холодное одобрение коснулось моего сознания. Том ничего не сказал, но я почувствовал — он доволен. Я перешагнул через лапу пса, стараясь не наступить на хвост, и двинулся дальше.

Следующий уровень. Комната утонула в полной темноте — даже луна не заглядывала сюда. Воздух был влажным, тяжёлым, пахло гнилью и сырой землёй. Я сразу понял — это дьявольские силки. Липкие бледные щупальца свисали с потолка, тянулись ко мне, к теплу моего тела. Они шевелились медленно, но неумолимо.

Я помнил их по травологии. Стебель говорила, что они сжимают всё, что движется, ищут тепло, дышат живым. Боятся света и жара. Но у меня не было ни факела, ни палочки, чтобы создать огонь.

Я закрыл глаза. Расслабил мышцы, замедлил дыхание, заставил сердце биться реже. Моя магия потянулась наружу — холодная, как ледяная вода. Я приказал ей стать ещё холоднее, понизить температуру моего тела, убрать всякое тепло.

Холод, который жил во мне, больше не был просто ощущением. Он стал мной. Я вспомнил дни в чулане, когда я замирал, и Дурсли проходили мимо, не замечая меня. Тогда я скрывал своё тело. Теперь я скрывал своё тепло. Я тянул его внутрь, в самую сердцевину, пока моя кожа не стала холоднее камня. Температура упала — я чувствовал это по тому, как воздух вокруг меня стал плотнее, как иней начал выступать на воротнике моей мантии.

Силки коснулись моего плеча — и отдёрнулись, как от раскалённого железа. Они искали тепло, а нашли лёд.

Том почувствовал этот холод. Я знал это. В невидимой форме, паря где-то за моей спиной, он ощутил, как моя аура сжалась и стала плотнее, холоднее его собственной. Его присутствие на миг дрогнуло — ледяная вспышка удивления. Я не видел его лица, но знал: он заметил. Мой холод превосходил его ожидания. Возможно, превосходил его самого. Я был холоднее тьмы.

Я открыл глаза и пошёл вперёд. Щупальца разжимались передо мной, отползали в стороны, пропуская меня, как вода расступается перед камнем. Иней тянулся за мной, оседая на стенах, на полу, на щупальцах. Силки замерзали, теряли подвижность. Я не просто прошёл — я заморозил саму комнату. Моя магия стала льдом.

Я шёл медленно, ровно, не ускоряясь. В конце комнаты я увидел люк в полу и спустился вниз. Холод остался со мной.

Ключи.

Я вошёл в высокую каменную комнату. Под потолком метались десятки крылатых ключей — золотые, серебряные, медные, новые и старые. Они бились о стены, звенели, как стая бешеных птиц, сверкали в свете единственного факела. В дальнем конце комнаты висела тяжёлая деревянная дверь с большим амбарным замком.

Я мог бы поймать ключ, если бы у меня была метла. Но метлы не было. Палочки тоже. Я посмотрел на ключи, прищурился и выбрал самый старый, потрёпанный, с облупившейся позолотой и надломанным крылом. Он летал медленнее других, почти у самой земли, словно уставал.

Я подождал, пока он приблизится. Потом, не двигаясь с места, мысленно схватил его — как учился делать в детстве, когда хотел достать печенье с верхней полки, не вставая со стула. Моя воля обвила ключ, сжала. Он дёрнулся, забился, зазвенел отчаянно, но я держал крепко. Подтянул к себе, протянул руку и взял его. Холодный, лёгкий, с едва заметной пульсацией старой магии.

Я вставил ключ в замок. Повернул. Дверь открылась с протяжным скрипом.

Шахматы.

Следующая комната была огромной — чёрно-белая доска, расчерченная на клетки, и фигуры выше человеческого роста. Белые стояли на дальней стороне, чёрные — на ближней. Я должен был сыграть партию, чтобы пройти. Таковы правила.

Я посмотрел на доску. Я умел играть в шахматы — в тишине спальни я наблюдал за партиями старшекурсников, запоминал ходы, просчитывал варианты. Я мог бы сыграть честно. Но у меня не было времени. Время шло, Дамблдор мог вернуться в любой момент. К тому же я не хотел играть по чужим правилам. Никогда.

Я подошёл к краю доски. Чёрный король, огромная фигура в короне, с пустыми глазницами, смотрел на меня. Белая пешка стояла на соседней клетке, её копьё было нацелено в мою сторону.

— Я не буду играть, — сказал я вслух. Мой голос прозвучал глухо в пустой комнате. — Я сломаю.

Я сосредоточился. Моя магия — холодная, тягучая, знакомая с детства — потекла по рукам, сгустилась в кулаках. Я не произносил заклинаний. Я просто хотел, чтобы фигуры разлетелись. И они разлетелись.

Я шагнул на доску и ударил по чёрному королю. Не палочкой — кулаком, обёрнутым магией. Фигура разлетелась на куски с треском, похожим на гром. Осколки полетели в стороны, звеня. Белые фигуры замерли, не зная, что делать — правила не предусматривали такого игрока.

Я пошёл вперёд, ломая всё, что стояло на пути. Слоны, ладьи, кони, пешки — мои руки крушили их, как сухие ветки. Моя магия пульсировала в каждом ударе, тёмная энергия вырывалась из пальцев, не требуя ни палочки, ни слов. Через минуту я стоял у выхода, а позади меня была груда обломков. Доска треснула посередине.

В моём сознании раздался холодный смех Тома. Ему нравилась моя решительность.

Горшочек с зельями.

Следующая комната пахла серой, уксусом и чем-то сладким. На каменном столе стояли семь пузырьков разного цвета и размера — от крошечного фиолетового до большого зелёного. Рядом лежал свиток с загадкой, написанной мелким почерком Снейпа.

Я прочитал загадку один раз, второй. Усмехнулся. Логика была проста — вперёд, назад, вперёд, назад. Снейп считал всех дураками, но его задачи не выдерживали холодного анализа.

Я взял самый маленький пузырёк — тёмно-синий, с узким горлышком. Выпил одним глотком. Зелье обожгло горло, но я не поморщился. Чёрное пламя передо мной расступилось, открывая проход.

Я шагнул вперёд.

Последняя дверь. Я толкнул её.

Комната была пуста, если не считать высокого зеркала у стены. Зеркало Еиналеж. Я узнал его. Оно мерцало тусклым серебром, руны по краям слабо светились. Я не смотрел в него — я знал, что увижу. Рядом, на полу, на маленькой подставке лежал камень. Философский камень. Он был тусклым, красновато-бурым, как запёкшаяся кровь. Но я чувствовал его — древнюю силу, пульсирующую внутри.

Я подошёл, наклонился и поднял его. Тепло разлилось по пальцам, поднялось по руке к плечу, к сердцу. Камень отозвался на моё прикосновение — он знал меня. Или я знал его.

— Отдай мне, Гарри, — раздался голос позади.

Квиррелл — нет, Том — стоял в дверях. Его лицо было белым, как мел, на лбу выступили капли пота. Глаза горели алым, как угли. Он протянул руку.

Я шагнул к нему и вложил камень в его ладонь.

— Камень твой, Том, — сказал я холодно.

Камень выскользнул из его пальцев. Не упал — выскользнул, как живой, как ртуть, и покатился по полу, звеня.

Том зарычал. Он снова схватил его — камень опять выпал. И снова. И снова. Он не мог удержать его. Его пальцы сжимались вокруг камня, но камень уходил, как вода.

— Почему? — прошипел он, оборачиваясь ко мне. — Что ты сделал?

— Ничего, — ответил я. — Камень не хочет быть у тебя. Он достаётся только тому, кто хочет использовать его, а не владеть им. Ты желаешь его для себя — поэтому он уходит. Я взял его без желания — поэтому он дался мне.

Том смотрел на меня с яростью, которую я никогда не видел. Его аура кипела, факелы в комнате замигали, зашипели.

— Тогда возьми его! — крикнул он. — Возьми и отдай!

Я наклонился, поднял камень. Он лежал в моей руке спокойно, пульсировал в такт моему сердцу. Я снова протянул его Тому. Он потянулся — и камень выпал, ударился об пол и раскололся на три части. Тихий треск прозвучал, как выстрел.

Я замер. Том замер. Осколки лежали на каменном полу, тусклые, мёртвые.

— Нет, — прошептал он. — Нет!

Он ударил кулаком по стене. Штукатурка осыпалась, обнажив древний камень. Я не шелохнулся. Его ярость была холодной, но я не боялся.

— Не может быть, — Том смотрел на осколки. — Я ждал… я планировал… всё зря…

Он повернулся ко мне. В его глазах была пустота — такая же, как в моих.

— Ты не виноват, Гарри, — сказал он тихо, почти спокойно. — Камень сам выбрал свою судьбу. Или таково было желание Фламеля. Или… или он не хотел, чтобы кто-то использовал его с такой жадностью, как моя.

Он растворился в дыму. Исчез. Я остался один среди осколков камня.

Я стоял и смотрел на разбитое чудо. Моя рука не дрожала. Я не чувствовал ничего, кроме холодной пустоты. Камень был мёртв. Том ушёл.

Я повернулся и направился к выходу. По пути я выцарапал на руке несколько царапин, порвал мантию, испачкался в пыли и саже, чтобы выглядеть так, будто я еле выбрался. Потом остановился, подумал и добавил ссадину на лбу — для убедительности.

Выходя из последней комнаты, я столкнулся с Дамблдором. Он бежал по коридору, его мантия развевалась, длинная борода летела за плечами.

— Гарольд! — он опустился передо мной на колено. Его голубые глаза расширились от тревоги. — Ты в порядке? Что случилось?

— Камень… разбился, — сказал я тихо, срывающимся голосом. — Я пытался… но не смог… профессор Квиррелл хотел забрать его… он исчез… я не знаю куда… Я его оглушил, но он пропал…

— Тихо, тихо, — Дамблдор помог мне встать, подхватив под локоть. — Мы поговорим позже. Сначала — больничное крыло. Мадам Помфри осмотрит тебя.

Медпункт. Мадам Помфри наложила простые заклинания, забинтовала царапины, дала успокаивающее зелье и ушла, строго приказав отдыхать. Я лежал на жёсткой койке, глядя в белый потолок. Дамблдор сидел на стуле у кровати.

— Ты проявил невероятную храбрость, Гарольд, — сказал он, и его голос был мягким, почти ласковым. — Но я должен спросить: почему ты пошёл туда один? Почему не позвал учителей?

— Я не думал, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Я услышал, что камень в опасности, что кто-то хочет его украсть, и побежал. Простите, профессор. Я не хотел нарушать правила.

Дамблдор посмотрел на меня долгим взглядом. Я выдержал его. Моя окклюменция работала безупречно — пустота, только пустота.

— Ты поступил безрассудно, но благородно, — сказал он наконец. — Однако я вижу в тебе нечто, что меня тревожит. Ты не боишься. Ты идёшь вперёд, даже когда понимаешь риск. Ты разрушил шахматные фигуры вместо того, чтобы играть. Ты усыпил пса, хотя мог бы пройти мимо иначе. Это качество великих волшебников. И великих тёмных волшебников.

— Вы считаете меня тёмным? — спросил я, чуть приподняв бровь.

— Я считаю, что ты стоишь на распутье, Гарольд, — ответил он. — И от того, в какую сторону ты повернёшь, зависит многое. Не позволяй одиночеству и силе затмить то, что делает тебя человеком. Ты спас камень от того, кто хотел использовать его во зло. Это поступок света. Но способ, которым ты прошёл ловушки… он был необычным. Слишком прямым. Слишком… разрушительным.

— У меня не было времени на игры, профессор, — сказал я ровно. — Квиррелл мог забрать камень в любую секунду.

Он вздохнул.

— Возможно, ты прав. Возможно, я слишком многого жду от мальчика твоего возраста. Отдыхай. Завтра пир. А потом — поезд домой.

— Профессор, — сказал я. — Я не хочу возвращаться к Дурслям.

Дамблдор замер. Его рука замерла на спинке стула.

— Ты должен, — сказал он тихо. — Там ты в безопасности. Защита матери действует. Пока ты можешь называть этот дом своим домом, Волан-де-Морт не сможет коснуться тебя.

— Безопасность ценой одиночества, — сказал я. — Вы учили меня, что одиночество опасно. Но отправляете туда.

Дамблдор не ответил. Он вышел из палаты, и его шаги затихли в коридоре.

Поздно ночью, когда медпункт погрузился во тьму и только луна светила в высокие окна, я почувствовал холод. Том появился у окна, но не сел, не приблизился. Он стоял и смотрел на меня.

— Камень разбит, — сказал я.

— Да.

— Это не моя вина.

— Знаю. Камень не терпит тех, кто хочет его использовать. Я забыл об этом. Моя ошибка. Я слишком хотел его — и он ушёл.

Он замолчал. Затем:

— Ты не струсил. Ты не предал. Ты сделал всё, что мог. Даже больше. Ты прошёл ловушки, не убил пса, сломал шахматы, использовал беспалочковую магию там, где взрослые волшебники пасуют. Ты действовал как настоящий.

— Ты хвалишь меня, Том? — спросил я, и в моём голосе впервые за долгое время появился оттенок чего-то, похожего на насмешку.

— Не привыкай, — ответил он холодно. — Похвала расслабляет. Но я вынужден признать: ты талантлив. Холоден. Решителен. Камень не достался никому — это лучше, чем если бы он достался Дамблдору или кому-то ещё.

Я посмотрел на него. На Тома, который стоял в лунном свете, бледный, как призрак. И вдруг я рассмеялся. Тихо, холодно, безжалостно. Смех, который был точной копией его собственного — но ещё более ледяным. В этом смехе не было ни капли человеческого тепла. Только тьма, только лёд, только бесконечная пустота.

Том удивлённо поднял бровь. Но я заметил — его аура на мгновение сжалась. Он узнал этот смех. И понял, что я превзошёл его.

— Чему ты смеёшься, Гарри?

— Дамблдор только что читал мне лекцию о свете и тьме, — сказал я, не переставая смеяться. — Он называет меня «Гарольд» и просит не терять человеческое лицо. А я сидел и думал: если бы он знал, с кем я говорю ночью, если бы он знал, кто научил меня всему… Он не знает главного. Я стал холоднее тебя, Том. Ты чувствовал это в комнате с силками. Твой холод — острее, но мой — глубже. Ты тьма. А я — лёд, который темнее тьмы.

Том смотрел на меня несколько секунд. Потом его губы дрогнули. И он тоже рассмеялся. Так же — тихо, холодно, без тепла. Но в его смехе впервые прозвучало нечто, похожее на удовлетворение. Как будто он увидел своё творение и понял, что оно превзошло мастера.

Два ледяных смеха в пустой больничной палате. Если бы кто-то услышал, у него кровь застыла бы в жилах. Но никто не слышал. Мы были одни. Две тьмы, два холода, два одиночества.

— Он ищет в тебе свет, — сказал Том, успокаиваясь. — И не видит тьмы, которая растёт с каждым днём. Слепой старик.

— Но ты видишь, — сказал я. — Ты чувствовал мой холод. Твоя аура дрогнула, когда я заморозил силки. Признайся.

— Да, — признал он. — Твой холод… он глубже моего. Сильнее. Чище. Я создавал тьму годами. Ты родился с ней. И ты стал льдом, тогда как я остался огнём. Это… впечатляет.

— Ты боишься меня? — спросил я.

— Нет, — ответил он после паузы. — Но я уважаю тебя. Это опаснее.

Мы замолчали. Тишина была плотной, как лёд.

— Что теперь? — спросил я.

— Теперь — лето, — сказал он. — Дурсли. Но ненадолго. Я заберу тебя от них, Гарри. Я обещал. Как только смогу — ты уйдёшь из этого дома. Навсегда.

— Ты сдержишь слово?

— Тёмный Лорд всегда держит слово. Иначе зачем ему вообще что-то обещать?

Он шагнул к двери.

— Отдыхай. Завтра пир. А потом — поезд. Я провожу тебя.

Он растворился в дыму.

Я лёг на подушку и закрыл глаза. Ледяной смех ещё звенел в ушах. Мой и его. Два холода, которые никогда не согреются. Но мой — сильнее. И он знает это.

Кабинет Квиррелла. Ночь. Размышления Тёмного Лорда.

Я сидел в темноте и смотрел на свои руки. Пустые руки. Камня не было. Месяцы ожидания, риска, планов — всё коту под хвост. Камень разбился. Фламель, старый дурак, умрёт через несколько месяцев, а эликсира больше не будет. Ничего. Я найду другой путь.

Но мальчик… мальчик удивил меня. Нет, не удивил. Он потряс меня.

Я ожидал, что он испугается трёхглавого пса. Он хотел убить его — я чувствовал его желание, его холодную ярость. Но он сдержался. Он подумал о последствиях. Это уровень самоконтроля, которого я не видел даже у взрослых магов.

Шахматы. Я ожидал, что он будет играть, просчитывать ходы — он умён, он справился бы. Вместо этого он просто сломал их. Не игра — уничтожение. Практичность. Эффективность. Мне понравилось. Это был не поступок гриффиндорца — это был поступок победителя.

Дьявольские силки. Я наблюдал, как он замер, как его магия изменилась — стала ледяной, пульсирующей. Я почувствовал этот холод кожей, даже находясь в невидимой форме. Иней выступил на моей собственной мантии. Он не просто понизил температуру — он стал самим холодом. Я, Тёмный Лорд, который не боялся ничего, на секунду ощутил… не страх. Оцепенение. Его холод пробирал глубже моего собственного.

Я создавал тьму десятилетиями. Я питался ненавистью, страхом, болью. Мой холод был острым, как бритва. Но его холод был бездонным. Как космос. Как смерть. Он не учился этому — он родился с этим. Дар, который я культивировал годами, у него от природы. И он превзошёл меня.

Это пугает. Это восхищает. Это делает его не учеником, не союзником, не отражением. Он — нечто иное. Он — тот, кто может стать моим равным. Или моим завоевателем.

И последний момент. Камень. Он отдал его мне без колебаний. Не торговался, не сомневался, не пытался использовать для себя. Он просто вложил его в мою руку. И камень ушёл. Не его вина.

Он солгал Дамблдору так легко, как дышит. Сказал, что не думал, что побежал безрассудно. Старик поверил. Потому что хочет верить. Слабость Дамблдора — его вера в добро. Я когда-то тоже надеялся, что он поверит в меня. Он не поверил. А в этого мальчика — поверил. Ирония судьбы.

И потом — их смех в медпункте. Мы рассмеялись вместе. Два ледяных смеха, но его был холоднее. Я слышал это. Я чувствовал, как мой собственный смех замерзал на губах, когда он продолжал смеяться — тише, глубже, бездоннее. Он смеялся надо мной? Над Дамблдором? Над всем миром? Не знаю. Но я понял: в этой комнате был только один Тёмный Лорд. И это был не я.

Я обещал забрать его от Дурслей. Я сдержу слово. Не потому, что я добрый. А потому, что он заслужил. И потому, что я хочу, чтобы он был рядом. Чтобы я мог следить за ним. Чтобы он не попал под влияние Дамблдора. Он не мой слуга. Он не мой союзник. Он — моё будущее. Моё поражение или моё спасение.

Но сейчас я хочу, чтобы он был в безопасности. Безопасность — это свобода. Свобода — это сила. Сила — это то, что я даю ему. И то, что он уже имеет без меня.

Я встал из кресла и подошёл к окну. Звёзды мерцали над замком. Где-то там, в башне Гриффиндора, спал мальчик, который не испугался ни пса, ни ловушек, ни меня. Который сломал шахматы и усыпил чудовище. Который владеет магией без палочки. Который смеётся холоднее меня. Который называет меня Томом, и в этом имени теперь слышится не фамильярность, а снисхождение.

Он справился. Лучше, чем я ожидал. Гораздо лучше.

Я не сказал ему «расти». Не нужно. Он уже перерос меня. Осталось только, чтобы он сам это понял.

Я растворился в темноте. Кабинет опустел, только луна светила сквозь заснеженное стекло. Но холод остался. Мой и его. Два холода, которые никогда не согреются. И один из них теперь сильнее.

Главы — средние

Поезд «Хогвартс-экспресс» замедлял ход, и за окном уже виднелся перрон вокзала Кингс-Кросс. Я сидел в купе один, положив руки на колени, и смотрел, как серые здания Лондона надвигаются на меня, как тяжёлые тучи перед грозой. Хогвартс остался позади. Магия осталась во мне.

В купе я был один. Так было правильно. Тишина не давила — она была моей союзницей. За окном проплывали поля, леса, маленькие станции, но поезд не останавливался. Он шёл прямо, без остановок, из Хогсмида в Лондон. Я сидел и думал о том, что ждёт меня впереди. Чулан. Дурсли. Тишина и холод.

Поезд замедлялся. Я взял свой рюкзак, в котором лежала мантия-невидимка, несколько книг по тёмным искусствам, палочка и кое-какая одежда. Остальные вещи — школьные мантии, учебники, письменные принадлежности — были упакованы в отдельный чемодан. Я оставил его в купе; носильщики выгрузят всё на перрон.

Поезд остановился. Я вышел на платформу 9¾. Вокруг кишели студенты — родители обнимали детей, совы ухали в клетках, кошки мяукали. Я никого не искал. Я знал, кто меня ждёт за барьером. Магглы. Дурсли.

Я прошёл сквозь кирпичную стену и оказался на обычном перроне Кингс-Кросс. Толпа здесь была другой — деловой, спешащей, безликой. И среди этой толпы стояли трое, которые выделялись даже без магии. Вернон Дурсль — огромный, краснолицый, в строгом костюме, который трещал по швам. Петунья — худая, с вытянутым лошадиным лицом, поджав губы. Дадли — ещё более тучный, чем в сентябре, сжимал в руке пакет чипсов.

Они увидели меня одновременно. Вернон нахмурился. Петунья поджала губы сильнее. Дадли перестал жевать.

— Ты опоздал, — рявкнул Вернон, когда я подошёл. — Мы ждали полчаса.

— Поезд идёт по расписанию, — ответил я ровно. — Вы приехали рано.

Вернон хотел сказать что-то ещё, но его взгляд упал на мой рюкзак, потом на чемодан, который носильщик поставил рядом.

— Это что за барахло? — спросил он, указывая на чемодан.

— Мои школьные вещи. Мантии, учебники, палочка.

— Палочка?! — Петунья побелела. — Ты притащил эту… эту… в наш дом?

— Я заберу всё с собой, тётя Петунья. В чулане достаточно места.

Она вздрогнула, услышав мой спокойный тон. Я не повышал голоса. Я не угрожал. Я просто констатировал факты. И это было страшнее крика.

Вернон схватил чемодан, поднял его с лёгкостью, удивительной для его комплекции.

— Пошли, — буркнул он. — Машина на парковке.

Мы вышли на улицу. Лондонское небо было серым, и мелкий дождь моросил, не решаясь перейти в ливень. Я шёл позади Дурслей, ровным шагом, сохраняя дистанцию. Дадли то и дело оглядывался — я видел напряжение в его плечах. Он боялся. Хорошо.

Машина была старой, тесной. Вернон сел за руль, Петунья рядом, Дадли и я — на заднем сиденье. Дадли старался держаться как можно дальше от меня, почти вжимаясь в дверь. Я не смотрел на него. Я смотрел в окно на проплывающие улицы. Тисовая улица. Номер четыре. Дом, который никогда не был моим домом.

Вернон открыл багажник, вытащил мой чемодан и поставил его в прихожей.

— Чулан, — сказал он, махнув рукой в сторону лестницы.

Я взял чемодан и рюкзак, открыл дверь под лестницей и зашёл внутрь. Чулан был таким же, как год назад: узкая койка, старая простыня, жестяная кружка, пара книг — всё запылилось и пахло сыростью. Но теперь здесь было моё. Мои вещи. Моя магия. Мой холод.

Я сложил мантию-невидимку на койку, поставил палочку в углу — вертикально, как свечу. Книги расставил по алфавиту на единственной полке. Чемодан оставил у стены. Всё было аккуратно. Всё — по-моему.

Петунья заглянула в чулан через минуту.

— Ты будешь делать завтрак в шесть утра, — сказала она. — Уборка по дому. Сад. И никаких… фокусов. Понял?

Я повернулся к ней и посмотрел. Холодно. Не мигая. Мои глаза сузились — медленно, едва заметно.

— Понял, тётя Петунья, — сказал я.

Она отступила на шаг. Её лицо побледнело. Она хотела сказать что-то ещё, но передумала. Дверь закрылась.

Так началось моё лето.

Первые дни Дурсли пытались вести себя как обычно. Вернон рычал по утрам, требуя, чтобы я готовил завтрак. Петунья велела мыть посуду и пропалывать сад. Дадли громко топал по коридору, специально проходя мимо чулана, и смеялся, если дверь была открыта.

Но я изменился.

Я вставал в пять утра — за час до их подъёма. Медитировал в чулане, погружаясь в холод. Проверял окклюменцию, строил мысленные стены. Тренировал легилименцию на соседях — мысленно проникал в их простые, скучные мысли, учился читать их, как открытую книгу. Моя магия текла без палочки, без слов, просто по желанию. Я поднимал перья, которые падали с подушки, зажигал свечу, не прикасаясь к ней. Всё это в полной тишине.

Когда я выходил из чулана, в доме становилось холоднее. Я чувствовал это. Дурсли чувствовали тоже, хотя не понимали, откуда берётся этот холод. Я не включал отопление. Я сам был холодом.

Завтрак я готовил идеально. Яйца всмятку — ни переваренные, ни сырые. Бекон — хрустящий, но не подгоревший. Тосты — румяные, с маслом. Я подавал на стол молча, ставил тарелки ровно, раскладывал приборы симметрично. Ни одного лишнего движения. Ни одного звука.

Вернон садился за стол и ворчал, что я не здороваюсь. Петунья пыталась придраться к чистоте — но не к чему было придраться. Дадли старался не смотреть на меня.

Моё лицо оставалось спокойным. Ни улыбки, ни хмури. Ни страха. Когда Вернон повышал голос, я не вздрагивал. Когда Петунья начинала ныть о расходах, я не оправдывался. Когда Дадли пытался толкнуть меня в коридоре, я просто отступал в сторону — плавно, как дым, — и проходил мимо. Дадли терял равновесие и хватался за стену.

Взгляды, которыми я смотрел на них, стали другими. Не злыми — пустыми. Холодными. Я не смотрел на них как на родственников. Я смотрел на них как на препятствия. Как на мебель.

Петунья заметила это первой.

В конце первой недели она задержала меня на кухне, когда я мыл посуду. Я стоял у раковины, и вода текла по моим рукам, но мои ладони оставались холодными.

— Гарри, — сказала она, и в её голосе не было привычного раздражения. — Что с тобой? Ты какой-то… другой.

— Я всегда был другим, тётя Петунья, — ответил я, не оборачиваясь. — Вы просто не замечали.

Она хотела сказать что-то ещё, но передумала. Вышла из кухни. Но я чувствовал — она будет наблюдать.

С того дня она стала следить за мной. Из-за угла, из окна, поверх газеты. Она изучала меня, как насекомое под лупой. Мои движения — плавные, без лишних жестов. Мою спину — прямую, как палочка. Мои руки — всегда сложенные на коленях, когда я сидел. Моё лицо — бесстрастное, как маска.

И мои глаза. Я чувствовал её взгляд, и иногда, когда она слишком долго смотрела, я поворачивался и смотрел в ответ. Не мигая. Холодно. Мои глаза сужались — не в гневе, не в угрозе, а просто потому, что такова была моя природа. Петунья вздрагивала, отводила взгляд и уходила.

Она не понимала, что происходит. Но она боялась.

Дадли стал обходить меня стороной. Сначала он пытался демонстрировать превосходство — толкался, угрожал, смеялся. Но я не реагировал. Никак. Я просто проходил мимо, и моё безразличие было страшнее любого крика.

Однажды он загородил мне проход в коридоре, расставив руки. Его дружки стояли позади, хихикали. В доме были гости — Дадли привёл двух толстых парней, они пили газировку и играли в приставку.

— Что, очкарик, думаешь, ты крутой после своей школы? — сказал Дадли. — Думаешь, я тебя боюсь?

Я остановился. Посмотрел на него. Мои глаза сузились — медленно, неотвратимо. Я не говорил ни слова. Я просто смотрел. И Дадли увидел в моих глазах нечто, от чего его лицо побледнело. Он отступил. Сделал шаг назад, потом второй. Его дружки перестали смеяться.

— Пошли отсюда, — сказал Дадли и увёл их наверх.

Больше он не заговаривал со мной. Иногда я замечал, как он смотрит на меня из окна своей комнаты — с опаской, почти с ненавистью. Но он не подходил.

Вернон делал вид, что ничего не происходит. Он кричал на меня по утрам, но я отвечал односложно, и он не знал, как пробить мою стену. Моя магия не проявлялась — я держал её в узде. Но моя аура стала плотной, холодной, и даже магглы чувствовали её на подсознательном уровне. Вернон ёжился, когда я проходил мимо. Иногда он хмурился, иногда вздрагивал, но никогда не спрашивал.

Они привыкли бояться меня.

Я жил в чулане, как отшельник. Читал книги, которые прихватил из Хогвартса. Тренировался в окклюменции и легилименции. Медитировал, погружаясь в холод. Ночами я смотрел в потолок и чувствовал, как магия течёт во мне — неторопливо, мощно, не требуя палочки.

Я был готов.

Проходили дни, недели. Июнь сменился июлем. Жара стояла невыносимая, но в чулане было прохладно — холод, который излучал я, не отступал даже в полдень. Дурсли установили вентилятор в гостиной, но он не помогал. Петунья жаловалась на духоту. Дадли обливался потом. А я сидел в чулане с книгой и чувствовал себя как в горном озере.

В середине июля, в жаркий полдень, Дурсли сидели за обедом. Я мыл посуду на кухне, когда почувствовал знакомый холод. Не тот, что был внутри меня — другой. Том.

Дверной звонок прозвенел. Вернон пошёл открывать. Я выглянул из-за угла.

На пороге стоял профессор Квиррелл. Его тюрбан был на месте, лицо — бледным, глаза — пустыми. Но я знал, кто скрывался за ними. Том.

— Добрый день, — сказал Квиррелл ровным, не заикающимся голосом. — Я профессор Квиррелл, преподаю в Хогвартсе. Я пришёл забрать вашего племянника на летнюю стажировку. Директор Дамблдор дал разрешение.

Вернон опешил.

— Какую ещё стажировку? — прорычал он. — Он нам нужен здесь. Работа по дому.

Квиррелл — Том — посмотрел на него. Холодно. Так, как я умел. Его взгляд скользнул по прихожей, остановился на двери под лестницей, из которой торчал край моего чемодана. Я видел, как его глаза на секунду замерли. Он понял. Но его лицо не дрогнуло. Ни один мускул не выдал удивления. Только лёгкое напряжение ауры — я почувствовал его.

— Мистер Дурсль, — сказал он тихо, и в его голосе появилась сталь. — Ваш племянник — один из самых талантливых магов своего поколения. Держать его здесь, в чулане, — преступление против магического мира. Если вы откажете, я буду вынужден обратиться в Министерство магии. А там, как вы знаете, с жестоким обращением с несовершеннолетними магами не шутят.

Вернон побледнел. Петунья замерла. Дадли вжался в диван.

— Забирайте, — сказал Вернон. — И не возвращайте.

Я вышел из кухни. В моей руке был маленький рюкзак — всё, что я взял с собой. Книги, мантия-невидимка, кое-что из одежды. Чемодан с остальными вещами я оставил в чулане — заберу позже, когда вернусь. Или не вернусь.

Я подошёл к Квирреллу.

— Я готов, профессор.

Он кивнул. Его взгляд ещё раз скользнул к чулану, но он ничего не сказал. Дурсли смотрели на нас. В их глазах было облегчение.

Я обернулся на пороге. Посмотрел на тётю Петунью. На дядю Вернона. На Дадли. Мои глаза сузились — в последний раз. Я хотел, чтобы они запомнили этот взгляд. Холодный, безжалостный, обещающий.

— Я вернусь, — сказал я. — Когда-нибудь. Вы меня ещё увидите.

Они не ответили.

Мы вышли на улицу. Том закрыл за собой дверь. Дурсли остались внутри — я слышал, как щёлкнул замок. Нас разделяла дверь, но разделяли и миры.

— Куда? — спросил Том, глядя на меня.

Я не ответил. Я просто сосредоточился. Представил «Дырявый котёл» — тёмный бар, стойку, запах огневиски. Моя магия сжалась, и мир исчез. Я аппарировал.

Я появился в переулке за пабом. Один. Вокруг ни души. Я знал, что Том последует за мной — он умел читать следы трансгрессии, я видел, как он делал это раньше. Через несколько секунд воздух рядом сгустился, и из ниоткуда материализовался Квиррелл. Том.

Он смотрел на меня. Холодно. Спокойно.

— Ты не счёл нужным сообщить мне пункт назначения, — произнёс он ровным тоном, в котором не было ни упрёка, ни гнева. Только констатация факта, приправленная лёгким холодным любопытством. — Опрометчиво. Я мог бы потерять твой след.

Я не ответил. Я просто посмотрел на него. Медленно, не отводя взгляда, я сузил глаза — и холодно усмехнулся. Ни слова. Только усмешка. Только лёд, застывший на губах.

Он понял. Его глаза чуть сузились в ответ — не в гневе, а в оценке. Затем он кивнул, принимая мою игру.

— Ты всегда сам выбираешь направление, — сказал он. — Это правильно.

Мы зашли в «Дырявый котёл». Помещение было почти пустым — хозяин Том протирал стаканы за стойкой. Квиррелл — Том — снял комнату на втором этаже. Мы поднялись.

Комната была небольшой, с одним окном, выходящим на крыши. Две кровати, стол, камин. Том сел в кресло. Я сел на кровать, сложив руки на коленях.

— Ты хотел поговорить, Гарри, — сказал он.

— Да.

Я посмотрел на него. Несколько секунд тишины.

— Я хочу отомстить, Том.

Его глаза вспыхнули. На мгновение — и погасли.

— Я просил не называть меня так, — сказал он холодно.

— А я просил называть меня Гарри. Ты называешь. Я называю тебя Томом. Условия равные.

Он не ответил. Просто смотрел.

— Кому ты хочешь отомстить, Гарри? — спросил он.

— Дурслям, — сказал я. — Не сейчас. Но когда-нибудь. Они сделали меня тем, кто я есть. Они заслужили наказание. Ты учил меня, что слабость заслуживает смерти.

— Я учил тебя, что сильные правят слабыми. Это не месть. Это справедливость.

— Разница не важна, — сказал я. — Они будут страдать. Не физически — хуже. Они будут знать, что я могу сделать с ними в любой момент. И они будут ждать. Каждый день. Каждую ночь. Страх — лучшее наказание.

Том усмехнулся — холодно, удовлетворённо.

— Ты действительно мой ученик, Гарри. В тебе течёт холодный расчёт. Я одобряю.

— Я не просил одобрения, — ответил я. — Я просто сказал тебе. Потому что мы союзники.

Он помолчал. Затем его голос стал чуть тише:

— Я ожидал увидеть нечто иное. Дамблдор всегда представлял твоих родственников как достойных опекунов, обеспечивающих тебе кров и заботу. То, что я увидел сегодня — чулан под лестницей, клетка для вещей, — это не забота. Это тюрьма. И ты сидел в ней с таким видом, будто иначе и быть не могло.

Он говорил ровно, без эмоций. Но я знал — он был удивлён по-настоящему. Тёмный Лорд, который видел всё, не ожидал, что мальчика, которого Дамблдор называл «спасением мира», держат в чулане.

— Ты не выразил этого, — сказал я. — Ни лицом, ни голосом.

— Я не показываю слабости, — ответил он. — Но я подумал. Теперь я понимаю, почему ты так холоден. Почему тьма в тебе так глубока. Они вытравили из тебя всё человеческое задолго до того, как я встретил тебя.

— Я вытравил его сам, — сказал я. — Они просто создали условия.

— Ты оправдываешь их? — в его голосе прозвучало что-то похожее на насмешку.

— Нет. Я констатирую факты. Они были моими тюремщиками. Я стал их кошмаром.

Том смотрел на меня долгим взглядом. Камин потрескивал. Летний вечер вступал в свои права.

— Дурсли боялись меня, — продолжил я. — Я видел это по глазам. Петунья изучала меня, как опасного зверя. Дадли отступал, когда я смотрел на него. Вернон дрожал, когда я проходил мимо. Они чувствовали холод. Мой холод. И они не понимали, что это. Они просто боялись.

— Естественно, — сказал Том. — Магглы не могут осознать магию. Они чувствуют только угрозу. Ты стал угрозой. Для них.

— Этого мало, — сказал я. — Я хочу, чтобы они поняли. Чтобы знали, кем я стал. Чтобы помнили каждую секунду, которую я провёл в их чулане. Чтобы снилось, как я стою над ними с палочкой. Или без палочки.

Том смотрел на меня.

— Ты говоришь как тёмный маг, Гарри.

— Я и есть тёмный маг, — ответил я. — Ты сделал меня таким.

— Нет, — сказал он. — Ты сделал себя таким сам. Я только показал путь.

Я кивнул.

— Что теперь? — спросил я.

— Теперь — лето, — сказал он. — Мы будем жить здесь, в «Дырявом котле». Я научу тебя новым заклинаниям. Ты будешь тренироваться. К осени ты станешь сильнее, чем любой первокурсник в истории Хогвартса.

— Я уже сильнее, — сказал я.

— Не спорю. Но есть куда расти.

Он помолчал.

— Я не люблю, когда меня называют Томом, Гарри. Это имя от прошлого. От человека, которого больше нет.

— А кто есть? — спросил я.

— Тёмный Лорд. Волан-де-Морт. Тот, кто не знает страха. Тот, кто победил смерть.

— Я знаю тебя как Тома, — сказал я. — Для меня ты Том. Человек, который научил меня быть холодным. Который смеялся со мной в медпункте. Который пришёл за мной к Дурслям. Если ты не хочешь быть Томом — не будь. Но я буду называть тебя так. Потому что я знаю тебя таким.

Он долго смотрел на меня. Потом его губы изогнулись в тонкую усмешку.

— Ты бесстрашен, Гарри. Это может тебя погубить.

— Я холоден, Том. Холод не умирает.

Он встал, подошёл к окну.

— Завтра начнём тренировки. Ранний подъём. А сейчас — отдыхай. Ты заслужил.

Я лёг на кровать, не снимая одежды. Камин догорал.

— Том, — сказал я.

Он обернулся.

— Спасибо. Что забрал меня.

Он не ответил. Просто кивнул.

Я закрыл глаза. Холод внутри пульсировал в такт сердцу.

— Спокойной ночи, — произнёс он, и в его голосе не было тепла, но и льда — чуть меньше обычного.

Я не ответил. Я уже проваливался в сон без сновидений.

-

Кабинет Квиррелла. Поздняя ночь. Размышления Тёмного Лорда.

Я сидел в кресле у потухшего камина, глядя на спящего мальчика. Он лежал на кровати, свернувшись клубком, но его дыхание было ровным, спокойным — никакой уязвимости в этом теле, только сжатая пружина. Даже во сне он держал руки скрещёнными на груди — закрытая поза, поза того, кто привык защищаться.

Я думал о том, что увидел в доме его родственников.

Дамблдор говорил мне о «любящей семье», о «заботе», о «кровной защите». Я ожидал увидеть добротный дом, уютную комнату, может быть, строгих, но приличных магглов. Вместо этого я увидел кричащую безвкусицу, толстого самодовольного мужлана, худую курицу с лицом, искажённым злобой, и откормленного отпрыска, который боялся собственной тени. А главное — дверь под лестницей. Чулан. Клетка, в которой мальчика держали, как ненужную вещь.

Я узнал это место. Не конкретный чулан на Тисовой улице — я узнал само ощущение. Узкие стены, запах пыли и запустения, одиночество, которое становится таким же привычным, как дыхание. В приюте на Вулъском проспекте у меня была такая же комната, пока я не начал проявлять магию и меня не переселили в отдельную спальню. Но та комната — маленькая, грязная, с вечно скрипящей койкой — осталась в моей памяти навсегда. Там я понял, что мир жесток. Там я научился не плакать, не жаловаться, не надеяться на помощь. Там я стал холодным.

Гарри прошёл через то же самое. Но его чулан был хуже — потому что у него были родственники, которые должны были заботиться о нём, а они заперли его под лестницей, как проклятое существо. И он не сломался. Он стал холоднее. Он стал сильнее. Он стал моим отражением — нет, чем-то большим.

Я смотрел на его лицо, освещённое луной. Во сне он не улыбался. Он вообще не улыбался — ни во сне, ни наяву. Только холодная усмешка, которую я сегодня увидел, когда он аппарировал первым и не предупредил меня. В этой усмешке было вызов. И узнавание. Он не боялся меня. Он не уважал меня как Тёмного Лорда. Он видел во мне человека — такого же одинокого, такого же замёрзшего, такого же выросшего в чулане.

Это раздражало. Это интриговало. Это было опасно.

Дамблдор говорил мне о «спасении» мальчика. Старый дурак хотел вырастить из него светлого героя, который победит меня. А сам отправил его в тюрьму, где из него вытравили всё человеческое. Ирония судьбы. Если Гарри и станет моим врагом, то только потому, что Дамблдор создал все условия для этого. Но пока он мой союзник. Мой ученик. Моё зеркало.

Я подошёл к окну. Звёзды мерцали над Лондоном. Где-то там, на Тисовой улице, магглы спали в своих тёплых постелях, не подозревая, что их кошмар только начинается. Мальчик, которого они держали в чулане, вернётся. Не сейчас, но когда-нибудь. И они узнают холод.

— Ты всё правильно понял, Гарри, — прошептал я в пустоту. — Месть — это не слабость. Это справедливость. И ты будешь вершить её. Когда придёт время.

Я растворился в дыму. Кабинет опустел, только луна светила сквозь стекло, и её холодный свет падал на лицо спящего мальчика — мальчика, который стал льдом.

Июль прошёл в тренировках. Каждый день, с утра до вечера, я отрабатывал контроль. Том не был учителем в привычном смысле — он не объяснял, не показывал, не поправлял. Он ставил задачи, и я их решал. Или не решал. Тогда он ставил их снова.

Мы тренировали превращение в дым. Я уже умел это делать — Том научил меня ещё в августе прошлого года. Но тогда это было просто умение. Теперь Том требовал скорости. Мгновенного перехода из тела в дым и обратно. Без паузы, без колебаний. Я тренировался часами, превращаясь в дымное облако, перемещаясь по комнате, снова становясь собой. Том сидел в кресле и наблюдал. Иногда он тоже превращался — показывал, как нужно. Его переходы были бесшумными, почти незаметными. Он исчезал и появлялся в другом конце комнаты быстрее, чем я успевал моргнуть.

— Медленно, — говорил он, когда я проваливал переход. — Ты думаешь. Не думай. Просто делай.

Я делал. К концу июля я мог сменить состояние три раза за секунду.

Мы тренировали невербальную магию. Я уже умел колдовать без палочки — с детства, задолго до Хогвартса. Но Том требовал точности. Чтобы каждое заклинание ложилось туда, куда я хочу, а не туда, куда летит. Я тренировался на подушках, на стенах, на пустых стаканах. К концу июля я мог отправить станер в монету на подоконнике с пяти шагов.

— Контроль, — говорил Том. — Без контроля ты просто дикий зверь.

Я не спорил. Я тренировался.

Только в начале августа, когда жара спала и над Лондоном повисли низкие тучи, Том сказал:

— Ты готов к дуэли.

Это не было вопросом. Это было утверждение.

— Да.

— Хорошо.

Мы отодвинули мебель к стенам. Кровать, стул, тумбочка — всё в углы. Между нами осталось пустое пространство — шагов десять. Ничего лишнего. Только пол, стены, потолок и мы.

Том достал палочку. Чёрную, с костяной рукоятью. Я не взял свою. Палочка лежала на тумбочке у кровати. Она была мне не нужна.

— Без палочки, — сказал он. Не вопрос. Констатация.

— Да.

— Начинай.

Я не ждал. Магия вырвалась первой — невербальный станер, сжатый до плотного серебристого комка. Полетел в грудь Тома.

Том не шелохнулся. Палочка качнулась — короткое движение — и станер рассыпался в воздухе, не долетев трёх футов. Осколки магии повисли на секунду, потом исчезли.

— Предсказуемо, — сказал он. — Атакуй не прямо.

Я атаковал снова. Обманное движение слева — одновременно режущее заклинание справа, в ноги. Том отразил оба, но его палочка дрогнула на долю секунды позже.

— Лучше.

Мы сражались невербально. Тишина — только свист магии и глухие хлопки щитов. Я использовал заклинания, которые учил с ним: замедление, тёмные шипы, плетения тьмы. Всё выходило без палочки, без слов, просто потому, что я хотел этого.

Том был точен. Его щит держался плотно, заклинания ложились точно. Но я видел — он напрягается. Не сильно, но я замечал.

Мы кружили по комнате. Я отступал к окну, он наступал. Потом — он отступал к двери, я наступал. Мои босые ступни скользили по деревянному полу, его сапоги двигались бесшумно.

Он атаковал серией — три заклинания подряд, почти без паузы. Первое я отбил, второе скользнуло по щиту, третье пропустил. Оно ударило в плечо. Боль обожгла, но я не остановился. Ответил тёмным шипом в корпус.

Том отразил. Щит пошёл рябью.

— Хорошо, — сказал он.

Я атаковал снова. Теперь магия потекла сама — быстрее, чем я успевал думать. Я не выбирал заклинания. Они рождались из желания ударить, остановить, сломать защиту.

Том отбивал. Его палочка двигалась всё быстрее. Он уже не говорил ни слова. Только глаза — холодные, оценивающие.

Я перехватил его заклинание в воздухе — обернул своей магией и отправил обратно. Том выставил щит, его отбросило на шаг.

— Без палочки, — сказал он. — Ты колдуешь на уровне, которого большинство не достигает даже с палочкой.

Я не ответил. Я превратился в дым.

Моё тело исчезло. Я стал холодным облаком, парящим над полом. Том увидел это — и тоже превратился в дым. Мы оба исчезли.

Комната опустела. Два дымных облака кружили по комнате — одно чёрное, плотное, другое серое, почти прозрачное. Я чувствовал его присутствие, но не видел чётко. Магия искажала воздух.

Я атаковал. Прямо из дыма, не выходя из формы, я послал режущее заклинание туда, где, как мне казалось, находился Том. В ответ — тёмный шип, который прошёл сквозь меня, но я уже сместился.

Том переместился. Я почувствовал, как его холодная аура сдвинулась к окну. Я атаковал снова — ледяной плетью, которая должна была обвить его. Удар пришёлся в пустоту. Он ушёл.

Мы метались по комнате. Два дыма, два холода. Я не видел его, но чувствовал — по давлению магии, по лёгкому искажению воздуха. Он чувствовал меня так же.

Я решил сменить тактику. Вышел из дыма — на секунду — прямо в центре комнаты. Том сразу материализовался за моей спиной, ударил станером. Я ушёл в дым, не глядя. Его заклинание прошло сквозь облако, рассеяв его на мгновение, но я собрался.

Я атаковал из дыма серией — три заклинания подряд, веером. Том отразил два, третье скользнуло по его щиту. Он тоже атаковал — из дыма, не выходя. Его тёмный шип задел моё облако, и я почувствовал холод — не свой, его.

Мы снова стали людьми почти одновременно. Два метра друг от друга. Том тяжело дышал.

— Быстро, — сказал он. — Ты двигаешься быстрее, чем раньше.

Я не ответил. Я снова стал дымом.

Том сделал то же самое. Теперь мы не просто уклонялись — мы охотились. Я атаковал из дыма, он — из дыма. Комната наполнилась вспышками магии — тёмные шипы, режущие ленты, станеры. Стены покрылись царапинами. Окно треснуло.

Я зацепил его. Моя ледяная плеть обвила его дымную форму — он дёрнулся, но не вышел из дыма. Разорвал плеть усилием воли. Ответил — серией из пяти заклинаний подряд. Я уклонился от четырёх, пятое ударило. Я выпал из дыма, прокатился по полу, снова стал дымом.

Том появился у окна. Я — у двери. Мы смотрели друг на друга. Оба в дыму, оба готовые.

— Неплохо, — сказал он. Голос звучал приглушённо, из облака.

Я атаковал. Из дыма — тёмным шипом, одновременно с этим переместился. Том отбил, но не успел за мной. Я оказался у него за спиной, вышел из дыма на секунду, ударил станером в упор. Он отразил — но его щит треснул.

Он развернулся, превращаясь в человека, и ударил своим потоком чистой тьмы. Я ушёл в дым, но поток задел меня. Моя форма распалась на несколько клубов. Я собирал её секунду — слишком долго. Том ударил снова.

Меня отбросило к стене. Я вывалился из дыма, ударился спиной. Том стоял надо мной, его рука была поднята. Дым вокруг него рассеялся.

— Вставай, — сказал он.

Я встал. Снова стал дымом.

Том усмехнулся — холодно, без тепла. И тоже стал дымом.

Мы кружили. Я чувствовал — он устал. Не сильно, но заметно. Его перемещения стали чуть медленнее. Мои — тоже. Я решил рискнуть.

Я материализовался прямо перед ним — на расстоянии вытянутой руки. Ударил тёмным шипом. Он отразил, но его собственная атака запоздала. Я ушёл в дым, вышел у него за спиной, ударил снова.

Он отбил. Но его палочка вылетела из руки.

Мы замерли. Том без палочки. Я без палочки. Оба в человеческой форме. Дым рассеялся.

— Твоя очередь, — сказал я.

Он посмотрел на меня. Спокойно.

— Палочка — не единственное оружие, — произнёс он.

Его рука сжалась в кулак. Магия вырвалась тёмным потоком — без палочки, без слов. Я выставил щит. Он затрещал.

Я держался. Не атаковал — только защищался. Его магия давила, гнула, ломала. Щит пошёл трещинами.

— Ты силён, — сказал он. — Но я опытнее.

Я не ответил. Я превратился в дым — прямо под его атакой. Он ударил сквозь меня, но я уже был не здесь. Я переместился ему за спину, стал человеком и ударил тёмным шипом в затылок.

Том отбил — в последний момент, инстинктивно. Развернулся. Ударил меня своим потоком прямо в грудь.

Меня отбросило к стене. Я ударился спиной, сполз на пол. Дым рассеялся. Я не мог двигаться — поток прижимал меня. Том стоял напротив, тяжело дышал.

— Неплохо, — сказал он.

Я не ответил. Я ждал. Тьма внутри копилась снова.

Том ослабил давление — на секунду, чтобы перевести дыхание. Я использовал это. Превратился в дым — мгновенно, не думая. Ушёл из-под его потока, метнулся в сторону, стал человеком, атаковал серией — три заклинания подряд.

Том отразил два. Третье — ледяную плеть — пропустил. Она ударила его в плечо. Он отступил.

— Хорошо, — сказал он.

Я не останавливался. Превратился в дым — снова — переместился, атаковал с другой стороны. Том отбивал, но его движения стали медленнее. Я замечал.

Он тоже замечал. Его лицо оставалось спокойным, но глаза сузились.

Он собрался. Его воля сжалась. И он сделал то, чего я не ждал.

— Круцио, — сказал он. Не палочкой, не мыслью — тихо, почти шёпотом.

Боль пришла сразу. Не постепенно — обрушилась, как камень. Я был в дыму, когда она ударила. Моя форма дрогнула, начала распадаться. Я не закричал. Я собрал себя — усилием воли, прямо под Круциатусом — и остался дымом.

Том увидел это. Его глаза сузились.

Я атаковал. Прямо из дыма, прямо под проклятием. Тёмным шипом в грудь.

Он отразил — но щит треснул. Круциатус на секунду ослаб. Я стал человеком — и ударил снова.

Том отступил. Его рука дрожала.

— Круцио, — повторил он, громче.

Боль усилилась. Мои колени подогнулись, но я не упал. Превратился в дым — снова — и ушёл из-под удара. Переместился к окну. Стал человеком. Выпрямился.

Том смотрел на меня. Его лицо было бледным. Пот выступил на лбу.

— Ты превращаешься в дым под Круциатусом, — сказал он. — Редко.

— Я превращаюсь, — ответил я.

Он опустил руку. Круциатус прекратился.

Мы стояли друг напротив друга. Я тяжело дышал. Он тяжело дышал.

— Ничья, — сказал он.

— Да.

Мы сели на пол. Камин погас. В комнате было прохладно.

— Ты использовал дым на протяжении всей дуэли, — сказал Том. — Перемещался быстро. Атаковал из дыма. Не выходя из формы.

— Ты тоже, — сказал я.

— Да. Но я не ожидал, что ты будешь делать это так долго. Превращение утомляет. Ты почти не устал.

— Устал, — сказал я. — Но не сильно.

Том кивнул.

— Твой контроль над дымом стал лучше. Намного.

— Ты учил.

Он посмотрел на меня. Долго.

— Ты учишься во время боя, — сказал он. — Это редкость.

— Ты говорил, что нужно уметь.

— Я говорил.

Он встал, подошёл к окну. Луна висела над крышами.

— Ты использовал Круциатус, — сказал я.

— Да.

— Я думал, ты не будешь.

— Ты оставил мне выбор. Проиграть или использовать всё. Я выбрал второе.

— Ты не проиграл бы.

— Возможно. Но риск был.

Я кивнул.

— Отдыхай, — сказал он. — Завтра повторим.

— Завтра я буду готов к Круциатусу.

— Посмотрим.

Я лёг на кровать. Тело болело. Тьма внутри ворочалась, но не уходила.

— Спокойной ночи, Гарри.

— Спокойной ночи, Том.

Я закрыл глаза.

-

Кабинет Квиррелла. Ночь.

Я сидел в кресле. Руки Квиррелла дрожали. Дуэль вымотала тело.

Мальчик спал в соседней комнате.

Он превращался в дым под Круциатусом. Я не ожидал этого. Проклятие ломает концентрацию. Оно разрывает связь между телом и разумом. Боль заставляет магию сворачиваться. Но он держал форму. Не просто держал — атаковал из дыма, перемещался, менял позиции.

Я тоже превращался. Я тоже атаковал из дыма. Мы сражались на равных — в этом смысле. Но он делал это без палочки. Я — с палочкой. Разница не в умении. Разница в том, что ему не нужен фокус. Ему достаточно желания.

Он использовал тёмные заклинания. Неосознанно, на автомате. Я видел, как магия текла из него — без контроля, без раздумий. Это не было хаосом. Это было что-то другое. Инстинкт. Хищник, который не думает, как убить. Он просто убивает.

Дуэль. Мы сражались почти час. Я устал. Он устал, но не показал. Он вообще ничего не показывает. Ни боли, ни усталости, ни страха. Пустота.

Я вспомнил приют на Вулъском проспекте. Узкие кровати, холодные стены. Воспитатели, которые смотрели сквозь. Тебя бьют — ты не плачешь. Тебя запирают — ты не просишь. Я научился не показывать. Но он научился не чувствовать. Или вытравил чувства настолько глубоко, что они больше не поднимаются.

Он не слабее меня. Не сильнее. Мы примерно равны. Но он не боится потерять себя. Потому что себя уже нет. Есть дым. Есть тьма. Есть холод.

Круциатус — моё лучшее оружие против тех, кого я не хочу убивать. Он не сработал. Аваду я не буду использовать. Не сейчас. Остаётся только физическая магия. Станеры. Режущие. Взрывные. Он блокирует их почти так же хорошо, как я.

Что это значит для моих планов? Ничего. Он по-прежнему мой союзник. Мой ученик. Он нужен мне как оружие против Дамблдора. Как зеркало. Как наследник.

Но я должен быть осторожен. Отражение может стать самостоятельным. Не сегодня, не завтра. Но однажды.

Сегодня он не убил меня. Мог. Когда я устал, когда моя защита треснула. Не убил. Возможно, потому что я нужен ему. Возможно, потому что он не видит смысла. Возможно, потому что мы одинаковы.

Он назвал меня Томом. Снова. Я не запрещаю. Имя не имеет значения.

Завтра мы повторим. Я подготовлюсь к его перемещениям в дыму. Он подготовится к Круциатусу. Посмотрим, кто будет быстрее.

Я встал, подошёл к окну. Луна висела над крышами. Холодно. Темно. Как всегда.

Я растворился в дыму. Комната опустела.

Август подходил к концу. В «Дырявом котле» было душно, даже ночью. Том сидел в кресле, положив ногу на ногу, и перелистывал какую-то старую книгу. Я лежал на кровати, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Тишина не была тяжёлой — просто привычной.

— Гарри, — сказал он, не отрываясь от книги.

— Что?

— Ты говоришь на парселтанге.

— Да. И что?

— Это редкость. Язык змей. В Хогвартсе его никто не понимал, кроме меня.

— А теперь ещё я.

Он отложил книгу. Посмотрел на меня.

— В Хогвартсе есть место. Тайная комната. Её построил Салазар Слизерин.

— Слышал уже.

— Ты не слышал главного. Внутри — василиск. Гигантская змея. Он убивает взглядом. Слизерин создал его, чтобы очистить школу от тех, кого считал недостойными.

Я сел. Это было интереснее, чем потолок.

— И где эта комната?

— Не скажу. Не сейчас. Но когда-нибудь ты её найдёшь. Или я покажу.

— Почему не сейчас?

— Потому что василиск опасен. Даже для меня. А ты пока не готов.

— Ты не знаешь, готов я или нет.

— Знаю. — Том усмехнулся. — Я видел тебя в дуэлях. Ты силён, но змея не человек. Она не колдует. Она просто смотрит.

— Я могу не смотреть в глаза.

— Можешь. Но ты не знаешь, как она движется, как атакует. Её можно контролировать, только если ты на языке змей даёшь команды. И то не всегда.

Я замолчал. Он продолжал:

— Я управлял василиском, когда учился. Несколько раз. Он слушался, но не полностью. Всегда есть риск, что змея решит, что ты не хозяин, а добыча.

— Ты боялся?

— Нет. Я был осторожен. Это разные вещи.

Он встал, прошёлся по комнате. Остановился у окна.

— Язык змей — это не заклинание. Это часть тебя. Ты либо умеешь говорить на нём, либо нет. Научить нельзя.

— Я умею. Ты знаешь.

— Да. Поэтому я говорю с тобой об этом. Ты можешь войти в Тайную комнату. Когда придёт время.

— Зачем мне туда идти?

— Затем же, зачем я ходил. Власть. Знание. Инструмент. Василиск жив до сих пор. Он ждёт.

Я встал с кровати, подошёл к столу. Взял стакан с водой, сделал глоток.

— Змеи — они другие, — сказал Том. — Они не чувствуют того, что люди. Не предают из-за эмоций. Они предают, только если ты слаб. Если ты силён — они служат.

— Как твои Пожиратели?

— Нет. Пожиратели служат из страха или выгоды. Змея служит, потому что ты говоришь на её языке. Это глубже.

Я поставил стакан.

— Сколько василисков в мире?

— Один. Он старый. Очень старый. Слизерин вывел его тысячу лет назад.

— Как он выжил?

— Магия. Комната скрыта, василиск впадает в спячку на десятилетия. Просыпается, когда его зовут.

— Ты звал его?

— Несколько раз. В основном чтобы проверить, что он ещё жив.

— И он слушался?

— Да. Но я чувствовал — ему не нравится, что его тревожат без дела. Змея не любит суеты.

Я сел обратно на кровать.

— Ты боишься, что он ослушается?

— Нет. Я знаю, как с ним обращаться. Ты — нет.

— Научи.

— Не сейчас. Сначала Хогвартс, учёба. Ты и так знаешь больше, чем нужно.

— Откуда ты знаешь, что мне нужно?

Том посмотрел на меня. В его глазах — холод.

— Потому что я проходил это. Ты идёшь по моему пути. Но не повторяешь мои ошибки. Пока.

— Какие ошибки?

— Доверился не тем. Дамблдор, например.

— Ты ему доверял?

— Одно время. Он был моим учителем. Думал, он понимает. Потом понял — он хочет меня контролировать.

— Как сейчас меня?

— Он попытается. Но ты не я.

— Почему?

— Ты холоднее. И у тебя есть я.

Он вернулся к креслу, сел.

— Василиск — это наследие. Ты должен его принять, когда будешь готов. Но не сейчас.

— Хорошо.

— Я дам тебе кое-что. Мой дневник.

Он наклонился, достал из саквояжа старую тетрадь. Потрёпанный переплёт, жёлтые страницы.

— Зачем?

— Открой.

Я взял дневник. Открыл на первой странице. Пусто.

— Он пуст.

— Вложи магию. Мысль. Воспоминание.

Я подумал о василиске, о змеях. Чернила проступили — строчки, даты, его почерк.

— Это крестраж, — сказал я.

Том не удивился.

— Да.

— Зачем ты даёшь его мне?

— Доверяю. Если со мной что-то случится — уничтожишь. Или сохранишь. Решать тебе.

— Уничтожить сложно.

— Ты справишься.

Я закрыл дневник. Положил на тумбочку.

— Хорошо.

— Не боишься, что подчинит?

— Нет.

— Почему?

— Я не позволю.

Том кивнул.

— Ты похож на меня.

— Возможно.

Он посмотрел в окно. За стеклом темнело.

— Я покину тело Квиррелла. Сегодня.

— Когда?

— Через час. Тело слабеет.

— Что будет с ним?

— Умрёт.

— Жаль.

— Нет. Оно было инструментом. Инструменты ломаются.

Я не ответил.

— Иногда я буду приходить к тебе. В дыму. В мыслях. Через дневник. Не спрашивай когда.

— Хорошо.

Он закрыл глаза. Тело Квиррелла дёрнулось. Изо рта, из носа, из ушей пошёл чёрный дым. Собрался в воздухе в плотный клуб. Квиррелл закашлялся, забился. Лицо посерело.

Дым сгустился. Силуэт Тома.

— Удачи, — сказал я.

Дым метнулся к окну, выскользнул в щель.

Квиррелл остался в кресле. Дышал редко, хрипло.

Я смотрел на него минуту. Потом отвернулся.

Взял дневник. Открыл пустую страницу. Подумал — чернила проступили. Строка за строкой. Текст был старым — о змеях, о чистоте крови, о власти, о том, как Слизерин покинул школу. Я пролистал несколько страниц. Везде одно и то же — холодные записи, расчёты, планы. Закрыл дневник.

Положил его в рюкзак, на самое дно.

Прошла неделя. Квиррелл не приходил в себя. Я перенёс его на кровать, укрыл одеялом. Он не ел, не пил. Иногда открывал глаза, но не смотрел. Я не звал помощь. Никто не знал, что он здесь. Это не было жестокостью. Просто не имело смысла.

Каждый вечер я открывал дневник. Чернила проступали сами, без моих мыслей. Том писал коротко: «Всё ещё в лесу», «Ничего не нашёл», «Продолжаю поиск». Я не отвечал. Не знал, что писать. Иногда просто держал руку на странице, и чернила сами складывались в знаки — не слова, просто подтверждение: я здесь. Этого было достаточно.

В конце августа я вышел из «Дырявого котла». Небо серое, моросил дождь. Я надел капюшон и направился в Косой переулок. Нужны были учебники на новый год. Список лежал в кармане, но я его не смотрел — помнил наизусть.

Книжный магазин «Флориш и Блоттс» был полон. Студенты, родители, толпы. Пахло бумагой, кожей переплётов, чем-то сладким — возможно, зельями от моли. Я протиснулся внутрь, обходя людей. Никто не обращал на меня внимания — и это было правильно.

На возвышении у кассы стоял мужчина в ярко-бирюзовой мантии. Улыбка. Золотые зубы. Локонс. Он раздавал автографы, фотографировался, говорил громко и пусто. Его голос разносился по всему магазину, перекрывая шум.

Я не собирался к нему подходить. Мне нужны были книги, а не этот цирк. Но Локонс меня заметил.

— Молодой человек! — его голос перекрыл всё. — Вы тот самый Гарри Поттер?

Несколько голов повернулись в мою сторону. Я остановился.

— Гарольд, — сказал я. Ровно, без эмоций.

Локонс спрыгнул с возвышения, оказался рядом. От него пахло дорогим одеколоном — приторно, навязчиво. Он улыбался во все золотые зубы.

— Простите, Гарольд! Как здорово! Вы, наверное, слышали обо мне? Гилдерой Локонс, орден Мерлина третьей степени, почётный член Лиги защиты, автор пятнадцати книг, переведённых на семьдесят языков…

Я слушал. Не перебивал. Не кивал. Просто смотрел. Он говорил минуту. Потом две. Я стоял неподвижно, сложив руки на груди.

Локонс начал нервничать. Его улыбка стала шире, но глаза забегали. Он пытался сохранить образ, но что-то мешало.

Я не произносил ни слова. Мои глаза сузились — медленно, заметно. Только для него. Остальные в толпе смотрели на свои книги, на полки, на потолок. Никто не обращал внимания.

Локонс запнулся. Его голос дрогнул. Он вдруг замолчал, глядя на меня. Улыбка застыла, стала неестественной.

— …в общем, — голос сел до шёпота, — я буду преподавать у вас Защиту от тёмных искусств.

— Знаю, — сказал я.

Он сглотнул. Отступил на шаг. Потом ещё на один. Я не двигался. Глаза сужены. Никакой угрозы — просто взгляд.

Локонс побледнел. Его лицо потеряло цвет. Руки начали дрожать — сначала чуть-чуть, потом сильнее. Он попытался снова улыбнуться, но улыбка получилась кривой, жалкой.

— Может, сфотографируемся? — голос сел окончательно, превратился в хрип. — Для «Ежедневного пророка»?

— Нет, — сказал я.

— Нет? — он почти прошептал.

— Нет.

Он быстро закивал, слишком быстро, засуетился. Схватил со стола стопку книг, сунул мне в руки.

— Вот, возьмите комплект моих книг. Бесплатно. Подарок от меня лично. Для талантливого ученика.

Я взял книги. Не поблагодарил. Просто взял.

— До свидания, профессор.

Развернулся и пошёл к выходу. Не спеша. Локонс не окликнул меня. Я чувствовал его взгляд на своей спине — испуганный, непонимающий. Он не знал, что произошло, но понял одно: подходить ко мне больше не стоит.

На обратном пути я зашёл в кондитерскую. Купил шоколадных лягушек. Дождь усилился. Я вернулся в «Дырявый котёл».

Комната была пуста. Квиррелл лежал на кровати. Живой, но не здесь. Я сел на свою кровать, положил книги на тумбочку. Открыл дневник. Чернила проступили. Том писал о Тайной комнате, о василиске, о том, как управлять змеями. Я прочитал несколько абзацев. Закрыл дневник.

— Ты здесь? — спросил я.

Никто не ответил.

Ночью я проснулся от шороха. Не резко, не от страха — просто открыл глаза. Я не вставал. Лежал, смотрел в потолок. Шорох повторился. У кровати.

— Гарри Поттер, — сказал тонкий, скрипучий голос.

Я повернул голову. На полу стоял эльф. Большие зелёные глаза, длинные уши, грязная наволочка вместо одежды. Добби.

— Гарри Поттер не должен возвращаться в Хогвартс, — сказал он.

Я сел. Посмотрел на него. Сонным взглядом — но это не значило, что я не понимал.

— Ты кто?

— Добби. Добби — эльф. Я пришёл предупредить. Гарри Поттеру грозит опасность.

— От кого?

— Не могу сказать.

— Тогда зачем ты здесь?

— Чтобы спасти Гарри Поттера!

Эльф сжал кулаки. Его глаза блестели в темноте. Он дрожал — то ли от страха, то ли от напряжения. Он щёлкнул пальцами. Свеча на столе погасла, потом зажглась снова. Он хотел показать, на что способен.

Я смотрел на него. Без удивления. Без страха.

— Я поеду в Хогвартс, — сказал я.

— Нет! Нельзя! Гарри Поттер погибнет! Там замышляют ужасные вещи!

— Ты не убедишь меня.

— Добби должен убедить! Добби сделает всё, чтобы Гарри Поттер остался в безопасности!

— Ты не сделаешь ничего.

Эльф открыл рот, собираясь сказать что-то ещё. Я поднял руку.

Я не произносил заклинаний. Я просто направил на него тьму — тонкую острую нить, почти невидимую. Ту самую, которую использовал против Тома, но слабее. Этого было достаточно.

Тьма ударила эльфа в грудь.

Добби замер. Его глаза расширились — в них отразилось непонимание, ужас. Он не закричал. Не успел. Просто исчез. Без звука, без вспышки, без хлопка. Тьма поглотила его, и он растворился. На полу не осталось даже пыли.

Комната опустела. Я опустил руку.

— Глупый эльф, — сказал я.

Лёг обратно. Закрыл глаза.

Первое сентября наступило серым утром. Я собрал вещи. Рюкзак, чемодан, палочка. Дневник — во внутреннем кармане мантии, поближе к телу. Квиррелл всё ещё лежал на кровати. Я посмотрел на него в последний раз.

— Прощай, — сказал я.

Он не ответил. Я вышел, закрыв за собой дверь.

Кингс-Кросс. Платформа 9¾. Я разбежался. Толкнул тележку. Барьер не пустил — я ударился о кирпичную стену. Больно, но несильно. Я просто не ожидал.

Отступил. Посмотрел. Барьер был — не физический, магический. Кто-то запечатал его. Недавно. Грубо, торопливо.

Я не стал ждать. Не стал искать другой путь. Я подошёл к стене, положил ладонь на кирпичи. Закрыл глаза.

Тьма потекла из пальцев — тонкими нитями, впиваясь в кладку. Я чувствовал заклинание. Оно было чужим, небрежным, некачественным. Эльф накладывал его в спешке, не веря до конца в успех.

Я распутал его. Медленно, аккуратно. Нить за нитью. Барьер затрещал — невидимо, но я слышал. Кирпичи под рукой стали тёплыми, потом снова холодными.

Стена стала проницаемой. Я открыл глаза. Толкнул тележку и прошёл.

Платформа 9¾ кишела студентами. Родители обнимали детей, совы ухали в клетках, кошки мяукали. Поезд стоял на рельсах, выпуская клубы пара в серое утро.

Я занёс чемодан в вагон. Прошёл по коридору. Купе были почти все заняты — первокурсники глазели по сторонам, старшекурсники переговаривались. В конце вагона я нашёл пустое купе. Зашёл, закрыл дверь.

Сел у окна. Достал дневник. Открыл.

Чернила проступили медленно, словно нехотя. Новые строки.

«Ты уничтожил барьер?»

— Да, — сказал я.

«Быстро».

— Он был слабый.

«Кто поставил?»

— Эльф. Добби.

«Эльф? Зачем эльфу закрывать тебе путь?»

— Говорил, что в Хогвартсе опасно. Хотел спасти меня.

«Глупый эльф».

— Я его убрал.

«Убил?»

— Отправил в никуда.

Чернила замерли на несколько секунд.

«Ты стал сильнее».

— Ты ушёл. Пришлось.

«Это не ответ».

— Это факт.

Я закрыл дневник. Убрал в карман.

Поезд тронулся. Лондон остался за окном. Серые дома, поля, леса. Дождь стучал по стёклам.

В купе было тихо. Только стук колёс и моё дыхание.

Я смотрел в окно. Ничего не ждал. Ничего не планировал. Просто ехал.

Холод внутри был ровным. Том ушёл, но дневник лежал в кармане. Квиррелл остался в комнате. Добби исчез. Барьер пал.

Второй курс начинался.

Сентябрь начался с дождей. Хогвартс встретил меня сырыми коридорами и запахом старых камней. Я вернулся в башню Гриффиндора, разобрал вещи, застелил кровать. Соседи по комнате — Невилл, Симус, Дин — о чём-то говорили, но я не слушал. Их голоса были фоном, не более.

Первые недели учёбы потянулись привычной чередой. Уроки, библиотека, тренировки. Ничего нового.

Зелья. Снейп по-прежнему смотрел на меня с подозрением. Его чёрные глаза следили за каждым моим движением. Но я отвечал безупречно. Зелья варил точно, на вопросы отвечал без запинки, цитировал учебники слово в слово. Снейп не находил повода для придирок, и это его злило. Я видел это по тому, как его пальцы сжимали край кафедры. В конце второго урока он задержал меня взглядом, но ничего не сказал. Просто отвернулся.

Травология. Профессор Стебель хвалила мою работу с растениями. Дьявольские силки больше не пытались меня душить — они замирали при моём приближении, съёживались, словно боялись. Стебель считала это талантом. Пусть считает. Я пересаживал растения, собирал листья, не обращая внимания на её похвалы.

Трансфигурация. Макгонагалл была строга, но справедлива. Я превращал предметы без ошибок, но без лишнего блеска. Достаточно хорошо, чтобы не привлекать внимания. Моя работа была аккуратной, точной, без помарок. Макгонагалл иногда хмурилась, глядя на меня, но я не показывал ничего. Лицо оставалось спокойным. Она не могла придраться.

Защита от тёмных искусств. Локонс оказался ещё хуже, чем я предполагал. На первом уроке он выпустил клетку с пикси, и те разнесли класс. Студенты визжали, Локонс прятался под столом. Я сидел неподвижно, сложив руки на груди, и смотрел на него. Когда пикси подлетели ко мне, я просто взглянул — они замерли, а потом улетели. Локонс после урока заискивающе улыбался, пытался благодарить. Я ушёл, не попрощавшись.

Квиддич. Вуд заставлял тренироваться три раза в неделю. Я летал хорошо, но без энтузиазма. Мне не нравилось, что моя жизнь зависит от погоды и того, кто куда полетит. Но Вуд говорил, что я прирождённый ловец. Я кивал и делал своё дело. Победы приносили очки факультету — это было полезно. Но восторга я не чувствовал.

Флитвик. Дополнительные занятия продолжались. Он учил меня более сложным заклинаниям — трансфигурации на расстоянии, чарам освещения, созданию магических щитов. Я делал всё без палочки, но для вида пользовался ею. Флитвик был в восторге.

— Мистер Поттер, у вас уникальный дар, — сказал он однажды, когда я безупречно выполнил заклинание левитации на третьем курсе. — Вы схватываете всё на лету.

— Спасибо, профессор, — ответил я.

Он не знал, что я не схватывал — я уже умел. Он видел лишь то, что я позволял видеть.

Свободное время я проводил в библиотеке или в спальне. Дневник лежал под подушкой. Каждую ночь я открывал его, писал несколько строк. Том отвечал. Мы обсуждали учёбу, преподавателей, Дамблдора.

Однажды вечером я написал:

«Том. Что ты знаешь о Джинни Уизли?»

Чернила проступили не сразу.

«Младшая сестра Рона. Учится на первом курсе. Рыжая, как и остальные. Обычная девочка. Почему ты спрашиваешь?»

«Увидел её в Большом зале. Ничего особенного.»

«Тогда зачем она тебе?»

«Мне нужен кто-то, кто сможет сохранить дневник. Ты говорил, что хочешь проверить, подчинится ли кто-то без моей помощи.»

«Да. Дневник может влиять на людей. Но нужен тот, кто не защищён, кто открыт.»

«Она подойдёт?»

«Возможно. Она чистая, наивная, доверчивая. И у неё есть доступ к школе. Да, она подойдёт.»

«Ты хочешь, чтобы я отдал ей дневник?»

«Подбрось. Пусть она найдёт его. Пусть напишет мне. Я посмотрю, насколько она сильна.»

«Хорошо. Я сделаю это.»

На следующий день я оставил дневник в коридоре, где Джинни Уизли проходила после обеда. Она шла одна, смотрела под ноги, хмурилась. Она споткнулась о дневник, нагнулась, подняла его. Огляделась. Никого рядом не было — я стоял за углом, накрытый невидимостью, и наблюдал.

Она открыла дневник. Пролистала пустые страницы. Улыбнулась чему-то. Спрятала в мантию.

Я ушёл.

Дневник теперь был у неё. Но связь с Томом не прервалась. Мы общались мысленно, на парселтанге. Никто не мог подслушать.

Через несколько дней я позвал его:

«Ты здесь?»

«Да. Я слышу тебя.»

«Она пишет?»

«Каждый вечер. О школе, о братьях, о том, что её никто не понимает. Она одинока.»

«Ты отвечаешь?»

«Да. Она мне доверяет. Называет другом.»

«Хорошо.»

Я помолчал. Потом добавил:

«Том. Когда я вижу Джинни в Большом зале, внутри что-то шевелится. Небольшой холод. Другой. Не как обычно. Я не понимаю, что это.»

«Что именно?»

«Лёгкость. И пустота. Мне не нравится это чувство.»

«Это слабость, Гарри. Ты начинаешь к ней привыкать. Ты должен избавиться от этого.»

«Как?»

«Игнорируй. Не смотри на неё. Не думай о ней. Со временем пройдёт.»

«Я и не думаю. Ощущение возникает само.»

«Ты позволяешь ему возникать. Это не одно и то же.»

Я не ответил.

В конце октября я лежал в кровати и не спал. Вспомнил разговоры Тома о Тайной комнате. Он упоминал, что вход — в женском туалете на втором этаже.

Я встал. Надел мантию-невидимку. Вышел.

Замок спал. Луна светила в окна. Я шёл беззвучно.

Второй этаж. Я толкнул дверь в женский туалет. Старый, запущенный. Плитка отваливалась, вода в раковинах не текла. Воздух был спёртым, пахло плесенью.

В углу на подоконнике сидела Плакса Миртл. Раскачивалась взад-вперёд, что-то бормотала. Я не снял невидимость, но призраки видят сквозь. Она подняла голову.

— О, — сказала она. — Ещё один. Ты не Том. Но похож. Те же глаза. Тот же взгляд.

Я остановился.

— Ты его знаешь? — спросила Миртл.

— Нет.

— Врёшь. Я вижу. Ты такой же. Холодный. Скользкий. — Она хихикнула. — Он был красивым. А ты — нет. Но взгляд тот же. И говоришь ты… как он. Я слышала. Когда он был здесь, он тоже так разговаривал. С собой. Со змеями.

Я подошёл к умывальникам.

— Что ты здесь ищешь? — не унималась Миртл. — Том искал что-то. Нашёл. А ты?

— Может быть.

— Осторожнее, — сказала она. — Том нашёл. И пожалел. Может быть. Не знаю. Он не говорил.

Я не отвечал. На одном из кранов была выгравирована маленькая змея.

— Ты умеешь говорить со змеями, как он? — спросила Миртл. — Ты умеешь, да? Я вижу.

Я прошипел:

— Откройся.

Кран сверкнул синим светом. Раковина сдвинулась, открывая чёрный, уходящий вниз проход.

Миртл взвизгнула.

— Туда! Он тоже туда спускался! Осторожно, там что-то страшное! Я чувствую!

Я не ответил. Прыгнул.

Скольжение вниз было долгим, но мягким. Я приземлился на каменный пол. Вокруг — трубы, влага, темнота. Где-то капала вода. Я пошёл вперёд. Тьма расступалась передо мной — мои глаза видели достаточно.

Коридор расширился. Стены покрыты изображениями змей — ползущих, свернутых в кольца, с открытыми пастями. Пол каменный, скользкий от влаги. Воздух стал тяжелее, холоднее.

Я вышел в огромную пещеру. В центре — статуя. Огромная, с обезьяньим лицом. Салазар Слизерин. Высотой с дом.

В ногах статуи — змея. Василиск. Его тело было толщиной с дуб, длиной в сотни футов. Чешуя переливалась зелёным, местами покрытая вековой пылью. Голова покоилась на каменном полу.

Я остановился в нескольких шагах.

Василиск шевелился. Поднял голову медленно, без спешки. Глаза жёлтые, вертикальные, но он не смотрел прямо — он знал, что наследник пришёл.

«Ты говоришь на языке змей», — прошипел он. Голос был низким, древним, скрипучим. Каждое слово тянулось, как по камню скребут.

«Да.»

«Ты пришёл убить меня?» — василиск приподнял голову выше. Его язык выскользнул из пасти, ощупывая воздух.

«Нет. Ты будешь служить мне.»

«Меня нельзя подчинить. Я слушаюсь только наследника Слизерина.»

«Я наследник.»

Василиск снова облизнул воздух. Его ноздри трепетали.

«Ты пахнешь Томом. Но ты не Том. Ты другой.»

«Это не важно.»

«Важно. Том был здесь много лет назад. Он тоже говорил, что он наследник. Он тоже хотел, чтобы я служил. Я слушался. Но ты не Том.»

«Я — другой наследник.»

Василиск замолчал. Его тело медленно разворачивалось, образуя кольцо вокруг статуи.

«Том не вернулся. Он обещал, но не вернулся. Почему я должен верить тебе?»

«Не должен. Но будешь служить.»

«Наглость, — прошипел василиск. — Том был наглым. Но он хотя бы приносил мне крыс.»

«Я принесу тебе больше.»

«Что ты знаешь о голоде? Ты — маленький. Ты не знаешь, как долго я спал. Том будил меня три раза. А потом исчез.»

«Я не исчезну.»

«Слова. Только слова.»

Василиск подался вперёд. Его голова оказалась в метре от меня. Я не отступил.

«Ты боишься?» — спросил он.

«Нет.»

«Ты должен бояться. Один мой взгляд убивает.»

«Ты не смотришь на меня.»

«Могу начать.»

«Можешь. Но тогда у тебя не будет наследника. И ты снова уснёшь на сотню лет.»

Василиск зашипел. Не слова — раздражение.

«Ты говоришь как Том. Те же пустые обещания.»

«Я не обещаю. Я говорю, что будет.»

«Докажи.»

«Что доказать?»

«Что ты сильнее. Том не мог заставить меня слушаться силой. Он только просил. Я слушался, потому что хотел выйти из этой дыры. А ты чем возьмёшь?»

Я подумал.

«Тьмой.»

«Чем?»

«Тьмой. Смотри.»

Я поднял руку. Не палочку — просто руку.

Тьма потекла из пальцев. Не тонкая нить — плотный поток. Холодный. Тяжёлый. Он потек по полу, поднимаясь к василиску.

Змея отпрянула. Её тело дёрнулось.

«Что это?»

«Тьма.»

«Я не чувствую тьмы. Я чувствую только голод и холод.»

«Этот холод — моя тьма.»

Василиск попытался отползти, но поток окружил его голову, сжался. Змея зашипела громче.

«Убери!»

«Подчинись.»

«Нет!»

Я усилил поток. Тьма стала плотнее. Василиск прижался к полу, заскрёб когтями по камню.

«Что ты делаешь?»

«Показываю, кто здесь хозяин.»

Тьма давила. Василиск не мог поднять голову. Его хвост бил по стене, отбивая куски камня.

«Достаточно! — прошипел он. — Я признаю.»

Я убрал тьму. Не сразу — медленно, давая ему почувствовать, что это я решаю.

Василиск поднял голову. Его глаза уже не щурились. Он смотрел на меня — но без угрозы.

«Ты силён, — сказал он. — Давно я не чувствовал такой силы. Том был слабее.»

«Ты служишь мне.»

«Да. Я буду служить тебе.»

«Как тебя зовут?»

«У меня нет имени. Я василиск. Это моё имя.»

«Хорошо. Ты будешь ждать моего приказа. Никому не подчиняться, кроме меня.»

«Как скажешь.»

«И не выходить из этой комнаты, пока я не позволю.»

«А крысы?»

«Принесу.»

Василиск опустил голову на пол. Его глаза закрылись.

«Хорошо. Я буду ждать.»

Я повернулся и пошёл к выходу.

«Постой, — прошипел он мне в спину. — Ты так похож на него. Но ты другой. Его слова были горячими. Твои — холодные.»

Я не ответил. Ушёл.

Ночью я лёг на кровать. Закрыл глаза. Позвал Тома.

«Я нашёл Тайную комнату. Василиск подчинился.»

Молчание.

«Что?»

«Я нашёл вход. Спустился. Он долго сопротивлялся. Я опустил на него тьму. Он признал меня.»

«Ты сделал это без меня.»

«Да.»

«Я не говорил тебе, где вход.»

«Я догадался. Ты упоминал женский туалет.»

Связь стала плотнее. Я почувствовал холод.

«Ты рискуешь, Гарри.»

«Василиск слушается. Риска нет.»

«Василиск — моё наследие. Я планировал использовать его.»

«Планировал. Не использовал.»

«Потому что не было момента.»

«Теперь он мой.»

Молчание.

«Ты не имел права.»

«Василиск сам выбрал.»

Из темноты начал собираться дым. Чёрный, густой. Сгустился у кровати, обрёл очертания. Том. Прозрачный, но почти осязаемый. Глаза горели красным.

— Ты посмел, — сказал он вслух.

— Я сделал то, что ты не смог.

— Он должен был подчиниться мне.

— Не подчинился.

Том шагнул ко мне. Я не пошевелился.

— Ты забываешь, кто я.

— Я помню. Ты — Том. Союзник. Не хозяин.

Он замер. Глаза сузились.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

Он смотрел. Я смотрел.

— Ты похож на меня.

— Возможно.

— Ты не будешь использовать василиска без меня.

— Буду, если захочу.

— Дамблдор заметит.

— Я не глуп.

Том отвернулся. Прошёлся по комнате.

— Ты вырос, Гарри.

— Да.

— Ты трудный союзник.

— Но союзник.

— Пока да.

Он посмотрел на меня.

— Я не прощу этого.

— Я и не жду.

— Дневник — у девочки. Я могу уничтожить тебя.

— Попробуй.

Он усмехнулся.

— Василиск — твой. Следи за девочкой. Ты говорил о странном чувстве к ней. Это опасно. Не позволяй ему расти.

— Я справлюсь.

— Если пострадает она — я не отвечаю.

— Она не пострадает.

Он растворился. Дым втянулся в пол.

Я закрыл глаза.

-

Где-то в лесах Албании. Мысли Тома.

Моё тело дрожало.

Он нашёл Тайную комнату. Один. Не спросил.

Василиск подчинился ему. Древняя змея признала его хозяином. Я чувствовал это — дрожь прошла сквозь крестражи.

Он не спросил разрешения. Не предупредил. Просто взял.

Он назвал меня союзником. Сказал, что я не хозяин. Он прав.

Что теперь? Василиск в его руках. Дневник — у девочки. Он может уничтожить крестраж, если захочет. Не захочет. Пока.

Девочка — Джинни Уизли. Я использую её, чтобы видеть школу. Влиять.

Он сказал о странном чувстве к ней. Слабость. Я должен следить, чтобы это не помешало планам. И чтобы она не пострадала раньше времени.

Он холоден. Он расчётлив. Он — моё отражение.

Я должен быть осторожнее.

И ждать.

Короткая глава

Декабрь выдался снежным. Хогвартс утопал в белом покрове, но в подземельях было холодно, как всегда. Я сидел в спальне, ждал, когда соседи уснут. Джинни писала в дневнике — я чувствовал это через связь с Томом. Мы общались мысленно, на парселтанге.

— Ты слишком часто думаешь о ней, — сказал Том.

— Я думаю о деле.

— Ты думаешь о ней. Это лишнее.

— Может быть.

— Я могу избавить тебя от этого.

— Не надо.

— Почему?

— Она нужна для дневника.

— Это не причина.

— А другая есть.

— Какая?

— Не хочу, чтобы она пострадала.

Том помолчал.

— Ты просишь за неё.

— Да.

— Это слабость, Гарри.

— Мне всё равно.

— Я подумаю.

Через неделю он заговорил снова.

— Ты готов выпустить василиска?

— Да.

— Он будет нападать на грязнокровок.

— Хорошо.

— Ты не против?

— Нет.

— Почему?

— Хочу попробовать.

— Убивать?

— Да.

— Тогда завтра начинай.

— А Джинни?

— Она чистокровная. Василиск её не тронет.

— Хорошо.

На следующий день я спустился в женский туалет. Миртл сидела на подоконнике.

— Опять ты? — спросила она.

— Да.

— Осторожнее там.

Я прошипел «откройся» и прыгнул.

Василиск лежал у ног статуи. Поднял голову.

— Ты пришёл не кормить меня, — прошипел он.

— Нет. Ты выйдешь. Будешь нападать на грязнокровок. Не трогай чистокровных.

Василиск приподнялся.

— Я давно ждал.

— Возвращайся после каждого нападения. Не попадайся на глаза всем сразу.

— Что с теми, кто смотрит в глаза?

— Умрут.

Василиск зашипел довольно.

— Хорошо.

— Жди сигнала.

Первое нападение случилось через два дня. Я дал сигнал мысленно. Василиск выскользнул в коридор. Нашёл кошку Филча. Окаменил.

Утром коридор перекрыли. Студенты шептались. Филч рыдал. Дамблдор стоял серьёзный.

— Ты не убил, — сказал я василиску.

— Кошка не человек.

— Ладно. В следующий раз — человек.

Через три дня — второй раз. Первокурсник с Когтеврана. Грязнокровка. Мёртв. На зельях Снейп объявил, что занятий не будет. Я сидел за партой.

— Убил? — спросил я.

— Да.

— Хорошо.

Нападения продолжались. Два-три в неделю. Кого-то окаменевало, кого-то убивало. Школа в панике. Уроки отменили. Студенты ходили группами. Я не боялся.

Джинни я избегал. Не потому, что боялся за неё — просто когда я её видел, внутри что-то мешало.

Она подошла ко мне однажды в библиотеке.

— Гарольд, можно сесть?

— Садись.

Она села напротив.

— Ты не боишься?

— Чего?

— Чудовища.

— Нет.

— Почему?

— Мне нечего бояться.

— Ты странный.

— Знаю.

— Но мне нравится.

Я не ответил.

— Ты какой-то другой стал, — сказала она. — Вырос, что ли.

— Может быть.

— Том говорил, что ты изменился.

Я посмотрел на неё.

— Он говорит обо мне?

— Иногда. Спрашивает, как ты.

— И что ты отвечаешь?

— Что ты ходишь хмурый и ни с кем не разговариваешь. Он смеётся.

— Он не смеётся.

— Ну, пишет, что смеётся.

Я покачал головой.

— Не рассказывай ему обо мне.

— Почему?

— Потому что я прошу.

Она не стала спорить.

— Ладно. Пока, Гарольд.

— Пока.

Ночью я позвал Тома.

— Ты слышал?

— Да. Она сказала, что я смеюсь. Я не смеюсь.

— Я знаю.

— Ты просил её не говорить обо мне?

— Да.

— Зачем?

— Не хочу, чтобы она лезла.

— Она и не лезет. Она просто говорит.

— Всё равно.

Том помолчал.

— Ты не хочешь, чтобы она знала правду.

— Не хочу.

— Боишься, что испугается?

— Нет. Просто не хочу.

— Ты её бережёшь.

— Возможно.

— Это слабость.

— Ты уже говорил.

— Я говорю, потому что это правда.

Я не ответил.

— Гарри, ты просил не делать её сосудом. Я согласился. Но не позволяй этому чувству влиять на твои решения.

— Не позволяю.

— Ты уже позволил. Ты просил за неё.

— Это другое.

— Это то же самое.

Я замолчал.

— Ладно, — сказал Том. — Спи.

— Спокойной ночи.

-

Где-то в лесах Албании. Мысли Тома.

Он её бережёт. Это новое чувство для него. Раньше ему было всё равно на всех. Теперь — нет.

Я не знаю, хорошо это или плохо. С одной стороны, привязанность делает мага уязвимым. С другой — может сделать его сильнее, если он будет защищать её. Я не проверял.

Джинни Уизли. Обычная девочка. Рыжая, веснушки, худая. Ничего примечательного. Но он к ней потянулся. Почему? Не из-за внешности. Не из-за ума. Может быть, из-за того, что она не боится. Из-за того, что она смотрит на него и не отводит глаз. Большинство отводит.

Я помню это чувство. В Хогвартсе я тоже замечал тех, кто не боялся. Они вызывали интерес. Иногда — раздражение. Но никогда — желание защитить. Он другой. Или я другой был.

Не важно.

Он хочет убивать. Это хорошо. Он выпустил василиска, и школа в панике. Дамблдор не может найти чудовище. Это мой план — и Гарри его выполняет.

Но он попросил не трогать девочку. Я согласился. Не потому, что он приказал — он не может мне приказывать. А потому, что она не стоит конфликта. Пока.

Если она станет угрозой — я уберу её. Через дневник. Через него. Не важно.

Он изменился внешне. Магия лепит его под себя. Это нормально для сильных магов. Он становится похож на меня — не лицом, а сутью. Взглядом. Повадками. Это хорошо. Он моё продолжение.

Но продолжение может выйти из-под контроля. Я должен следить.

Лес шумел. Холодно. Я закрыл глаза.

Я проснулся от того, что кто-то стоял рядом с кроватью. Не шорох, не дыхание — просто присутствие. Чужое. Моё тело среагировало быстрее мысли. Я выбросил руку, и тьма скрутилась в невидимый жгут. Тело противника обездвижилось, замерло.

— Гарольд, — раздался испуганный шёпот. — Это я.

Джинни. Я узнал голос. Убрал тьму. Она выдохнула, пошевелила плечами.

— Ты чего? — спросил я.

— Тебя профессор Дамблдор вызывает. Срочно. Я должна была передать. Ты не отвечал на сову, он велел привести тебя.

Я сел. Посмотрел на неё. Дамблдор. Срочно. Внутри кольнуло, но я не подал виду.

— Я сказала, что ты спишь, — продолжала Джинни. — Он сказал разбудить. Я поднялась в спальню мальчиков, никого не было, я думала, ты… ну, я просто подошла.

Она смотрела на меня. Не боялась.

— Ты меня обездвижил, — сказала она. — Как ты это сделал? У тебя даже палочки не было.

— Не важно.

Я встал. Накинул халат. Повернулся к ней. Глаза сузились.

— Чтобы ты больше так не подкрадывалась. Поняла?

— Поняла, — ответила она. Кивнула.

— Выйди. Я оденусь.

Она вышла. Я закрыл дверь. Надел мантию, пригладил волосы. Палочку сунул в карман. Выдохнул.

В коридоре Джинни ждала.

— Ты боишься? — спросила она.

— Нет.

— А мне кажется, что да.

— Тебе кажется.

Я пошёл к выходу из башни.

— Скажи честно, Гарольд. Ты чего-то боишься.

— С чего ты взяла?

— Ты обездвижил меня, даже не подумав. Значит, ты ждал нападения. Или привык ждать.

— Хватит.

Она замолчала. У входа в башню я остановился.

— Дальше я сам.

— Ладно, — она развернулась и ушла.

Я поднялся к кабинету директора. Гаргулья. Пароль — «Лимонные дольки». Дверь открылась.

Дамблдор сидел за столом, не спал. Перед ним стояла чашка с чаем, давно остывшим. В кабинете потрескивал камин. Портреты на стенах притворялись спящими.

— Садись, Гарольд, — сказал он.

Я сел.

— Извините, что разбудил вас так поздно, профессор.

— Ты не будил, — ответил Дамблдор. — Я не спал. Тревожные ночи, сам понимаешь.

Я кивнул.

— Я позвал тебя не для того, чтобы пугать или обвинять, Гарольд, — продолжил он. — Мне нужна твоя помощь.

— Моя помощь, профессор?

— Ты наблюдателен. Ты замечаешь то, чего не видят другие. И ты не поддаёшься панике, что само по себе редкость в последние недели.

Я молчал.

Дамблдор отодвинул чашку и сложил руки на столе.

— Что ты думаешь о нападениях, Гарольд?

— Я думаю, что кто-то в школе знает, где прячется чудовище, профессор. Возможно, даже управляет им.

— И ты не догадываешься, кто это?

— Нет, профессор.

Он посмотрел на меня поверх очков. Взгляд был спокойным, но цепким.

— Ты не боишься ходить по коридорам один. Даже ночью.

— Я умею за себя постоять, профессор.

— Я знаю. Но знаешь, иногда то, что человек не боится, говорит не о храбрости, а о знании. Знании, что ему ничего не угрожает.

Я выдержал его взгляд. Секунду. Две. Потом на мгновение опустил глаза — тяжело было смотреть в эти голубые глаза, которые, казалось, видели насквозь. Дамблдор заметил. Я сразу поднял взгляд обратно, но было поздно. Он уже увидел.

— Может быть, профессор, — сказал я. — А может быть, я просто не вижу смысла в страхе.

Дамблдор задержал взгляд на мне, потом чуть наклонил голову. Он не улыбнулся. Его лицо стало серьёзнее.

— Ты очень взрослый для своих лет, — сказал он. — Иногда мне кажется, что я разговариваю не с мальчиком, а с человеком, который многое пережил.

— Вы не ошибаетесь, профессор.

Он вздохнул.

— В каждом человеке есть и свет, и тьма, Гарольд. Вопрос в том, что он выбирает. Я знаю, что ты пережил трудное детство. Ты мог озлобиться, но ты не стал. По крайней мере, я на это надеюсь.

Я молчал.

— Ты знаешь легенду о Тайной комнате?

— Да, профессор. Салазар Слизерин, чудовище, которое убивает взглядом.

— Верно. И я подозреваю, что её снова открыли.

— Вы знаете, кто это сделал, профессор?

— Пока нет. Но у меня есть одна догадка, и она связана с человеком, который уже делал это раньше. Том Реддл.

Я не моргнул.

— Вы думаете, он вернулся, профессор?

— Не в теле. Но каким-то образом. Или его последователь.

Дамблдор замолчал, разглядывая меня.

— Знаешь, Гарольд, ты стал очень похож на него. Не лицом — чем-то другим. Взглядом. Повадками. Том в твоём возрасте тоже не боялся. Тоже был одинок. Тоже смотрел на мир без иллюзий.

— Вы ошибаетесь, профессор, — сказал я. — Я не он.

Дамблдор поднял бровь.

— Я и не говорю, что ты он. Я говорю, что вы похожи. Это не одно и то же.

— Всё равно. Вы ошибаетесь.

Он смотрел на меня долго. Я не отвёл глаз. На этот раз я держался.

— Ладно, — сказал он наконец. — Возможно, я действительно ошибаюсь. Но будь осторожен, Гарольд. Тьма привлекает тьму. И если ты не будешь следить за собой, она может затянуть тебя.

— Я справлюсь, профессор.

— Надеюсь.

Он сделал паузу.

— Гарольд, ты не хочешь мне что-то сказать? Что-то, что ты скрываешь?

— Нет, профессор. Мне нечего вам сказать.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

Дамблдор кивнул. Но я видел — он не поверил. В его глазах осталось сомнение.

— Иди. Если узнаешь что-то — сразу ко мне.

— Хорошо, профессор.

Я встал.

— Гарольд, — остановил он меня. — Ты знаешь, что я всегда готов выслушать тебя. Что бы ни случилось.

— Спасибо, профессор.

Я вышел.

В коридоре я выдохнул. Дамблдор ничего не знает. Но он что-то заподозрил.

В спальне я лёг. Закрыл глаза. Позвал Тома.

— Ты здесь?

— Здесь. Я был с тобой.

— Он сказал, что я похож на тебя.

— Я слышал.

— Я сказал, что он ошибается.

— Правильно. Он должен думать, что ты не имеешь ко мне отношения.

— Он спросил, не хочу ли я что-то сказать. Я ответил нет.

— Хорошо.

— Он сказал про свет и тьму.

— Он всегда говорит об этом. Его любимая тема.

— Я отвел глаза. Он заметил.

— Я видел. Он теперь будет давить сильнее.

— Я знаю.

— В следующий раз не отводи. Держи взгляд, что бы ни было.

— Постараюсь.

— Ты справился. Он ничего не знает.

— Джинни приходила в спальню. Я её обездвижил.

— Она видела?

— Нет.

— Хорошо. Но она становится проблемой. Она ходит за тобой, говорит с тобой. Она не боится.

— Я поговорю с ней.

— Не поговори. Сделай так, чтобы она держалась подальше.

— Как?

— Напугай.

— Она не боится.

— Тогда найди другой способ.

— Я подумаю.

— Думай быстрее. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Том.

-

Где-то в лесах Албании. Мысли Тома.

Он отвел глаза. Дамблдор заметил. Это плохо.

Старик теперь будет давить. Он будет искать слабые места. Он уже знает, что Гарри что-то скрывает. Теперь он будет копать.

Гарри сказал ему: «Вы ошибаетесь». Смело. Дамблдор не ожидал. Он привык, что все соглашаются, кивают, боятся спорить. Гарри не испугался. Это хорошо. Но это не отвлечёт старика.

Дамблдор умён. Он будет наблюдать. Он будет искать связь между Гарри и нападениями. Если найдёт дневник — всему конец.

Девочка — проблема. Она ходит за ним. Она не боится. Это ненормально. Нужно что-то делать.

Гарри не хочет её пугать. Не хочет прогонять. Это слабость. Но пока она не опасна, можно терпеть. Если станет опасна — я уберу её.

Я должен найти тело. В этом теле я слишком слаб. Если Дамблдор решит действовать, я не смогу защитить Гарри. А он нужен мне. Пока нужен.

Лес шумел. Холодно. Я закрыл глаза.

Извините, что главы такие короткие)

Альбус Дамблдор сидел в своём кресле после того, как мальчик ушёл. Камин догорал. Портреты бывших директоров на стенах давно притворялись спящими, но он знал — некоторые из них следили за ним.

Он снял очки и протёр их. Стёкла были чистыми, но это движение помогало ему думать.

Мальчик изменился. Не просто вырос — изменился. В прошлом году Гарольд Поттер был замкнутым, настороженным, но в нём чувствовалась ранимость. Сейчас этой ранимости не было. Вместо неё появилась гладкая, ровная поверхность. Без трещин.

Дамблдор не мог читать его мысли — он даже не пытался. Но он умел чувствовать. И то, что он чувствовал, его беспокоило.

Холод.

Не физический — душевный. Исходивший от мальчика, как пар от горячего чая. Но чай был холодным, а мальчик — нет. Он был живым, но его внутренний мир напоминал пустую комнату с запертыми дверями.

Дамблдор вспомнил другой холод. Много лет назад. Том Реддл сидел в этом же кресле — нет, не в этом, в старом, которое давно заменили, — и смотрел на него так же. Прямо. Спокойно. Без страха.

Тогда Дамблдор думал, что сможет направить мальчика. Он ошибался.

Теперь перед ним сидел другой мальчик, с таким же взглядом. И Дамблдор боялся повторить ошибку.

Он подошёл к окну. Замок спал. Луна висела низко, подсвечивая снежные сугробы во дворе.

Гарольд сказал: «Вы ошибаетесь, профессор». Сказал твёрдо, не дрогнув. Дамблдор хотел верить, что он действительно ошибается. Но опыт подсказывал: такие вещи совпадением не бывают.

Том Реддл тоже был сиротой. Тоже был одинок. Тоже обладал необычной силой. Тоже не боялся. И Дамблдор проморгал его падение.

Сейчас в школе погибали ученики. Кого-то убивали, кого-то окаменевало. Чудовище из Тайной комнаты — василиск — снова выходил на охоту. И Дамблдор не мог его найти. Не мог остановить.

Он подозревал, что за этим стоит Том. Не сам Том — его дух, его воля, его наследие. Дневник. Артефакт, который Том создал много лет назад. Он должен был быть в Хогвартсе. Дамблдор не знал, где именно, но чувствовал его присутствие — смутно, как запах дыма за закрытой дверью.

Сегодня он спросил Гарольда о дневнике. Мальчик ответил, что ничего не находил. Дамблдор не знал, правда это или ложь. Окклюменция Гарольда была слишком сильной для его возраста. Слишком сильной.

Откуда у мальчика такая защита? Врождённая? Возможно. Или кто-то научил. Если научил — то кто? Дамблдор не знал никого, кто мог бы обучить одиннадцатилетнего мальчика такой глубокой окклюменции. Разве что…

Он отогнал эту мысль. Слишком страшную. Он не хотел в неё верить.

Гарольд отвёл глаза. На секунду. Дамблдор заметил. В этом движении не было страха — была неуверенность. Или усталость. Или что-то ещё, чего он не мог понять.

Мальчик быстро взял себя в руки. Поднял взгляд. Снова ровный, непроницаемый.

Дамблдор подумал: если бы он не знал Гарольда, если бы видел его впервые — он бы заподозрил неладное. Но он знал его. Или думал, что знал.

В прошлом году Гарольд был другим. После того как он спас камень от Квиррелла, в нём что-то сломалось. Или, наоборот, выстроилось. Дамблдор не мог сказать точно.

Он вернулся к столу. Налил себе чаю из чайника, который стоял на подносе. Чай был холодным, но он всё равно сделал глоток. Горький. Тёрпкий.

Он думал о Томе. О том, как тот очаровывал учителей, как собирал последователей, как создавал крестражи. О том, как Дамблдор не успел его остановить. О том, как он потом винил себя.

Теперь он видел похожие черты в Гарольде. Не точную копию — отражение. Искажённое, но узнаваемое.

Он вспомнил глаза мальчика, когда тот отвечал: «Вы ошибаетесь, профессор». В них не было агрессии. Не было обиды. Было что-то похожее на усталость. Как будто он много раз слышал это и устал опровергать.

Дамблдор хотел спросить: «Тогда почему ты похож на него?» Но не спросил. Побоялся ответа.

Он знал, что Гарольд несёт в себе часть магии Тома — ту, что осталась в его шраме после неудавшегося убийства. Это могло объяснить сходство. Но не всё. Не холод в глазах. Не отсутствие страха. Не ту лёгкость, с которой он врал — или не врал, Дамблдор не мог понять.

Мальчик сказал: «Мне нечего вам сказать». Дамблдор не поверил. Он чувствовал, что Гарольд что-то скрывает. Но что именно — не знал.

Возможно, он скрывает дневник. Возможно, он скрывает связь с Томом. Возможно, он сам — часть плана, который Дамблдор не может разгадать.

Или возможно, мальчик просто защищается. Как учили его годы одиночества и жестокости. Дамблдор не мог этого исключить.

Он вспомнил разговор с Макгонагалл несколько недель назад. Она сказала: «Поттер изменился. Он стал замкнутым, холодным. Ни с кем не общается, кроме той рыжей девочки — Уизли. И то редко».

Дамблдор тогда не придал значения. Теперь он думал об этом.

Джинни Уизли. Маленькая, рыжая, веснушчатая. Она носила дневник? Дамблдор не знал. Но он слышал от её братьев, что она стала какой-то задумчивой, часто пишет что-то в старой тетради.

Он должен был проверить. Но не хотел пугать девочку. Не хотел, чтобы она подумала, что её подозревают.

А может быть, он просто не хотел знать правду.

Дамблдор отставил чашку. Встал. Прошёлся по кабинету.

Портрет Феликса, одного из старых директоров, приоткрыл глаз.

— Не спится, Альбус? — спросил он.

— Не спится, Феликс.

— Из-за мальчика?

— Из-за всего.

— Ты слишком много думаешь. Иногда ответ лежит на поверхности.

— Иногда — да. Но не в этот раз.

Портрет вздохнул и закрыл глаза.

Дамблдор подошёл к окну. Луна скрылась за облаками. Начал падать снег.

Он думал о том, что должен сделать. Поговорить с Гарольдом ещё раз? Но тот не откроется. Следить за ним? Это было бы нарушением доверия. А без доверия он не сможет помочь мальчику.

Но если Гарольд действительно связан с Томом, если он действительно помогает чудовищу убивать учеников… Дамблдор не хотел в это верить. Но не мог и исключить.

Он вспомнил свою молодость. Как он сам стоял перед выбором — власть или добро. Как он выбрал добро, но не сразу. Как горечь того выбора преследовала его до сих пор.

Гарольд стоял перед таким же выбором. Возможно, он уже сделал его. И не в ту сторону, в которую надеялся Дамблдор.

Старик закрыл глаза. Он чувствовал тяжесть прожитых лет. Он знал, что не вечен. И что после него некому будет присматривать за мальчиком.

Кто тогда остановит его, если он пойдёт по пути Тома? Никто.

Или сам Том.

Дамблдор усмехнулся этой мысли. Как иронично: бывший ученик станет учителем для нового, и никто не сможет их остановить.

Он открыл глаза. Снег падал всё сильнее.

— Я не позволю этому случиться, — сказал он тихо. — Я не допущу второй такой ошибки.

Он не знал, как именно он это сделает. Но он должен был попытаться.

Дамблдор вернулся к столу. Сел. Взял перо и пергамент. Написал: «Северус, мне нужно с тобой поговорить». Сложил записку, подозвал Фоукса. Феникс взял бумагу клювом и исчез.

Снейп не любил его. Но он был предан школе. И он видел то, чего не видели другие. Возможно, он заметил что-то в Гарольде.

Дамблдор откинулся в кресле. Камин погас окончательно. В кабинете стало холодно.

Он закрыл глаза. Но сон не шёл. Перед его внутренним взором стояли глаза Гарольда Поттера. Холодные, непроницаемые, такие знакомые. И такие страшные.

— Прости меня, Лили, — прошептал он. — Я не уберёг твоего сына.

Снег падал за окном. Дамблдор сидел в темноте и ждал рассвета.

Я подошёл к Джинни в библиотеке. Она сидела одна, писала что-то. Я сел напротив.

— Отдай дневник.

Она подняла голову. Удивилась.

— Зачем?

— Он тебе не нужен.

— Но Том… он мой друг.

— Он не друг. Отдай.

Она помедлила, потом достала дневник из сумки. Протянула. Я взял.

— Ты злой, Гарольд, — сказала она.

— Знаю.

Я ушёл.

Вечером я открыл дневник. Чернила проступили не сразу. Потом — резко, будто их выдавливали силой.

— Ты забрал его.

— Да.

— Почему?

— Она не подходит.

— Она подходила. Я почти закончил.

— Я сказал — нет.

— Ты не имеешь права.

— Дневник у меня. Ты в нём. Я решаю.

Тишина. Я чувствовал его. Он был рядом, в каждой строчке. Злой.

— Что ты задумал?

— Ничего. Просто убираю её из игры.

— Ты её жалеешь.

— Нет. Её магия знакомая. Не хочу, чтобы ты её уничтожил, пока не пойму, что это.

— Знакомая?

— Да. Как эхо моей магии.

— У неё нет твоей магии.

— Я знаю. Поэтому хочу разобраться.

— Ты рискуешь всем.

— Мне не привыкать.

— Ты меняешь правила, Гарри. Я этого не люблю.

— Не люблю, когда меня контролируют. Я забрал дневник. Ты не тронешь Джинни. Всё.

— А если я откажусь?

— Тогда уничтожу дневник.

— Ты блефуешь.

— Проверь.

— Ты нужен мне.

— А ты — мне. Но не ценой её жизни.

— Она стала тебе важнее меня?

— Я не сравниваю. Я просто убираю её из твоей досягаемости.

— Ты влюблён в неё.

— Не знаю. Но я хочу понять её магию. А ты её уничтожишь.

— Я обещал не трогать.

— Твои обещания ничего не значат, когда ты в ярости. А ты в ярости. Я чувствую.

— Да. В ярости. Но не настолько, чтобы врать.

— Тогда докажи. Не трогай её.

— Хорошо. Но ты должен найти мне нового сосуда.

— Найду.

— Когда?

— Когда придёт время.

— Я не буду ждать вечно.

— Я знаю.

— Ты играешь со мной, Гарри.

— Я играю по своим правилам.

— Это тебя погубит.

— Посмотрим.

Чернила застыли. Потом снова потекли.

— Расскажи про её магию. Подробно.

— Не могу. Это просто чувство. Когда я рядом — внутри что-то откликается. Не холод. Не тьма. Тепло. Но не слабость.

— Странно. Я не чувствую ничего подобного.

— Ты не ищешь. Ты хочешь только использовать её.

— А ты?

— Я хочу понять.

— Зачем?

— Чтобы знать, с кем имею дело.

— Ты с ней не воюешь.

— Я с ней вообще ничего не делаю. Просто смотрю.

— Ты меняешься, Гарри.

— Все меняются.

— Ты становишься мягче.

— Нет. Я становлюсь тем, кем хочу быть.

— А кем ты хочешь быть?

— Не знаю ещё. Но не твоей марионеткой.

— Ты никогда ею не был.

— Хорошо.

— Что будешь делать с дневником?

— Спрячу.

— Где?

— Не скажу.

— Боишься, что украду?

— Боюсь, что Дамблдор найдёт.

— Он найдёт. Он умён.

— Тогда я уничтожу его раньше.

— Не уничтожишь.

— Почему?

— Потому что я тебе нужен.

— Ты самоуверен.

— Я знаю тебя.

— А я знаю тебя. И знаю, что если ты решишь, что я тебе больше не нужен — ты меня бросишь.

— Возможно.

— Я не брошу. Я заберу силу.

— Попробуй.

— Не дразни меня, Гарри.

— Я не дразню. Я предупреждаю.

— О чём?

— О том, что я не тот мальчик, которого ты встретил в прошлом году.

— Я заметил.

— Тогда не проверяй меня на прочность.

— Ты угрожаешь мне.

— Нет. Я ставлю границы.

— У тебя их не было.

— Теперь есть.

Чернила замерли. Надолго. Я почти подумал, что он ушёл.

— Хорошо, Гарри. Я согласен. Но запомни: если из-за этой девочки я не смогу возродиться, ты ответишь.

— Я отвечу.

— Как ты себе это представляешь?

— Не знаю. Но отвечу.

— Ты даже не понимаешь, на что идёшь.

— Понимаю. Я иду на риск. Но это мой риск.

— И мой.

— Тогда помоги мне. Не мешай.

— Я помогу. Но не дам тебя уничтожить.

— Договорились.

— Не «договорились». Это вынужденное перемирие.

— Пусть так.

— Спокойной ночи, Гарри.

— Спокойной ночи, Том.

Я закрыл дневник. Спрятал под кровать, в щель между досками. Накрыл невидимостью — своей, не мантией. Теперь его никто не найдёт.

На следующий день я снова увидел Джинни. Она сидела в гостиной, читала книгу. Я сел рядом. Она подняла голову.

— Ты его уничтожил?

— Нет.

— Он обидится?

— Он не умеет обижаться.

— А что он умеет?

— Ждать.

— Ты странный, Гарольд.

— Знаю.

Она улыбнулась.

— Но мне всё равно нравится.

Я не ответил. Посмотрел на неё. В её магии было что-то знакомое. Тёплое. Я не понимал, что это. Но хотел понять.

— Ты чувствуешь что-то, когда я рядом? — спросил я.

Она задумалась.

— Не знаю. Тепло? Или… спокойствие. Как будто ничего не боишься.

— Угу.

— А ты?

— Тоже.

— Что именно?

— Не могу объяснить.

— Ладно.

Она вернулась к книге. Я ушёл.

Ночью дневник молчал. Я не стал его открывать.

Прошла неделя. Я не писал. Том не писал. Я чувствовал его присутствие, но он не вторгался. Он ждал. Злился. Но ждал.

Я думал о Джинни. О её магии. О том, что она сказала: «Спокойствие». Она чувствовала меня так же, как я её. Это было странно.

Я не знал, что с этим делать.

-

Где-то в лесах Албании. Мысли Тома.

Он забрал у меня дневник. Не спросил. Не предупредил. Просто пришёл и забрал.

Я в ярости. Я сдерживаюсь, но это трудно. Он перешёл черту. Он использует мою зависимость от него. Он шантажирует меня угрозой уничтожить крестраж.

Я не могу позволить ему это. Но и не могу потерять его. Он — мой единственный союзник. Единственный, кто может открыть Тайную комнату. Единственный, кто может найти мне новое тело.

Джинни Уизли. Обычная девочка. Но он привязался к ней. Это слабость. Я должен использовать это. Или уничтожить её.

Она чувствует его. Он чувствует её. Это странно. Я не знаю, что это значит. Возможно, их магия резонирует. Возможно, дневник создал связь. Или что-то другое.

Гарри говорит, что хочет понять. Я не верю. Он хочет её защитить. Он влюблён. Признает он это или нет.

Любовь — это слабость. Я знаю. Я никогда не любил. Никого. Только власть. Только силу. Только себя.

Он другой. Он холоден, но внутри него есть что-то, чего нет у меня. Какая-то пустота, которую он пытается заполнить. Джинни заполняет её.

Я подожду. Если она станет угрозой — я уберу её. Если Гарри сам станет угрозой — я уберу его. Но сначала я дам ему шанс. Он заслужил.

Я закрыл глаза. Лес шумел. Холод пронизывал тело. Я думал о нём. О его холодных глазах. О его твёрдом голосе. О том, как он сказал: «Я играю по своим правилам».

Он действительно вырос. Стал самостоятельным. Это опасно. Но это и хорошо. Сильный союзник лучше слабого.

Я буду ждать. Наблюдать. И готовиться.

Я решил отдать дневник Драко Малфою. Том требовал нового сосуда, а Драко был подходящим — чистокровный, напыщенный, с амбициями. И он был в Хогвартсе. Я подкинул дневник в гостиную Слизерина. Положил на подоконник в коридоре, где Драко обычно проходил после ужина. Сам остался невидимым — мантия плюс моя тьма. Он прошёл, споткнулся, нагнулся. Поднял. Огляделся. Никого. Сунул в карман и ушёл.

Через два дня Том заговорил со мной мысленно.

— Он пишет.

— Кто?

— Драко. Малфой. Он нашёл дневник.

— И что он пишет?

— Хочешь посмотреть?

— Покажи.

Том передал мне содержание переписки. Слово за словом.

Первое письмо Драко:

«Кто ты? Это дневник моего отца? Здесь написано „Том Марволо Реддл“. Я не знаю такого. Но дневник старый. Отец говорил, что у него были ценные вещи. Отвечай».

Ответ Тома:

«Я не знаком с твоим отцом, Драко. Но я учился в Хогвартсе много лет назад. Я был старостой Слизерина. Твой отец, вероятно, слышал обо мне. Том Реддл — моё имя».

Второе письмо Драко:

«Ты был старостой Слизерина? Мой отец тоже. Он рассказывал о школе. Говорил, что сейчас её захватили грязнокровки и им сочувствующие. Дамблдор — позор для чистокровных».

Ответ Тома:

«Я разделяю твои взгляды, Драко. Чистота крови должна быть восстановлена. Но сейчас не время для громких слов. Будь осторожен. Дневник — только между нами».

Третье письмо:

«Я никому не скажу. Ты можешь научить меня? Отец говорит, что я должен быть сильным. А ты, наверное, сильный, если был старостой».

«Я научу тебя, Драко. Но сначала ты должен доверять мне. И слушаться».

«Я буду. Клянусь».

Том прекратил передавать.

— Видишь? — сказал он. — Он подходит гораздо лучше девочки.

— Почему?

— Он амбициозен. Он разделяет мои идеи. Он не боится желать власти. Его душа жёстче, чем у Джинни. Он выдержит больше.

— Ты собираешься его уничтожить?

— Не сразу. Сначала я буду использовать его. Он полезнее живой.

— А Джинни?

— Она тебе дорога. Я не трону её. Но Драко — мой.

Я холодно усмехнулся.

— Делай что хочешь. Мне всё равно.

— Тебе не всё равно. Ты злишься.

— С чего ты взял?

— Твоя усмешка. Я её чувствую.

— Может быть.

— Из-за Джинни?

Я не ответил.

Прошло несколько дней. Я заметил, что Джинни стала чаще сидеть с Драко. В Большом зале, в библиотеке, в коридорах. Они перешёптывались. Она улыбалась ему. Он что-то говорил, она смеялась.

Меня это бесило. Не ревность — это слово слишком громкое. Но внутри поднималось что-то чёрное. Не тьма — другое. Более липкое. Мне не нравилось это чувство, но я не мог его прогнать.

Я подошёл к ним однажды в библиотеке. Они сидели за одним столом. Джинни читала книгу, Драко что-то писал в дневнике. Я сел напротив.

— Гарольд, — сказала Джинни. — Привет.

— Привет.

Драко поднял голову. Посмотрел на меня с лёгким превосходством.

— Поттер.

— Малфой.

Он закрыл дневник. Спрятал в сумку.

— Мы как раз обсуждали… кое-что.

— Я вижу.

— Ты не помешаешь?

— Нет.

Джинни улыбнулась.

— Ты какой-то хмурый.

— Я всегда такой.

— Нет. Ты злой.

— Не злой. Просто не люблю, когда перешёптываются.

Драко усмехнулся.

— Мы не перешёптываемся. Мы беседуем.

— О чём?

— О школе. О книгах. О магии.

— Угу.

Я встал.

— Пока.

— Пока, Гарольд, — сказала Джинни.

Я ушёл.

Ночью я позвал Тома.

— Ты видел их сегодня?

— Видел.

— Она сидела с ним. Улыбалась ему.

— И что?

— Меня это бесит.

— Ты ревнуешь.

— Нет. Ревность — для влюблённых дураков. Мне просто не нравится, что она тратит время на него.

— Почему?

— Потому что он пустой. Напыщенный индюк. Он не достоин её внимания.

— А ты достоин?

— Я не хочу её внимания. Я хочу, чтобы она перестала сидеть с ним.

— Это одно и то же.

— Нет. Это контроль.

— Контроль над ней?

— Над ситуацией.

Том помолчал.

— Ты боишься, что она узнает правду о дневнике через него?

— Не знаю. Может быть.

— Он ничего ей не расскажет. Я не позволю.

— Ты уверен?

— Да. Он боится меня. Пока.

— А когда перестанет бояться?

— Тогда он станет не нужен. И ты сможешь сделать с ним что захочешь.

— Я ничего не хочу с ним делать.

— Тогда терпи.

— Я терплю.

— Плохо получается.

— Я знаю.

Том снова замолчал.

— Что ты чувствуешь, когда видишь их вместе?

— Злость. Пустоту. Желание… не знаю. Оттолкнуть её от него.

— Это называется привязанность, Гарри.

— Не произноси это слово.

— Почему?

— Оно ничего не значит.

— Для меня — да. Для тебя — возможно.

— Хватит.

— Ладно.

Я сжал кулак.

— Что мне делать?

— Ничего. Ждать. Она сама поймёт, что он не тот, за кого себя выдаёт.

— А если не поймёт?

— Тогда ты решишь.

— Что решишь?

— Показать ей правду. Или отпустить.

— Я не умею отпускать.

— Научишься.

Прошло ещё несколько дней. Джинни и Драко были везде вместе. Я перестал на них смотреть. Перестал думать о ней. Старался.

Не получалось.

Я снова позвал Тома.

— Он пишет ей что-то? Через дневник?

— Нет. Дневник — у него, но он не даёт ей читать. Я не разрешаю.

— Почему?

— Потому что ты не хочешь, чтобы она пострадала.

— Спасибо.

— Не благодари. Я просто не хочу тебя потерять.

— Не потеряешь.

— Уже почти потерял.

— Я здесь.

— Физически. А внимание? Оно у неё.

— Не говори ерунды.

— Как скажешь.

— Что он ей говорит? Вживую?

— Жалуется на отца, на грязнокровок, на Дамблдора. Она слушает. Она кажется заинтересованной.

— Она не должна быть заинтересованной.

— Она сама решает.

— Я знаю.

— Тогда не лезь.

— Я не лезу.

— Ты уже залез. Ты забрал у неё дневник. Ты следишь за ней. Ты бесишься, когда она с другим. Это вмешательство.

— Я просто смотрю.

— Смотри. Но не вмешивайся.

— Договорились.

— Ты не умеешь держать слово.

— Держу.

— Посмотрим.

Я закрыл глаза. Джинни снилась мне. Не сон — просто образ. Она смеялась. Драко стоял рядом. Я проснулся и долго смотрел в потолок.

Днём я снова увидел их. В коридоре. Драко что-то шептал ей на ухо. Она краснела. Я прошёл мимо, не глядя. Прошёл — и почувствовал, как внутри закипает.

Я развернулся. Подошёл. Драко поднял голову.

— Поттер? Что-то случилось?

— Нет. Всё в порядке.

— Тогда зачем ты здесь?

— Прохожу.

Я посмотрел на Джинни.

— У тебя всё хорошо?

— Да, Гарольд. А что?

— Ничего. Просто спросил.

Она улыбнулась.

— Ты заботливый.

— Нет. Просто спросил.

Я ушёл.

Ночью я снова позвал Тома.

— Ты можешь сделать так, чтобы он отстал от неё?

— Зачем?

— Он отвлекает её.

— От чего?

— От… не знаю. От всего.

— Ты хочешь, чтобы она смотрела на тебя?

— Не знаю. Но не на него.

— Ты ревнуешь. Признай.

— Допустим. Что ты можешь сделать?

— Я могу приказать ему. Через дневник. Он послушается.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что она заметит. И будет ещё больше к нему тянуться.

— Тогда терпи.

— Я терплю.

— Плохо.

— Знаю.

— Что ты хочешь от неё, Гарри?

— Не знаю. Чтобы она была рядом? Чтобы не смотрела на других? Не знаю.

— Ты хочешь её контролировать.

— Не контролировать. Просто… чтобы она не уходила.

— Она не уходит. Она просто общается с другим.

— Мне это не нравится.

— Это твоя проблема.

— Я знаю.

— Тогда не решай её через меня. Я не буду вмешиваться.

— Ладно.

Я закрыл дневник.

Прошёл ещё месяц. Джинни и Драко по-прежнему были неразлучны. Я привык. Перестал беситься. Или почти перестал.

Однажды я спросил Тома:

— Он всё ещё пишет тебе?

— Да. Но реже. Он начинает сомневаться.

— В чём?

— В том, кто я. В том, что я могу ему дать.

— Ты теряешь контроль?

— Нет. Он просто проверяет границы.

— И что ты делаешь?

— Показываю, что они есть.

— Как?

— Напоминаю ему, что я знаю его мысли. Что я вижу его страхи.

— И он боится?

— Да. Но не так, как раньше.

— Он становится опасным?

— Нет. Он становится полезным. Испуганный раб хуже, чем тот, кто боится, но всё равно идёт вперёд.

— Ты философствуешь.

— Я анализирую.

— Ладно.

Я помолчал.

— А Джинни? Она всё ещё с ним?

— Да. Они встречаются почти каждый день.

— И что она чувствует?

— Не знаю. Я не читаю её мысли. Ты запретил.

— Правильно.

— Но я вижу, что она улыбается ему так же, как улыбалась тебе.

— Она не улыбалась мне.

— Улыбалась. Ты просто не замечал.

— Может быть.

— Ты скучаешь по этому?

— По чему?

— По её улыбке. Обращённой к тебе.

— Не знаю.

— Врёшь.

— Может быть.

— Ты становишься человечнее, Гарри. Это плохо.

— Почему?

— Потому что люди слабы.

— А я?

— Ты был сильным. Теперь — слабеешь.

— Не слабею.

— Твои эмоции — доказательство.

— Эмоции не делают слабее.

— Делают. Я проверял.

— На ком?

— На себе. Я убил в себе всё, что можно было убить. И стал сильнее.

— Ты стал одиноким.

— Одиночество — не слабость.

— Одиночество — это пустота. Я не хочу быть пустым.

— Тогда ты проиграешь.

— Посмотрим.

Том не ответил.

Связь ослабла. Я остался один.

-

Где-то в лесах Албании. Мысли Тома.

Он меняется. Не в ту сторону, в которую я хотел. Он становится мягче. Привязывается к людям. Это опасно.

Джинни Уизли — не просто девочка. Она стала для него чем-то вроде якоря. Он злится, когда она с другим. Он ревнует. Он страдает.

Я не понимаю этого чувства. Я никогда не ревновал. Никого. Власть — вот что я хотел. А она не ревнует.

Драко — хороший сосуд. Он амбициозен, зол, послушен. Я смогу вселиться в него, когда придёт время. Но Гарри мешает. Он не хочет, чтобы Драко пострадал? Нет. Он не хочет, чтобы Джинни была рядом с Драко. Ему всё равно на Драко.

Странно. Он рискует всем ради какого-то чувства. Это иррационально. Но я не буду спорить. Споры не помогут.

Я должен найти тело. Быстрее. Пока Гарри не натворил глупостей.

Он справится. Он сильный. Я верю в это.

Лес шумел. Холодно. Я закрыл глаза.

Май выдался тёплым. Драко Малфой сидел в пустом классе на третьем этаже и писал в дневнике. Чернила ложились ровно, буквы выходили чёткими. Он любил этот дневник. Не только потому, что он был старым и ценным. Потому что Том — тот, кто отвечал на страницах, — понимал его.

«Отец снова прислал сову. Ругает за оценки. Говорит, что я позорю род. Но я стараюсь. Снейп ко мне хорошо относится, но остальные…»

Ответ не заставил себя ждать.

«Не обращай внимания на отца, Драко. Он хочет как лучше. Но ты должен идти своим путём. Я научу тебя.»

«Когда?»

«Скоро. Будь готов.»

Драко улыбнулся. Убрал дневник в сумку.

В дверях стоял Гарри Поттер. Драко вздрогнул, но быстро взял себя в руки.

— Поттер. Чего тебе?

Гарри не ответил. Подошёл ближе. Сел на край парты.

— Ты слишком часто с ней.

— С кем?

— С Джинни.

Драко усмехнулся.

— А тебе какое дело? Она не твоя собственность.

— Я не говорил, что моя. Но ты к ней лезешь.

— Она сама ко мне приходит.

— Уйди от неё.

— Или что?

Гарри посмотрел на него. Драко не отвёл глаз, но внутри похолодело. Взгляд Поттера был пустым. И тяжёлым.

— Или я заставлю тебя уйти, — сказал Гарри.

— Ты не посмеешь. Мой отец…

— Твой отец ничего не сделает. А ты запомни: ты никто. Ты всего лишь Малфой. Напыщенный, трусливый, жалкий.

Драко вскочил.

— Как ты смеешь!

— Я смею. Потому что я — Поттер. Тот, кого боятся. А ты — тот, кто прячется за папенькиной мантией.

Драко хотел вытащить палочку. Но не мог пошевелиться. Гарри даже не поднял руку.

— Уйди, — сказал он.

Драко развернулся и вышел.

Он бежал по коридору, не разбирая дороги. Глаза щипало. Не слёзы — он не плакал. Злость. Гордость. И страх. Он забился в тупик на пятом этаже. Сел на пол. Достал дневник.

«Том, он меня унизил. Поттер. Сказал, что я никто. Что я жалкий.»

«Я знаю. Я видел.»

«Ты можешь с ним справиться?»

«Могу. Но мне нужна твоя помощь.»

«Какая?»

«Отдай мне своё тело. Навсегда. Я стану тобой. И тогда Поттер пожалеет о своих словах.»

Драко замер. Навсегда? Он думал, Том просто займёт тело на время.

«А я?»

«Ты станешь частью меня. Твоя кровь, твоя магия, твоё имя — всё это будет моим. Но ты будешь жить во мне. Это больше, чем просто смерть.»

«Я умру?»

«Ты переродишься. Ты станешь мной. Разве это не лучше, чем быть жалким Малфоем, которого унижает Поттер?»

Драко сжал зубы. Поттер. Его холодные глаза. Его слова. «Ты никто».

«Согласен», — написал он.

«Положи руку на последнюю страницу. И не бойся.»

Драко открыл дневник. Чернила засветились красным. Страница задрожала. Из дневника потянулся чёрный дым — густой, маслянистый. Он обвил руку Драко, потянулся к лицу, к глазам, в рот.

Драко захрипел. Он хотел закричать, но не мог. Тело перестало слушаться. Он почувствовал, как что-то чужое входит в него, заполняет каждую клетку, вытесняет его самого.

— Ты обещал… — прошептал он чужим голосом.

— Я обещал, что ты станешь мной. И я сдержал слово.

Драко закрыл глаза.

Его тело забилось в конвульсиях. Кожа начала меняться — бледнеть, становиться тоньше, почти прозрачной. Черты лица поплыли, перестраиваясь. Волосы потемнели, стали почти чёрными, легли ровными прядями. Рост вытянулся, плечи расправились, фигура стала стройной, почти аристократичной. Лицо приняло высокомерное, красивое выражение — точная копия Тома Реддла в его лучшие годы, с острыми скулами, тонкими губами и пронзительными тёмными глазами.

Когда конвульсии прекратились, на полу сидел не Драко Малфой. Это был Том Реддл — таким, каким он был на последнем курсе Хогвартса. Высокий, худощавый, с тёмными волосами и холодными, как лёд, глазами. На вид — лет семнадцать.

Он поднялся. Посмотрел на свои руки. Сжал кулак. Разжал. Пальцы были длинными, с идеальными ногтями — тело, которое он всегда хотел иметь.

— Наконец-то, — сказал он. Голос был его собственным. Не Драко. Не Квиррелла. Его.

Ksusha, [01.06.2026 21:19]

Он вышел из тупика и направился к башне Гриффиндора. По дороге никто не обращал на него внимания — староста Слизерина в своей гостиной появляется часто. Он поднялся по лестнице, минуя портрет Полной Дамы, и вошёл в гостиную Гриффиндора. Там было пусто. Он сел на кровать Гарри — крайнюю у окна. Она была аккуратно застелена, на подушке лежала палочка.

Он ждал.

Через несколько минут дверь в спальню открылась. Вошёл Гарри. Том поднял голову.

За год Гарри изменился до неузнаваемости. Он вытянулся — ростом почти сравнялся с Томом. Плечи стали шире, фигура перестала быть угловатой. Лицо потеряло детскую округлость: появились острые скулы, тонкие губы, прямой нос. Глаза — зелёные, глубокие, с холодным, почти безжизненным блеском. Тёмные волосы лежали ровно, не торчали, как раньше. В нём не осталось ничего от того испуганного мальчика, который впервые вошёл в Большой зал. Перед Томом стоял молодой маг лет пятнадцати на вид — спокойный, уверенный, с лёгкой тенью презрения на лице.

Том напрягся. Он не узнал Гарри. Но в комнату мальчиков Гриффиндора посторонний не мог попасть просто так.

— Ты кто? — спросил Том.

Гарри остановился. Посмотрел на него. Молчание затянулось на несколько секунд. Его глаза скользнули по лицу Тома, по его новому телу, задержались на глазах.

— Не узнаёшь? — спросил Гарри. Голос был низким, ровным, без интонаций.

Том узнал голос. Но лицо… другое. Совсем другое. Взгляд изменился — стал тяжелее, пустыннее. И манера стоять — властная, спокойная, без единого лишнего движения.

— Гарри? — спросил Том. В его голосе впервые за долгое время прозвучало не удивление — холодное любопытство.

— Да, — ответил тот. — Ты изменился. Твоё тело. Ты выглядишь старше.

— А ты — другой. Я тебя не узнал. Ты вырос. И лицо… Ты похож на… Не важно.

— Я тоже не сразу узнал тебя. В этом теле, в этом возрасте… Ты похож на портреты, которые я видел в кабинете Дамблдора.

— Дамблдор показывал тебе мои портреты?

— Нет. Я сам нашёл. В архиве.

Том усмехнулся холодно.

— Ты всегда был любопытным.

— Это не любопытство. Это осторожность.

— Хорошо.

Гарри прошёл к своей кровати. Сел напротив Тома. Движения были плавными, без суеты — он словно не шёл, а скользил.

— Драко мёртв?

— Он стал мной.

— Это не ответ.

— Это ответ. Ты просто не хочешь его принимать.

— Он был ребёнком.

— Он сам согласился.

— Ты его обманул.

— Я дал ему то, что он хотел. Вечность. Силу. Имя. Разве это не больше, чем он заслуживал?

— Не тебе решать.

— Я решаю. Всегда решал.

Гарри посмотрел на него. Не отвёл глаз. В этом взгляде не было ни вызова, ни страха — только ровный, холодный свет.

— Зачем ты пришёл сюда?

— Нам нужно уходить. Дамблдор скоро хватится Малфоя. Тело изменилось, но его отсутствие заметят.

— Ты прав.

Гарри встал. Подошёл к окну. Посмотрел на залитую луной школьную территорию.

— Я знаю, как уйти.

— Как?

— Аппарация.

— Из Хогвартса это невозможно. Защита.

— Для меня — возможно.

Том поднял бровь. Гарри даже не посмотрел на него.

— Ты блефуешь.

— Увидишь.

Гарри протянул руку.

— Держись.

Том взял его за плечо. Гарри закрыл глаза. Тьма потекла из его пальцев — чёрная, плотная, живая. Она обвила их обоих, сжалась. Защита Хогвартса сопротивлялась — но Гарри не спрашивал разрешения. Он просто разорвал её, как старую ткань.

Мир исчез.

Они появились в маленьком пабе. Запах жареного мяса, табака и дешёвого виски. За окном — небоскрёбы. Не Лондон.

Гарри огляделся. Его лицо осталось спокойным, только брови чуть приподнялись.

— Где мы?

Том подошёл к окну. На улице горели вывески на английском, но другие. «The Salty Siren». И ниже: «Нью-Йорк, магический квартал».

— Америка, — сказал Том. В его голосе не было удивления — он не показывал эмоций. Но внутри всё сжалось. Он не знал, что Гарри может аппарировать через океан. Он не знал, что Гарри может аппарировать из Хогвартса.

— Ты удивлён? — спросил Гарри.

— Я впечатлён, — признал Том.

— А я думал, тебя ничем не удивить.

— Ты всегда был исключением.

Они сели за столик у окна. Гарри закинул ногу на ногу, откинулся на спинку дивана — расслабленно, но с той внутренней готовностью, которая не исчезала никогда.

— Что теперь? — спросил он.

— Теперь — свобода. Дамблдор не найдёт нас здесь. Я восстановлю силы. А ты будешь учиться дальше.

— Как? Школа в Англии.

— Я найду тебе новую школу. Или буду учить сам.

— Ты не сможешь заменить Хогвартс.

— Я смогу дать тебе больше, чем Хогвартс.

Гарри посмотрел на него.

— Ты изменился, Том.

— Я стал собой. Наконец-то.

— А Джинни?

— Она будет ждать.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю людей. Она не забудет тебя.

Гарри отвернулся к окну. В его профиле — чёткая линия скулы, прямой нос, спокойно сомкнутые губы — было что-то от старых портретов, которые Том видел в кабинете директора.

— Я устал, — сказал Гарри.

— Отдохни. Я подежурю.

Гарри лёг на диван. Закрыл глаза.

Том сидел и смотрел на него.

-

«The Salty Siren», Нью-Йорк. Мысли Тома.

Он аппарировал нас через океан. Он аппарировал из Хогвартса. Я не знал, что он на это способен. Это меняет всё.

Я всегда считал, что знаю его. Я ошибался. В нём скрыто гораздо больше, чем я предполагал.

Я не узнал его в гостиной. Он изменился за последние месяцы не меньше, чем я. Вырос. Повзрослел. Его лицо — то самое, которое я видел в зеркале много лет назад, только с другим оттенком глаз и с его собственной, особенной холодностью.

Драко мёртв. Его тело стало моим. Моим настоящим телом. Я снова молод. Я снова силён. Я снова — Том Реддл, каким был до падения.

Но Гарри сильнее. Он не знает этого. Но я знаю.

Он не бросил меня. Он вытащил из Хогвартса. Он мог остаться. Мог уничтожить дневник. Не уничтожил.

Он нужен мне. И я нужен ему. Наши пути пересеклись не случайно.

Америка. Новый мир. Дамблдор не достанет нас здесь. Я смогу восстановить свои силы, найти последователей, построить новую империю.

Гарри будет рядом. Как равный. Или как оружие. Пока не важно.

Он спит. Я смотрю на него. Он выглядит моложе, когда спит. Обычный мальчик. Но я знаю правду.

Он — моё будущее. Или моя смерть.

Я подожду. Посмотрю.

Паб шумел. Я закрыл глаза. Холодно. Но легче, чем в лесах Албании.

Они сели за столик у окна. Гарри закинул ногу на ногу, откинулся на спинку дивана — расслабленно, но с той внутренней готовностью, которая не исчезала никогда.

— Что теперь? — спросил он.

— Теперь — свобода. Дамблдор не найдёт нас здесь. Я восстановлю силы. А ты будешь учиться дальше.

— Как? Школа в Англии.

— Я найду тебе новую школу. Или буду учить сам.

— Ты не сможешь заменить Хогвартс.

— Я смогу дать тебе больше, чем Хогвартс.

Гарри посмотрел на него.

— Ты изменился, Том.

— Я стал собой. Наконец-то.

— А Джинни?

— Она будет ждать.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю людей. Она не забудет тебя.

Гарри отвернулся к окну. В его профиле — чёткая линия скулы, прямой нос, спокойно сомкнутые губы — было что-то от старых портретов, которые Том видел в кабинете директора.

— Я устал, — сказал Гарри.

— Отдохни. Я подежурю.

Гарри лёг на диван. Закрыл глаза.

Том сидел и смотрел на него.

-

«The Salty Siren», Нью-Йорк. Мысли Тома.

Он аппарировал нас через океан. Он аппарировал из Хогвартса. Я не знал, что он на это способен. Это меняет всё.

Я всегда считал, что знаю его. Я ошибался. В нём скрыто гораздо больше, чем я предполагал.

Я не узнал его в гостиной. Он изменился за последние месяцы не меньше, чем я. Вырос. Повзрослел. Его лицо — то самое, которое я видел в зеркале много лет назад, только с другим оттенком глаз и с его собственной, особенной холодностью.

Драко мёртв. Его тело стало моим. Моим настоящим телом. Я снова молод. Я снова силён. Я снова — Том Реддл, каким был до падения.

Но Гарри сильнее. Он не знает этого. Но я знаю.

Он не бросил меня. Он вытащил из Хогвартса. Он мог остаться. Мог уничтожить дневник. Не уничтожил.

Он нужен мне. И я нужен ему. Наши пути пересеклись не случайно.

Америка. Новый мир. Дамблдор не достанет нас здесь. Я смогу восстановить свои силы, найти последователей, построить новую империю.

Гарри будет рядом. Как равный. Или как оружие. Пока не важно.

Он спит. Я смотрю на него. Он выглядит моложе, когда спит. Обычный мальчик. Но я знаю правду.

Он — моё будущее. Или моя смерть.

Я подожду. Посмотрю.

Паб шумел. Я закрыл глаза. Холодно. Но легче, чем в лесах Албании.

Мы поселились в небольшом доме на окраине магического квартала Нью-Йорка. Том нашёл его через местных — пустующий особняк, который никто не снимал уже несколько лет. Он принадлежал какой-то пожилой волшебнице, уехавшей в Европу. Владельцам было всё равно, кто живёт, главное — плати. Том заплатил золотом, которого у него было достаточно. Гарри осмотрел комнаты, выбрал себе спальню на втором этаже. Они больше не жили в одной комнате, как в «Дырявом котле». Теперь у каждого было своё пространство.

Первым делом Том занялся документами. В Америке его никто не знал. Том Реддл — имя, которое ничего не говорило местным властям. Но Гарри нужно было легализоваться. Школа магии требовала документов, подтверждающих возраст, происхождение, успеваемость. Том подделал их сам. Не магией — магию могли отследить. Он использовал старые связи, которые остались у него ещё со времён путешествий по миру. Один знакомый гоблин в подпольной типографии сделал всё необходимое. Гарри Поттер исчез. Вместо него появился Гарольд Поттер — пятнадцатилетний волшебник из Англии, переехавший в Америку по семейным обстоятельствам. В документах было указано, что он учился в Хогвартсе три года, затем его опекуны перебрались за океан. Гарри посмотрел на свои новые бумаги, мельком глянул на год рождения — и вернул их Тому.

— Пятнадцать? — спросил он.

— Да. В этой школе не принимают двенадцатилетних. Ты должен выглядеть соответственно.

— Я выгляжу.

Том посмотрел на него. Гарри действительно выглядел старше. За последние месяцы он вытянулся, повзрослел. Его лицо, ещё недавно детское, приобрело острые черты. В нём чувствовалась та же холодная уверенность, что и в Томе. Разница в возрасте почти стёрлась. Сейчас они выглядели как ровесники.

— Ты готов? — спросил Том.

— Да.

— Завтра я отведу тебя в школу. Она называется Вайтекс. Находится в Нью-Йорке, недалеко от магического квартала. Не такая старая, как Хогвартс, но достойная.

Гарри кивнул.

Вайтекс располагался на Манхэттене, в здании, которое магглы видели как заброшенный небоскрёб. Магический вход находился в переулке между 5-й авеню и Бродвеем. Том провёл Гарри через защиту, показал, как открывается портал. За неприметной дверью оказался просторный холл с мраморными колоннами и высокими потолками. Директор школы — женщина лет пятидесяти, с пронзительными голубыми глазами — встретила их в приёмной. Она бегло просмотрела документы Гарри, задала несколько вопросов на знание базовых заклинаний. Гарри ответил без запинки.

— Добро пожаловать в Вайтекс, мистер Поттер. Вы будете учиться на четвёртом курсе. Ваш факультет определит шляпа, но по вашим ответам я чувствую, что вам подойдёт «Тандерберд».

Гарри не возражал. Ему было всё равно.

Том ждал его у выхода. Солнце клонилось к закату.

— Ну? — спросил он.

— Тандерберд.

— Что это?

— Не знаю. Какая-то птица.

— Это факультет. Как тебя приняли?

— Нормально. Директор посмотрела на меня странно, но приняла.

— Она почувствовала тьму.

— Возможно.

— Это не страшно. Ты справишься.

Началось лето. Учёба в Вайтексе начиналась в сентябре. У Гарри было два месяца свободы. Том решил использовать это время для тренировок.

Они проводили дуэли почти каждый день. Во дворе особняка Том создал тренировочную площадку — наложил защитные чары, чтобы магия не привлекала внимания. Дуэли были жестокими, но холодными. Никто не кричал, не злился. Они просто сражались.

В одну из июльских ночей Том предложил Гарри сразиться всерьёз. Без ограничений. Без жалости.

— Ты готов? — спросил он.

— Всегда готов.

Они встали друг напротив друга. Между ними — десять шагов пустого двора. Луна светила ярко, тени от деревьев падали на землю.

Том атаковал первым. Невербальный станер — плотный, быстрый. Гарри отразил без палочки, просто подняв руку. Станер рассыпался в воздухе.

— Ты стал быстрее, — сказал Том.

— Ты медленнее.

Том не ответил. Он послал серию тёмных шипов — три заклинания подряд, веером. Гарри ушёл в сторону, превратился в дым, исчез. Том развернулся, пытаясь угадать, где он появится. Слева? Справа? Сзади?

Гарри появился за его спиной, ударил тёмным шипом в упор. Том едва успел выставить щит. Заклинание ударило в защиту, щит пошёл трещинами.

— Хорошо, — сказал Том.

— Не хорошо. Медленно.

Гарри снова превратился в дым. Том перестал гадать. Он закрыл глаза, сосредоточился на ауре Гарри. Она была холодной, плотной, но не исчезала полностью. Он чувствовал её — левее, ближе к забору.

Том ударил наугад, но точно. Гарри выпал из дыма, откатился в сторону, вскочил.

— Ты меня нашёл.

— Твоя аура слишком яркая. Учись скрывать её.

— Я знаю. Но на дуэли сложно.

— На дуэли нельзя ошибаться. Ошибка — смерть.

Гарри кивнул. Они продолжили.

Том атаковал снова. Теперь он не сдерживался. Его заклинания были быстрыми, точными, смертоносными. Гарри уклонялся, отражал, иногда пропускал. Один из тёмных шипов задел его плечо. Гарри не вскрикнул, даже не поморщился.

— Болит? — спросил Том.

— Нет.

— Врёшь.

— Может быть.

Они остановились. Гарри тяжело дышал. Том — почти нет. Разница в выносливости всё ещё была, но с каждым днём она уменьшалась.

— Ты сильно вырос, — сказал Том.

— Я знаю.

— Не только в силе. В контроле.

— Ты хороший учитель.

— Ты хороший ученик.

Гарри усмехнулся.

— Ученик? Я думал, мы союзники.

— Союзники. Но я всё равно старше.

— По телу — да. По возрасту — нет.

Том промолчал.

После дуэли они сели на крыльцо. Луна висела высоко.

— Я хочу научиться анимагии, — сказал Гарри.

Том повернулся к нему.

— Анимагия? Это сложно. Опасно.

— Я знаю. Знаю.

— Зачем?

— Хочу уметь больше. Анимагия даёт свободу.

— Ты и так свободен.

— Не так. Хочу стать зверем. Холодным. Незаметным.

— Каким?

— Не знаю. Ястребом.

Том поднял бровь.

— Ястребом? Почему?

— Птица. Летает высоко. Видит далеко. Никто не ждёт удара сверху.

— Подходит.

Том задумался. Анимагия — сложный процесс. Рискованный. Если что-то пойдёт не так, Гарри мог остаться животным навсегда. Или хуже.

— Ты уверен?

— Да.

— Тогда начнём. Первый шаг — найти мандрагору.

— Где?

— Я знаю место. В магическом квартале есть теплицы. Мы купим лист.

На следующий день они отправились в магический квартал. Том вёл Гарри через узкие улочки, мимо лавок с зельями, книгами, амулетами. Он нашёл нужную теплицу — маленькую, неприметную, спрятанную между домами. Хозяин, старый волшебник с длинной седой бородой, кивнул Тому.

— Лист мандрагоры? Тяжёлая магия. Зачем вам?

— Для ритуала.

Старик не стал спрашивать. Он достал из ящика стеклянную банку, в которой лежали свежие листья. Выбрал самый большой, самый плотный.

— Это лучший. От двухлетней мандрагоры.

Том заплатил. Гарри взял лист.

— Что дальше? — спросил он.

— Дальше — месяц. Ты должен держать этот лист во рту. От полнолуния до полнолуния. Не вынимать. Не глотать. Если выплюнешь или проглотишь — начинай заново.

Гарри посмотрел на лист.

— Месяц?

— Да. Есть, пить, говорить — всё с листом. Неудобно. Но терпимо.

Гарри положил лист под язык. Сморщился.

— Горький.

— Значит, правильно.

Они вернулись домой. Первые дни Гарри мучился. Лист мешал говорить, есть, даже дышать. Том наблюдал, но не вмешивался.

Через неделю он привык. Говорил невнятно, но Том понимал. Ел маленькими кусочками, запивая водой. Лист не выпадал.

— Неделя прошла, — сказал Том. — Осталось три.

— Я не выплюну.

— Я знаю.

По ночам они продолжали дуэли. Гарри сражался с листом во рту — это было сложно, но он не жаловался. Том видел, как он растёт.

К концу третьей недели Гарри почти не замечал лист. Он говорил чётче, ел нормально.

— Скоро полнолуние, — сказал Том.

— Да.

— Ты готов?

— Готов.

В ночь полнолуния они вышли во двор. Луна висела прямо над ними, яркая, холодная. Гарри вынул лист изо рта. Он был пропитан слюной, тёмный, мягкий.

— Кладём в фиал, — сказал Том. — Чистый хрусталь. Под лунный свет.

Гарри достал маленький флакон, который они купили в той же лавке. Опустил лист внутрь. Поставил на каменную плиту посередине двора.

— Теперь ждём. До рассвета. Лист должен впитать свет полной луны.

— А если будет облачно?

— Тогда начнём заново.

Небо было чистым. Луна светила ярко. Том и Гарри сели на крыльцо, ждали.

— Ты боишься? — спросил Том.

— Нет.

— А стоило бы.

— Ты предупреждал.

— Я предупреждаю ещё раз.

— Я рискую.

— Зачем?

— Чтобы быть сильнее.

Том посмотрел на него. В лунном свете лицо Гарри казалось бледным, почти прозрачным. Но глаза горели.

— Солнце всходит, — сказал Гарри.

Фиал с листом засветился. Том подошёл, взял его. Лист стал серебристым, лёгким.

— Всё правильно. Теперь следующий шаг — зелье. Но это позже. Сначала нужна гроза.

— Гроза?

— Да. Во время грозы ты должен выпить зелье, прочитать заклинание и превратиться. Если не получится — начинай заново.

— Когда будет гроза?

— Не знаю. Может, через неделю. Может, через месяц.

— Я подожду.

Они вернулись в дом. Том убрал фиал в шкаф, под замок.

Неделя прошла в ожидании. Гарри тренировался, Том наблюдал. Дуэли стали реже — Гарри экономил силы. Он медитировал, его аура становилась плотнее, холоднее.

В ночь на восьмой день небо потемнело. Том выглянул в окно — тучи сгущались, ветер усиливался. Гроза приближалась.

— Сегодня, — сказал он.

Гарри открыл глаза.

— Я готов.

Они вышли во двор. Ветер рвал одежду, небо разрезали молнии. Том достал фиал с настоем из листа мандрагоры, смешанным с другими ингредиентами — они готовили зелье по старинному рецепту, который Том нашёл в библиотеке Вайтекса. Гарри взял фиал, отхлебнул. Зелье было горьким, густым, с металлическим привкусом. Он выпил всё до дна.

— Читай заклинание. Не вслух — мысленно. И представляй своего зверя. Ястреба.

Гарри закрыл глаза. Гром прогремел над головой. Молния осветила двор.

Том ждал. Тело Гарри начало меняться. Оно уменьшалось, сжималось. Кожа покрылась перьями. Руки превратились в крылья. Лицо вытянулось, приобрело хищное выражение. Из разорванной одежды вырвался ястреб — крупный, чёрный, с зелёными глазами.

Он взлетел. Крылья разрезали воздух. Ястреб сделал круг над двором, поднялся высоко, почти скрылся в тучах.

Том смотрел вверх. Ястреб спикировал вниз, пронёсся над самой землёй, затем плавно приземлился на перила крыльца. Глаза горели зелёным — узнаваемо, холодно.

— Гарри? — спросил Том.

Ястреб кивнул.

Том подошёл ближе. Протянул руку. Ястреб позволил погладить себя по голове. Перья были мягкими, холодными.

— Ты сделал это.

Ястреб превратился обратно в человека. Гарри стоял на коленях, тяжело дышал. Одежда была разорвана.

— Как ты? — спросил Том.

— Жив.

— Это уже хорошо.

— Я чувствую себя… другим. Когда я летел, я видел всё. Весь город. Огни. Река.

— Ты был в небе.

— Да. Это… не описать.

— Сколько времени прошло?

— Не знаю. Несколько минут. Казалось — вечность.

Гарри встал. Том снял свою мантию, накинул ему на плечи.

— Поздравляю.

— Спасибо.

— Теперь ты анимаг. Ястреб.

— Ястреб, — повторил Гарри.

Он посмотрел на свои руки. Улыбнулся — холодно, без тепла.

— Я могу летать.

— Да. И никто тебя не увидит, если не захочешь.

— Это сила.

— Это свобода.

Они вернулись в дом. Гарри лёг спать. Том остался сидеть у камина.

Он думал о том, что Гарри стал ещё сильнее. Что теперь он мог превращаться в хищную птицу. Что это давало ему преимущество в бою и в разведке.

Том не боялся. Он был доволен. Его союзник рос. И это было хорошо.

Утром первого сентября я проснулся раньше будильника. За окном было серо, но дождя не было. Я полежал несколько минут, глядя в потолок, потом встал. Том уже был внизу, пил кофе.

— Ты готов? — спросил он.

— Да.

— Форма на стуле.

Я посмотрел на стул. Там лежала мантия синего цвета с серебряной окантовкой. Ткань была мягче, чем в Хогвартсе, покрой другой. На груди — эмблема школы: расправленные крылья и молния.

— В Вайтексе четыре дома, — сказал Том. — Они не привязаны к цветам мантии, только к галстуку. Галстук у новичков серый, после распределения он изменит цвет. Цвет галстука соответствует факультету, смешанных нет.

— Какие дома?

— Тандерберд — синий. Мужество, честь, душа. Водан — жёлтый. Мудрость, интеллект, учёность. Пууквуджи — красный. Доброта, забота, преданность. Хорнснейк — зелёный. Амбиции, хитрость, целеустремлённость.

— Хорнснейк как Слизерин?

— Отчасти. Но без предрассудков о крови. Амбиции ценятся сами по себе.

Я кивнул. Надел форму. Галстук был серым.

Мы вышли из дома. Том провёл меня к магическому входу в школу. Мы прошли через портал, оказались в холле Вайтекса. Здание было огромным, современным, но с элементами старины. Стены из светлого камня, высокие окна, портреты.

— Дальше я не пойду, — сказал Том. — Удачи.

Он ушёл. Я остался один.

В холле собирались другие ученики. Некоторые были в серых галстуках, как я. Другие — в цветных. Я заметил, что галстуки у старшекурсников были строго одноцветными — синие, жёлтые, красные, зелёные. Никаких смешанных. Значит, факультеты были строго разделены.

Я сел на скамью у стены. Ждал.

Через полчаса нас повели в Большой зал. Он был похож на хогвартский, но без парящих свечей. Вместо них — огромные люстры из хрусталя. Потолок был зачарован, показывал небо. Сейчас было пасмурно.

В дальнем конце зала стояла шляпа. Не такая, как в Хогвартсе — эта была кожаной, с широкими полями, как у ковбоев. Рядом сидели учителя. Я пробежал по ним взглядом — и замер.

Профессор Макгонагалл.

Она сидела в третьем ряду, прямая, строгая, в зелёной мантии. Она смотрела на меня. Не отводила глаз. Я узнал её сразу. И она узнала меня. Я видел это по её лицу — никакого удивления, никакой растерянности. Только холодное узнавание.

Я быстро взял себя в руки. Лицо осталось спокойным. Я не отвёл взгляд. Она первая отвернулась.

Церемония началась. Директор — та же женщина, что принимала меня — встала и объявила распределение.

— Новые ученики будут подходить по одному. Шляпа оценит ваши качества и предложит дом. Вы можете согласиться или попросить другой. Но шляпа редко ошибается.

Первокурсники шли один за другим. Шляпа говорила негромко, но в зале было тихо. Я слышал названия домов:

— Тандерберд! Синий галстук.

— Водан! Жёлтый галстук.

— Пууквуджи! Красный галстук.

— Хорнснейк! Зелёный галстук.

Наконец вызвали меня.

— Поттер, Гарольд.

Я подошёл к шляпе. Сел на табурет. Шляпа была тёплой, пахла кожей и пылью. Она опустилась на мою голову.

«Интересно, — сказала шляпа. — Ты не похож на других. Тёмный, холодный. Но сильный. Ты знаешь, чего хочешь?»

«Да».

«Чего же?»

«Власти. Свободы. Силы».

«Хорнснейк, — сказала шляпа. — Твои амбиции очевидны. Но не только они. В тебе есть что-то от Тандерберда. Ты не боишься рисковать. Однако я чувствую, что ты не из тех, кто действует сгоряча. Ты просчитываешь. Хорнснейк — правильный выбор».

«Хорошо».

«Ты уверен? Можешь выбрать другой дом, если хочешь».

«Нет. Хорнснейк».

Шляпа крикнула вслух:

— ХОРНСНЕЙК!

Стол, где сидели ученики в зелёных галстуках, зааплодировал. Я встал, пошёл к ним. Галстук на моей шее из серого стал зелёным. Я сел на свободное место. Никто не заговорил со мной. Хорошо.

Я посмотрел на учительский стол. Макгонагалл смотрела на меня. Её лицо было непроницаемым. Я встретил её взгляд — холодно, без страха. Она отвела глаза.

Пир начался. Еда была американской. Стейки, кукуруза, картофель фри, что-то похожее на пирог с тыквой, но не тыквенный. Я ел мало.

После пира директор объявила правила. Я встал и пошёл к выходу.

В холле я направился к главному входу. И тут я увидел её. Макгонагалл вышла из Большого зала и смотрела прямо на меня. Она стояла в нескольких шагах. Её лицо было спокойным.

— Гарольд Поттер, — сказала она. — Я знала, что это ты. С первого взгляда. Как ты здесь оказался?

— Учусь, профессор.

— Твои документы подделаны. Тебе двенадцать лет, а не пятнадцать.

— Возможно.

— Ты исчез из Хогвартса. Дамблдор искал тебя. Твои родственники заявляли в полицию.

— Я не хотел туда возвращаться.

— Ты не имел права. Ты несовершеннолетний волшебник.

— Мне всё равно.

Она посмотрела на меня долго.

— Ты изменился. Стал выше. Взгляд другой.

— Люди меняются.

— С кем ты живёшь?

— С опекуном.

— С кем?

— Это не ваше дело.

— Это моё дело, если ты учишься в школе, где я преподаю.

— Вы здесь преподаёте?

— Временно. По обмену.

Я не ответил. Я сосредоточился на образе дома — переулок у особняка. Тьма потекла из пальцев. Я аппарировал — прямо из холла, без палочки, не скрываясь. Защита школы сопротивлялась, но тьма разорвала её.

Макгонагалл стояла и смотрела. Её глаза расширились, но она не вскрикнула. Она видела всё.

Я исчез.

Появился в переулке у дома. Вошёл. Том сидел в гостиной.

— Ну? — спросил он.

— Хорнснейк. Зелёный галстук.

— Амбиции. Это хорошо.

— Я видел Макгонагалл. Она в учительском составе. Она узнала меня сразу.

— Сразу?

— Да. С первого взгляда.

— Что она сказала?

— Спросила, как я здесь оказался. Сказала, что документы подделаны. Что Дамблдор искал меня.

— Ты ответил?

— Сказал, что не хотел возвращаться.

— Она спросила, с кем ты живёшь?

— Да. Я сказал, что с опекуном. Не назвал тебя.

— Хорошо. Что потом?

— Я аппарировал. Прямо перед ней. Из холла. Она видела.

— Без палочки?

— Да.

— Она теперь знает, что ты умеешь. И что не скрываешься.

— Не скрываюсь.

— Это плохо.

— Почему?

— Потому что она доложит Дамблдору. А Дамблдор начнёт действовать.

— Что он может сделать? Мы в Америке.

— Он найдёт способ. Дамблдор терпелив.

— Что мне делать?

— Учись. Наблюдай. Не привлекай внимания.

— Она уже видела меня.

— Но не остановила. Значит, не уверена. Или ждёт.

— А если она подойдёт снова?

— Тогда говори правду. Частично. Что ты сбежал от Дурслей, что нашёл новый дом, что не хочешь возвращаться.

— А про тебя?

— Про меня не говори.

— Хорошо.

Я сел на диван.

— Ты мог выбрать другой дом, — сказал Том.

— Зачем?

— Чтобы спрятаться. В Водане или Пууквуджи меньше подозрений.

— Мне всё равно. Я не прячусь.

— Ты самоуверен.

— Я знаю.

— Что ещё?

— Потолок зачарован. Еда американская. Ученики не такие, как в Англии. Более открытые. Но на меня не лезли.

— Ты выглядишь старше. Они думают, что ты на четвёртом курсе. Не будут задавать вопросы.

— А ты? Что ты будешь делать?

— Ждать. Изучать местную магию. Готовиться.

— К чему?

— Ко всему.

Я встал.

— Я спать.

— Спокойной ночи.

Я поднялся в свою комнату. Лёг. Закрыл глаза.

Макгонагалл знала. Она увидела. Но она не остановила. Значит, боялась. Или ждала.

Я не боялся. Я был сильным. Свободным.

Этого достаточно.

Первые недели в Вайтексе потянулись однообразно, но не скучно. Я привыкал к новому расписанию, новым учителям, новым ученикам. Никто не лез ко мне. Я не лез к ним. Тишина и холод — мои спутники.

Уроки были разными.

Зелья вела молодая женщина с резким голосом и острым взглядом. Она требовала точности и не прощала ошибок. Я варил зелья быстро и чисто — без палочки, но для вида пользовался ею. Она хвалила редко, но мои работы отмечала. Однажды после урока она попросила меня остаться и предложила дополнительные занятия. Я отказался.

Травология — большая теплица на крыше. Растения были другими, не как в Хогвартсе. Некоторые кусались, другие светились. Я работал молча, без интереса.

Защита от тёмных искусств. Преподаватель — бывший аврор, коренастый, с грубым лицом. Он учил практическим заклинаниям, без теории. Я выполнял всё без ошибок. Но я замечал его взгляды. Он смотрел на меня с подозрением. Иногда он задерживал взгляд на моих руках, когда я колдовал без палочки. Я делал вид, что не замечаю. Он пока не подходил, не задавал вопросов. Но я чувствовал — он что-то заподозрил.

Чары. Профессор — низенький, подвижный, с быстрыми руками. Он заметил мои способности почти сразу. На третьем уроке он попросил меня остаться.

— Мистер Поттер, у вас редкий дар. Я хотел бы заниматься с вами дополнительно. Два раза в неделю. Вы согласны?

— Согласен.

С тех пор дважды в неделю я оставался после уроков и изучал продвинутые заклинания. Он учил меня невербальной магии, но я уже умел. Я делал вид, что учусь.

Но главным был другой урок.

Трансфигурация. Профессор Макгонагалл.

Она вела урок спокойно, строго, без лишних слов. Объясняла превращение животных в предметы. Демонстрировала. Проверяла.

Когда она вызвала меня к доске, я превратил мышь в табакерку. Идеально. Она кивнула.

Она не выделяла меня. Не задавала лишних вопросов. Но я чувствовал её взгляд.

Наконец, в конце третьей недели, когда все ученики вышли, она закрыла дверь.

— Мистер Поттер, задержитесь.

Я остановился. Остался у своей парты. Она подошла ближе.

— Садитесь.

Я сел. Она села напротив.

— Гарольд, — сказала она. — Я не буду ходить вокруг да около. Ты знаешь, кто я. Я знаю, кто ты. Я видела тебя в Хогвартсе.

— Да.

— Ты исчез после того учебного года. Дамблдор искал тебя. Твои родственники заявляли в полицию. Магический мир был в замешательстве.

— Я не хотел возвращаться.

— Ты был ребёнком. Ты не имел права принимать такие решения.

— У меня не было выбора.

— Выбор всегда есть.

Я не ответил.

— Ты изменился, — сказала она. — Стал выше. Повзрослел. Я узнала тебя сразу. Твои глаза. Твоя манера держаться. В тебе не осталось ничего от того мальчика, который сидел на пиру в Хогвартсе.

— Люди меняются.

— Не так быстро. Не так сильно.

— Вы не знаете, что я пережил.

— Тогда расскажи.

— Нет.

Она вздохнула.

— Откуда у тебя документы? Кто их сделал?

— Не скажу.

— Кто твой опекун?

— Не скажу.

— Ты не доверяешь мне?

— Я не доверяю никому.

— Даже Дамблдору?

— Ему особенно.

Она покачала головой.

— Дамблдор хочет встретиться с тобой. Он просил меня передать.

— Я не хочу.

— Он твой директор. Он заботится о тебе.

— Он хочет контролировать меня.

— Он хочет защитить тебя.

— От кого?

— От тебя самого.

Я усмехнулся.

— Ты думаешь, что силён, Гарольд, но ты уязвим.

— Проверьте.

Она посмотрела на меня долго.

— Ты аппарировал из холла в первый вечер. Без палочки. Из школы, которую защищают древние чары. Как ты это сделал?

— У меня свой способ.

— Дамблдор говорил, что ты сильный маг. Но такое… это за гранью. Никто не может аппарировать из Вайтекса. Даже я не могу.

— Я не никто.

— Ты самоуверен. Это опасно.

— Я знаю.

— Где ты живёшь?

— В Нью-Йорке.

— С кем?

— С опекуном.

— Ты не назовёшь его имя.

— Нет.

— Почему?

— Потому что он не хочет, чтобы его знали.

— Он скрывается?

— Он ценит свою приватность.

Она сжала губы.

— Это как-то связано с Томом Реддлом?

Я не моргнул.

— Я не знаю такого.

— Ты лжёшь. Твоя магия похожа на его. Я чувствую это. Холод. Тьму. Дамблдор предупреждал меня, что ты можешь быть связан с ним.

— Дамблдор ошибается.

— Он редко ошибается.

— В этот раз ошибся.

Она помолчала.

— Профессор Грейвз — тот, кто ведёт у тебя Защиту — говорил со мной. Он сказал, что ты колдуешь без палочки. Что твоя магия не поддаётся анализу. Он подозревает, что ты используешь тёмные искусства.

— Я использую то, что умею.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который вы получите.

Она посмотрела на меня долго.

— Джинни Уизли спрашивала о тебе.

Я замер.

— Что?

— Джинни. Она приходила ко мне в кабинет в Хогвартсе. Спрашивала, не знаю ли я, где ты. Она сказала, что ты ей дорог. Что она хочет тебя увидеть.

— Когда это было?

— Несколько недель назад. Перед моим отъездом в Америку.

— Она знала, что вы едете сюда?

— Нет. Она просто просила передать, если я когда-нибудь тебя увижу. Я обещала подумать.

Она сделала паузу.

— Теперь я подумала. Ты должен сам решить, хочешь ли ты с ней встретиться.

— Где?

— Я могу организовать встречу в нейтральном месте. Вне школы. Без Дамблдора. В Нью-Йорке, например. Она приедет.

— Зачем ей это?

— Она сказала, что хочет убедиться, что с тобой всё в порядке. Что ты не пропал.

— Со мной всё в порядке.

— Я ей передам. Но она всё равно захочет увидеть тебя.

Я подумал.

— Хорошо. Я согласен.

— Я дам тебе знать о времени и месте. А теперь иди.

Я встал. Направился к двери.

— Гарольд, — окликнула она.

Я обернулся.

— Будь осторожен. Не все здесь желают тебе добра.

— Я знаю.

Я вышел.

Ночью я рассказал Тому.

— Макгонагалл говорит, что Джинни хочет меня увидеть.

— Зачем?

— Не знаю. Но я хочу встретиться.

— Осторожнее. Это может быть ловушкой.

— Я проверю. Приду невидимым.

— Хорошо.

— Профессор Грейвз, тот, кто ведёт Защиту, подозревает меня. Говорил с Макгонагалл.

— Что именно?

— Что я колдую без палочки. Что моя магия не поддаётся анализу.

— Это не страшно. Он ничего не докажет.

— Знаю.

— Что ещё?

— Макгонагалл сказала, что Дамблдор хочет встретиться. Я отказался.

— Правильно.

Я помолчал.

— Ты сегодня летал? — спросил Том.

— Нет. Не было времени.

— Сходи. Проветрись.

Я кивнул. Поднялся в свою комнату. Не лёг. Превратился в дым. Выскользнул в окно.

Нью-Йорк сиял огнями. Я парил над крышами, скользил между небоскрёбами. Ветер был холодным. Я думал о Джинни. О её словах. О том, что она искала меня.

Я не знал, зачем ей это нужно. Но я хотел увидеть.

Дым растаял в ночи. Я вернулся домой. Том уже спал. Я лёг. Закрыл глаза.

Завтра будет новый день. Новые уроки. Новые тренировки.

Я готов.

Альбус Дамблдор стоял перед камином в своей спальне. Огонь давно погас, но зелёное пламя летучего пороха всё ещё мерцало в очаге. Он знал, что то, что он собирается сделать, рискованно. Но Минерва писала, что Гарри живёт в Нью-Йорке, и Дамблдор больше не мог ждать. Он взял щепотку пороха, бросил в огонь и назвал адрес, который ему передала Макгонагалл. Пламя вспыхнуло, и он шагнул в камин.

Мир завертелся, а затем он вывалился в маленькой гостиной. Камин был местным, и Дамблдор оказался в незнакомой комнате. Он огляделся. Никого. Но он чувствовал магию. Две тёмные ауры. Он наложил на себя чары невидимости и вышел в коридор. Дом был старым, но ухоженным. Дамблдор шёл беззвучно, прислушиваясь. Голоса доносились со двора.

Он вышел на задний двор и замер. Два молодых человека стояли друг напротив друга. Один — высокий, темноволосый, с холодными глазами. Дамблдор узнал его сразу. Том Реддл. В теле, которое он когда-то носил сам — молодой, красивый, опасный. Другой — тоже высокий, с острыми чертами лица и зелёными глазами. Гарри. Но не тот Гарри, которого он помнил. Этот был старше, холоднее. Они сражались. Дуэль была невербальной. Тьма и тени. Гарри колдовал без палочки, его магия была плотной, чёрной. Том тоже не пользовался палочкой. Они двигались быстро, почти неуловимо. Дамблдор смотрел, затаив дыхание. Он никогда не видел ничего подобного.

В какой-то момент Гарри замер. Повернул голову в сторону Дамблдора. Его зелёные глаза смотрели прямо на невидимого наблюдателя. Губы Гарри дрогнули. Он прошипел что-то на парселтанге, обращаясь к Тому. Том мгновенно напрягся, посмотрел туда же, но ничего не увидел. Гарри подошёл к нему, взял за плечо, и они исчезли — аппарировали. Дамблдор остался один во дворе. Он опустил чары невидимости. Никого.

Он вернулся в дом. Прошёл по комнатам. Тома не было. Гарри не было. Он решил подождать. Через час никто не появился. Он ушёл через камин обратно в Хогвартс. Но он знал, что вернётся.

Прошло две недели. Дамблдор снова был в Нью-Йорке. Он искал Гарри, но не находил. Том сменил защиту, и следы ауры исчезли. Дамблдор бродил по городу, иногда чувствуя слабые отголоски тёмной магии, но не мог их зафиксировать.

Однажды он оказался в Центральном парке. Было утро, народу мало. Он шёл по аллее, как вдруг увидел знакомую фигуру. Гарри сидел на скамейке у фонтана. Рядом с ним — Джинни Уизли. Дамблдор замер. Он не ожидал их увидеть. Он наложил невидимость и подошёл ближе. Сел на соседнюю скамейку. Слушал.

— Ты пришёл, — сказала Джинни.

— Ты просила.

— Две недели ждала.

— У меня были дела.

— Какие?

— Не важно.

Она помолчала.

— Ты изменился, Гарольд.

— Ты уже говорила.

— И повторю. Ты другой.

— Я знаю.

— Зачем ты забрал дневник?

— Он был опасен.

— Для кого?

— Для всех.

— Том был моим другом.

— Он не друг. Он никогда не был другом.

— Ты ревнуешь?

— Нет.

— А мне кажется, что да.

Гарри не ответил.

— Ты видел Драко? — спросила Джинни.

— Да.

— Где он?

— Не важно.

— Его ищут. Родители в панике.

— Его не найдут.

— Ты знаешь, что с ним случилось?

— Он жив. В некотором смысле.

— Что это значит?

— Это значит, что он больше не Драко.

Джинни замолчала. Потом тихо:

— Я скучаю. По тебе.

— Не скучай.

— Не могу.

— Привыкнешь.

— Не хочу привыкать.

Гарри встал.

— Мне пора.

— Нет. Не уходи. Пожалуйста.

Он остановился.

— Зачем?

— Я хочу понять. Почему ты ушёл из Хогвартса? Почему не вернулся? Почему не пишешь?

— Не было смысла.

— Для меня был.

— Ты не должна была ввязываться.

— Я сама решила.

— Глупо.

— Может быть. Но мне не всё равно.

Гарри сел обратно.

— Ты не понимаешь.

— Объясни.

— Я не могу.

— Боишься?

— Нет. Просто не могу.

Джинни взяла его за руку. Гарри не отдёрнул. Дамблдор видел это. В глазах Гарри мелькнуло что-то похожее на тепло. Но быстро исчезло.

— Ты останешься? — спросила Джинни.

— Нет.

— Когда увидимся?

— Не знаю.

— Я буду ждать.

— Не надо.

— Буду.

Гарри встал.

— Пока.

— Пока, Гарольд.

Он исчез. Джинни осталась одна. Посидела, потом ушла. Дамблдор снял невидимость. Он смотрел на фонтан. Думал. Гарри не такой холодный, каким казался. Джинни что-то в нём трогает. Может быть, ещё не всё потеряно.

Он решил найти Тома. Снова. Он чувствовал его ауру — слабый след, который вёл в другой район. Маленький особняк, такой же старый, как первый. Дамблдор проник внутрь. Том сидел в кресле, читал книгу. Он не заметил невидимого гостя. Дамблдор стоял в углу. Наблюдал несколько минут. Потом сам снял чары невидимости.

— Добрый вечер, Том, — сказал он.

Том поднял голову. Не вздрогнул. Просто посмотрел.

— Альбус. Как ты нашёл это место?

— У меня есть свои способы.

— Гарри говорил, что кто-то следил. Я не чувствовал тебя тогда. Сейчас — тоже. Ты сам вышел.

— Да. Я решил, что пора поговорить.

— О чём?

— О Гарри. О Драко. О тебе.

Том отложил книгу.

— Гарри не вернётся. Он сам выбрал.

— Он выбрал под давлением.

— Никто на него не давил.

— Ты использовал его одиночество.

— Я дал ему силу.

— Силу тьмы.

— Тьмы не существует. Есть только власть и слабость.

Дамблдор сел напротив.

— Ты как был, Том, так и остался.

— Я изменился. У меня есть тело. И есть Гарри.

— Он не твой.

— Он сам выбрал.

— Ты его обманул.

— Я дал ему то, что никто не дал. Понимание. Силу. Свободу.

— Ты дал ему одиночество.

— Одиночество делает сильнее.

— Нет. Одиночество калечит.

Том усмехнулся.

— Ты всегда был сентиментален, Альбус.

— А ты всегда был жесток.

— Это одно и то же.

— Нет.

Дамблдор помолчал.

— Где Драко Малфой?

— Драко больше нет.

— Что ты с ним сделал?

— Он стал мной.

— Ты убил его.

— Я дал ему вечность.

— Ты чудовище.

— Я — Тёмный Лорд.

— Ты — ошибка, которую я не исправил вовремя.

Том встал.

— Ты ничего не можешь изменить. Гарри мой.

— Он не уйдёт с тобой.

— Посмотрим.

Том тихо позвал:

— Гарри.

Дамблдор не услышал ничего. Но через несколько секунд в комнате появился Гарри. Он вышел из тени, как будто всегда был здесь.

— Ты звал?

— Да. У нас гость.

Гарри посмотрел на Дамблдора. Без удивления.

— Профессор.

— Гарольд.

— Зачем вы пришли?

— Узнать, как ты.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке. Ты связался с ним.

— Я сам выбрал.

— Ты не понимаешь, что делаешь.

— Я понимаю.

Дамблдор смотрел на него. Гарри взглянул на часы.

— Мне пора.

— Куда? — спросил Том.

— В школу. ЗОТИ. Профессор Грейвз будет искать повод снять баллы, если опоздаю. Я уже опаздываю. Он меня не любит.

— Ты аппарируешь?

— Да. Прямо с урока. Я отсутствовал несколько минут, скажу, что выходил.

Гарри взглянул на Дамблдора.

— Не ищите меня, профессор. Я не вернусь в Англию.

Он исчез. Без звука, без вспышки. Просто растворился.

Дамблдор остался сидеть.

— Уходи, Альбус, — сказал Том. — Ты здесь лишний.

— Я вернусь.

— Не сможешь. Я поменяю защиту.

— Найду способ.

— Попробуй.

Дамблдор встал. Направился к камину.

— Ты ответишь за Драко.

— Уже ответил. Он живёт во мне.

— Это не жизнь.

— Для него — да.

Дамблдор шагнул в камин. Зелёное пламя охватило его. Он исчез.

Вернувшись в Хогвартс, он сел в кресло. Вспомнил Гарри и Джинни у фонтана. Вспомнил, как она держала его за руку. Как он не отдёрнул. Может быть, ещё не всё потеряно.

Он думал об аппарации Гарри прямо с урока. Мальчик исчезает и появляется, где хочет. Никто не может его остановить. Даже он, Дамблдор. Даже защита школ.

Он должен действовать. Но как — не знал.

За окном светало. Дамблдор закрыл глаза. Ночь прошла. Ничего не кончилось. Всё только начиналось.

Я аппарировал в класс защиты от тёмных искусств. Вспышка — и я стоял у своей парты, как будто никуда не исчезал. Но тишина была не той. Студенты сидели неподвижно, смотрели перед собой. Их глаза были пустыми. Окаменели? Нет. Заморожены. Я повернулся к учительскому столу.

Профессор Грейвз стоял, опершись на край стола. Палочка была нацелена на меня. Его лицо было спокойным, но я видел напряжение в плечах.

— Поттер, — сказал он. — Я ждал тебя.

— Что вы сделали с классом?

— Временно обездвижил. Нам нужно поговорить без свидетелей.

— О чём?

— О тебе. О твоей магии. О том, как ты исчезаешь и появляешься. О том, что ты колдуешь без палочки. И о том, что ты связан с тёмным магом.

— У вас нет доказательств.

— Мне не нужны доказательства. Я видел, как ты аппарируешь из школы. Я видел твою тёмную магию. Я не слепой.

Грейвз шагнул вперёд. Палочка описала круг.

— Ты поплатишься, Поттер. Я отправлю тебя в Министерство. Они разберутся.

— Не отправите.

— Ты не сможешь меня остановить.

— Смогу.

Я выпустил тьму. Не шип, не поток — плотное, давящее облако, которое потекло по полу к его ногам. Грейвз отступил, выставил щит. Тьма ударила в него, щит загудел.

— Что это? — спросил он, не отводя взгляда.

— То, чему меня не учили в этой школе.

— Тёмная магия. Я знал.

— Вы ничего не знаете.

Я усилил давление. Грейвз покачнулся, но устоял. Его палочка дрожала.

— Ты не сможешь победить меня, мальчишка. Я бывший аврор.

— Я не мальчишка.

Я убрал тьму и атаковал серией тёмных шипов — три заклинания подряд, веером. Грейвз отразил два, третье скользнуло по щиту. Он ответил станером, но я ушёл в сторону, превратился в дым, исчез.

— Где ты? — крикнул Грейвз, оглядываясь.

Я появился за его спиной, ударил тёмным шипом в упор. Он едва успел развернуться, щит треснул.

— Ты быстрее, чем я думал, — сказал он.

— Вы медленнее, чем должны быть.

Он атаковал снова — режущим, взрывным, оглушающим. Я уклонялся, отражал, иногда пропускал. Один из взрывов задел плечо, боль обожгла, но я не остановился.

— Сдавайся, Поттер, — сказал Грейвз. — Ты не сможешь уйти.

— Уйду.

Я превратился в дым, рассредоточился по всему классу. Грейвз метал заклинания наугад, но я был везде и нигде. Я собрался у потолка, ударил сверху — плотной волной тьмы. Он выставил щит, но не удержался. Его отбросило к стене, палочка вылетела.

— Не двигаться, — сказал он.

Но я уже стоял перед ним. Моя рука была поднята. Тьма текла из пальцев, готовая ударить.

— Вы проиграли, профессор.

— Это ещё не конец.

Он попытался достать запасную палочку, но я перехватил его руку взглядом — просто заставил замереть.

— Я не хочу вас убивать.

— А я не хочу, чтобы ты оставался в этой школе.

— Я останусь.

Грейвз смотрел на меня. Его лицо было бледным, но глаза горели.

— Ты даже не представляешь, во что ввязался.

— Представляю.

Я отпустил его. Он пошатнулся, но устоял.

— Что ты со мной сделаешь? Убьёшь?

— Нет. Я не убиваю тех, кто не заслужил.

— Ты убивал.

— Только тех, кто пытался убить меня.

Грейвз замолчал. Я подошёл ближе.

— Я не сотру вашу память. Не зачем. Вы всё равно ничего не докажете. Но вы не сможете говорить обо мне. Ни с кем. Ни с директором, ни с Минервой, ни с Дамблдором. Слово, сказанное вслух, повернётся против вас. Попробуйте.

— Что ты сделал?

— Проклятие. Не смертельное. Просто запрет. Забудьте об этом дне. Продолжайте вести уроки. Но не лезьте ко мне.

Грейвз опустил голову. Я развернулся. Студенты ожили, зашевелились. Грейвз сидел на полу, его глаза были пустыми. Я сел за парту.

Урок продолжался.

Через неделю я стоял в кабинете Дамблдора. Я аппарировал прямо в кресло для посетителей. Дамблдор поднял голову от бумаг.

— Гарольд.

— Профессор.

— Как ты прошёл защиту?

— У меня свой способ.

— Я заметил. Зачем пришёл?

— Мне нужно поговорить с Джинни.

— Почему?

— Она хочет. Я хочу.

— Где вы встретитесь?

— В Англии. В «Дырявом котле». Через три дня.

— Ты доверяешь мне?

— Нет. Но она доверяет вам.

— Ты мог встретиться с ней без моего ведома.

— Мог. Но она сказала, что вы знаете. И что вы не против.

— Я не против. Но я буду наблюдать.

— Знаю.

— Ты не боишься?

— Чего?

— Что я вас задержу?

— Вы не сможете.

Дамблдор усмехнулся.

— Хорошо. Я передам ей. Ты свободен.

Я встал.

— Гарольд, — окликнул он.

— Да?

— Береги её.

— Всегда.

Я исчез.

Я сидел в «Дырявом котле» за столиком у окна. Ждал. Джинни опаздывала на пятнадцать минут. Я не нервничал. Просто смотрел на дверь.

Она вошла быстро, остановилась у порога, оглядела зал. Увидела меня и пошла. Села напротив.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

— Ты не изменился. Всё такой же холодный.

— А ты не изменилась. Всё такая же.

Она не улыбнулась. Смотрела на меня.

— Зачем ты хотел встретиться?

— Поговорить.

— О чём?

— О дневнике. О том, почему я его забрал.

— Я думала, он нужен Тому.

— Тому он был нужен. Но я забрал его не поэтому.

— А почему?

Я помолчал.

— Из жалости. Мне стало жаль тебя.

Джинни удивилась.

— Жаль? Ты? Жалеешь?

— Да. Ты не знала, с чем связалась. Том использовал тебя. Ты была для него сосудом, инструментом. А думала, что он друг.

— Он был другом. Он слушал меня, понимал.

— Он делал вид. Ты ему была нужна, чтобы вернуться.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он сам мне сказал. Он хотел использовать тебя как новое тело.

Джинни побледнела.

— Ты врёшь.

— Я не вру. Зачем мне врать?

— Чтобы я перестала ему верить.

— Мне всё равно, веришь ты ему или нет. Я просто говорю факты.

Она сжала губы.

— Допустим. Зачем ты забрал дневник?

— Чтобы он тебя не уничтожил.

— Ты хотел меня спасти?

— Не спасти. Просто убрать тебя из игры. Ты была слишком доверчивой. Том мог тебя убить, если бы захотел.

— А ты не мог?

— Мог. Но не стал.

— Почему?

— Не знаю. Просто не стал.

Она смотрела на меня долго.

— Ты изменился, Гарри. Ты всегда был странным, но сейчас… ты другой.

— Я знаю.

— Что с тобой случилось в Америке?

— Я встретил Тома. В его новом теле. Мы стали союзниками.

— Ты союзник Волан-де-Морта?

— Я союзник Тома. Для меня он не Тёмный Лорд. Он просто человек.

— Он убил твоих родителей.

— Он убил слабых людей. Мои родители не смогли защититься.

— Ты их не жалеешь?

— Я их не знал. Не могу жалеть.

Джинни отвернулась к окну.

— Ты чудовище.

— Возможно.

— Зачем ты мне это рассказываешь? Зачем позвал?

— Чтобы ты поняла. Чтобы перестала искать меня. Чтобы оставила в покое.

— Ты хочешь, чтобы я ушла?

— Я хочу, чтобы ты знала правду. А потом сама решала.

— А если я решу остаться?

— Тогда оставайся. Но не жалуйся потом.

— Ты не боишься, что я расскажу?

— Рассказывай. Кто поверит? Двенадцатилетняя девочка говорит, что Гарри Поттер дружит с Волан-де-Мортом. Тебя поднимут на смех.

— А Дамблдор?

— Дамблдор уже знает. Он ничего не может сделать.

— Почему?

— Потому что я в Америке. Потому что я сильнее, чем он думает.

Джинни покачала головой.

— Ты сошёл с ума.

— Может быть.

Она помолчала.

— Расскажи про Драко. Что с ним?

— Он согласился стать сосудом. Том забрал его тело.

— Драко мёртв?

— В том смысле, в котором ты понимаешь смерть — да. Его тело живёт, внутри — Том.

— Ты убил его?

— Нет. Он сам выбрал.

— Ты мог его остановить.

— Зачем?

— Он был живым человеком.

— Он был глупым мальчишкой, который хотел власти. Он получил то, что хотел.

— Ты даже не сожалеешь.

— Нет. Что сделано, то сделано.

Джинни встала. Её глаза были мокрыми.

— Ты мне противен.

— Я знаю.

— Зачем ты вообще пришёл?

— Ты просила.

— Я просила не об этом.

— А о чём?

— Я хотела увидеть тебя. Поговорить. Вспомнить, каким ты был.

— Тот Гарри умер. Есть только этот.

— Ты убил его?

— Он умер сам.

Она сжала кулаки.

— Я не хочу тебя больше видеть.

— Хорошо.

— Уходи.

Я встал. Усмехнулся — холодно, без тепла.

— Я же говорил, Джинни. Ты не слушала.

Она отвернулась. Я аппарировал.

Часть вторая. Джинни.

Я сидела за столиком одна. Гарольд исчез. Я смотрела на пустой стул напротив. Мои руки всё ещё дрожали.

Он сказал правду. Я чувствовала это. Он не врал. Он забрал дневник из жалости. Не потому, что Том просил. Потому что ему стало жаль меня.

Это было странно. Гарольд — холодный, жестокий — и вдруг жалость.

Я не знала, что делать. Я сидела, пока официант не подошёл. Я заказала чай, но не пила. Потом встала, вышла на улицу. Прошла до камина и вернулась в Хогвартс.

Шла по коридорам, не видя никого. В голове шумело. Я зашла в гостиную Гриффиндора, села в кресло у камина. Смотрела на огонь. Думала.

Он сказал: «Я же говорил». Он предупреждал. А я не слушала.

Я просидела так до вечера. Потом встала и пошла к кабинету директора.

Гаргулья. Пароль: «Лимонные дольки». Дверь открылась.

Дамблдор сидел за столом. Он поднял голову.

— Мисс Уизли. Что-то случилось?

— Мне нужно с вами поговорить, профессор.

— Садись.

Я села. Помолчала.

— Я встретилась с Гарольдом Поттером.

— Знаю. Он просил разрешения.

— Он рассказал мне… про себя. Про Тома. Про дневник.

Дамблдор не удивился.

— И что он сказал?

— Что он забрал дневник из жалости ко мне. Что Том хотел использовать меня как тело. Что Гарольд помог Тому забрать тело Драко.

— Всё это правда.

— Вы знали?

— Догадывался.

— И ничего не сделали?

— Что я мог сделать? Он в Америке. Он силён. Он не хочет возвращаться.

— Он чудовище.

— Он заблудший мальчик. Но он тебя пожалел. Значит, в нём ещё есть что-то человеческое.

— Он сказал, что не сожалеет о Драко.

— Он не умеет сожалеть. Его не научили.

— Вы оправдываете его?

— Нет. Я пытаюсь понять.

Я замолчала. Дамблдор смотрел на меня.

— Он сказал, что я ему противна, — сказала я.

— Он хотел тебя оттолкнуть.

— Зачем?

— Чтобы ты не пострадала. Если ты будешь рядом, ты можешь стать мишенью.

— Для кого?

— Для его врагов. Их много.

— Я не боюсь.

— Знаю. Но он боится за тебя.

— Он не боится никого.

— Боится. Просто не показывает.

— Откуда вы знаете?

— Я видел его глаза, когда он смотрел на тебя в парке. Там не было холода.

Я вспомнила. В парке у фонтана. Он не отдёрнул руку. Он смотрел на меня. На секунду мне показалось, что он улыбнётся. Но не улыбнулся.

— Что мне делать, профессор?

— Что ты хочешь делать?

— Не знаю. Я не могу забыть его. Но и не могу принять то, что он сделал.

— Тебе не нужно забывать. И не нужно принимать. Просто будь рядом.

— Он не захочет.

— Захочет. Он нуждается в тебе. Ты единственная, кто не боится его по-настоящему. Не как Том — из выгоды. А просто потому, что он тебе дорог.

— Он сказал, что тот Гарри умер.

— Это неправда. Он просто спрятал его глубоко.

— Как его вернуть?

— Не знаю. Но ты можешь попробовать.

Я встала.

— Вы хотите, чтобы я держалась ближе к нему?

— Я хочу, чтобы ты делала то, что считаешь нужным. Но если ты спросишь моего совета — да. Держись ближе. Он нуждается в тебе.

— Спасибо, профессор.

— Не за что, Джинни. Будь осторожна.

Я вышла.

В гостиной я снова села у камина. Думала о Гарольде. О его холодных глазах. О том, как он сказал: «Я же говорил». О том, что он пожалел меня.

Я не знала, что делать. Но я знала, что не оставлю его.

Я согласна. Я буду держаться ближе.

Джинни умерла в конце ноября. Я узнал об этом из письма мадам Помфри. Сова прилетела утром, я сидел в своей комнате в особняке. Короткие строки: «Мисс Уизли скончалась сегодня ночью. Причина не установлена. Магического вмешательства не обнаружено. Соболезнования».

Я перечитал письмо три раза. Пустота. Потом пришёл гнев. Я подумал на Тома.

Он сидел в гостиной, читал книгу. Я вошёл, остановился напротив.

— Джинни умерла.

Том поднял голову.

— Я видел в «Пророке». Небольшая заметка.

— Ты знал, что она больна?

— Нет. Я вообще не слежу за Уизли.

— Ты убил её.

Том отложил книгу.

— С чего ты взял?

— Она была здорова. Вдруг — смерть. Ни магии. Ни следов. Это похоже на твои методы.

— Я не убивал её, Гарри.

— Врёшь.

— Мне незачем её убивать. Она не представляла угрозы.

— Она была моим другом. Она хотела меня вернуть. Это угроза для тебя.

— Для меня? Она был ребёнком. Я не трогал её.

— Я тебе не верю.

— Твоё право.

Я сжал кулак. Тьма потекла из пальцев, но я остановил её.

— Если ты врёшь, я узнаю.

— Узнавай. Я не убивал её.

Я развернулся и ушёл.

Две недели я не разговаривал с Томом. Мы жили в одном доме, но как чужие. Он не пытался оправдываться. Я не пытался нападать. Ходил в школу, возвращался, запирался в своей комнате. Но внутри меня росло. Не холод — тяжесть. Она давила на грудь, мешала дышать.

В середине декабря в доме появился Дамблдор. Он пришёл через камин, не спросив разрешения. Том был в своей комнате. Я сидел в гостиной.

— Гарольд, — сказал Дамблдор.

— Профессор.

— Я знаю, что ты скорбишь. Я пришёл поговорить.

— О чём?

— О Джинни. О Томе. О тебе.

— Я не хочу говорить.

— Нужно.

Он сел напротив. Снял очки, протёр их.

— Ты думаешь, что Том убил её?

— Думаю.

— У тебя есть доказательства?

— Нет. Но я знаю.

— Знание без доказательств — это вера.

— Он убивал раньше.

— Да. Но не в этот раз. Я проверил. Ни следа магии.

— Тогда откуда вы знаете, что не он?

— Я не знаю. Но ты не знаешь тоже.

— Он мог найти способ скрыть.

— Мог. Но я не нашёл. А я искал долго.

Я замолчал.

— Ты не хочешь оставаться с Томом, — сказал Дамблдор. — Я вижу. Ты ищешь повод уйти. Джинни — это повод.

— Не повод. Она была человеком.

— Я не спорю. Но правды не будет. Никто не знает, почему она умерла. Ни Помфри, ни я. Никто.

— Том знает.

— Возможно. Но он не скажет.

— Я заставлю.

— Как? Дракой? Ты сильнее его? Может быть. Но силу правда не рождается. Ты можешь победить его в дуэли, но он не признается. Ты можешь убить его, но это не вернёт Джинни.

— Тогда что мне делать?

— Уйти. Начать новую жизнь. Без него.

— Куда?

— Ко мне. В Хогвартс. Я защищу вас.

— Вы не сможете. Том найдёт.

— Не найдёт, если ты сам не захочешь. Я спрячу тебя. Никто не узнает. Ты будешь учиться. Заведёшь друзей. Станешь нормальным.

— Нормальным?

— Да. Человеком.

— Я человек.

— Ты сам в это веришь?

Я не ответил.

— Подумай, Гарольд. Если решишь уйти — я помогу. Но ты должен решить сам.

Он встал.

— До свидания, профессор.

— До свидания, Гарольд. Я буду ждать.

Он ушёл через камин. Я остался один.

Ночь. Я зашёл в комнату Тома. Он сидел на кровати, смотрел в окно. Луна светила ярко.

— Дамблдор был здесь, — сказал я.

— Знаю. Я чувствовал его.

— Он сказал, что я должен уйти.

— Ты сам должен решать.

— Я решил.

— Что?

— Я ухожу.

Том повернулся ко мне. Его лицо было спокойным, но глаза сузились.

— Куда?

— Не знаю. Но не с тобой.

— Ты винишь меня в её смерти?

— Да.

— Я не убивал её.

— Я тебе не верю.

— Тогда уходи. Если не веришь — чего ты ждёшь?

— Я хотел… убедиться.

— В чём?

— Что ты скажешь правду.

— Я сказал. Ты не поверил.

— Потому что ты лжёшь.

Том усмехнулся. Холодно.

— Тогда уходи.

— Я уйду. Но сначала… ты ответишь.

Я не договорил. Я просто выпустил тьму. Не готовился, не предупреждал. Она вырвалась сама — потоком, шипом, давлением. Всё сразу. Я хотел его уничтожить. Или чтобы он уничтожил меня. Не важно.

Том отшатнулся. Выставил щит. Щит треснул под первой же волной, но устоял. Он откатился в сторону, вскочил на ноги.

— Ты спятил? — крикнул он.

Я не ответил. Я превратился в дым, рассредоточился по комнате. Его ответный тёмный шип прошёл сквозь меня. Я собрался у потолка, ударил всей своей массой. Том ушёл в сторону, но я достал его ледяной плетью. Она обвила его руку. Он дёрнулся, скинул, но я не дал ему времени. Я снова стал дымом, рассредоточился по всей комнате, атаковал из каждой точки. Тьма текла со всех сторон.

Том защищался, но его щит трещал всё сильнее. Он попытался перехватить инициативу — атаковал серией тёмных шипов, веером. Я ушёл в дым, но один шип задел мою форму. Я выпал из дыма на секунду, но сразу же восстановился.

— Ты силён, — сказал Том. — Но я сильнее.

— Нет.

Я атаковал снова. Теперь я не просто выпускал тьму — я формировал её в копья, в сети, в давящие сферы. Том отбивал, уклонялся, но его движения становились медленнее. Я чувствовал, как он слабеет. Я подпитывался его магией, впитывал её, когда наши ауры соприкасались. Моя тьма росла. Его — уменьшалась.

— Ты питаешься от меня, — сказал он.

— Да.

— Это нечестно.

— Я не говорил о честности.

Он попытался прекратить атаки — перейти только к защите. Но я не давал. Я давил, заставлял тратить силу. Он блокировал — я впитывал. Он уклонялся — я преследовал.

— Ты устал, — сказал я.

— Нет.

— Врёшь.

Я вырвался из дыма прямо над ним — и обрушил всю тьму, которую накопил. Не поток, не шип. Давление. Просто давление тьмы. Том выставил щит — щит начал гнуться. Его руки дрожали. Он держался из последних сил.

— Сдавайся, — сказал я.

— Нет.

— Тогда умри.

Он собрался. Его воля сжалась. Он поднял руку — и ударил в ответ. Круциатус. Боль пришла — острая, режущая, как тысячи игл. Моя форма дыма дрогнула, я чуть не выпал. Но я удержался. Я не закричал. Я стоял. Смотрел на него.

— Это всё, что ты можешь? — спросил я.

Он усилил проклятие. Мои колени подогнулись, но я не упал. Тьма проклятия входила в меня — и становилась моей. Я не отразил, не заблокировал. Я впитал. Переработал.

— Что ты делаешь? — спросил Том, и в его голосе впервые прозвучало не удивление — тревога.

— Учусь.

— Ты не можешь впитать Круциатус.

— Могу.

Я не стал копить. Я вернул ему. Не Круциатус — своё. Холод. Проклятие, которое я придумал прошлым летом. Оно ударило в грудь Тома, и он пошатнулся. Его щит рассыпался. Он упал на колено. Его лицо было бледным. Дрожь прошла по телу.

— Уходи, — сказал я.

— Куда?

— Не важно. Уходи. Если я увижу тебя ещё — убью.

— Ты не сможешь.

— Уже смог.

Том медленно поднялся. Посмотрел на меня. В его глазах не было страха. Что-то другое. Узнавание.

— Ты пожалеешь, — сказал он.

— Возможно.

Он исчез. Аппарировал. Я остался один.

Я стоял в пустой комнате. Снег падал за окном. Я чувствовал взгляд Дамблдора. Он был где-то рядом, невидимый. Я знал, что он видел всё. И радовался. Я не хотел быть его пешкой.

Я прошёл в свою комнату. Собрал вещи. Мало. Рюкзак, палочка, дневник. Остальное — оставил. Вышел на улицу. Снег скрипел под ногами. Я не знал, куда идти. Не к Дамблдору. Не назад. Просто вперёд.

Я закрыл глаза. Представил пустоту. Тьма обвила меня, и я аппарировал. Не в Хогвартс, не в Лондон. В никуда.

-

Где-то в лесу. Мысли Гарри.

Я появился в лесу. Не знал, где. Просто лес. Снег, деревья, тишина. Я сел на пень. Смотрел на небо. Звёзды были холодными.

Джинни умерла. Том не признался. Дамблдор хотел меня использовать. Я никому не нужен.

Я думаю о ней. О её глазах. О том, как она смотрела на меня в парке. Она не боялась. Она единственная не боялась.

А я её подпустил. Думал, что смогу защитить. Не смог.

Том говорил, что привязанность — слабость. Он прав. Джинни стала моей слабостью. И её убили. Или нет. Я не знаю.

Дамблдор хочет, чтобы я вернулся к свету. Но мне не нужен свет. Мне нужна правда.

Я хочу знать, кто убил Джинни. Если Том — я уничтожу его. Если не Том — я найду виновного.

Но пока — я один. В лесу. Без цели.

Снег идёт. Я замёрз, но не чувствую холода. Может быть, я сам стал холодом. Может быть, я всегда им был.

Джинни говорила: «Ты не чудовище». А я чудовище. Я убивал. Я дружил с Тёмным Лордом. Я бросил её. И теперь её нет.

Я останусь здесь. Навсегда.

Нет. Я пойду дальше. Найду ответы.

Я встал. Пошёл.

Лес кончился. Впереди была дорога. Я пошёл по ней.

Снег падал. Тишина. Только мои шаги.

Я не знаю, куда иду. Но я иду.

Джинни ждала меня. Не дождалась. Я не прощу себе этого.

Том. Если он убил — я вернусь. Если нет — я вернусь всё равно. Чтобы узнать правду.

А пока — лес. Снег. Тишина.

Я иду.

Главы короткие

Я открыл глаза. Надо мной были ветки. Много веток. Они тянулись к серому небу, переплетались, словно хотели поймать последние снежинки. Я не чувствовал холода. Не чувствовал вообще ничего.

Я лежал на земле. Под спиной — сухая хвоя, корни, холод. Где-то рядом каркнул ворон. Я повернул голову — резкая боль прострелила шею. Голова была тяжёлой. Я не понимал, где я.

Попытался сесть — не получилось. Тело не слушалось. Только пальцы шевелились. Я сжал их в кулак, разжал. Палочки в руке не было. Пошарил по карманам — на месте. Внутренний карман мантии тоже был пуст. Дневник исчез.

Я закрыл глаза. Вспомнил. Дуэль с Томом. Его Круциатус. Мой Холод. Потом — желание исчезнуть. Аппарация «в никуда». Искажение. Вспышка. Провал.

Значит, я жив. Но где — не знаю.

Я попытался снова приподняться. На этот раз получилось. Сел, прислонившись спиной к дереву. Осмотрелся. Лес. Густой, старый. Деревья были огромными, с раскидистыми кронами. Между стволами стелился туман. Я узнал это место. Запретный лес. Но не мой. Он был другим. Тише, что ли. Менее опасным.

Я проверил магию. Тьма откликнулась — слабо, вяло, но откликнулась. Этого было достаточно.