Сказки для Пети (джен)

Тарас смотрел на её руку под своей ладонью и чувствовал, как внутри всё сжимается от тихой, тягучей вины. Он видел: за её спокойным голосом и юридическими терминами перед ним всё ещё та девушка, которая стояла у лампы с куском целлулоида, пытаясь удержать его ускользающий образ.

Тарас медленно переплёл свои пальцы с её, чувствуя её тонкие суставы и то, какая она на самом деле хрупкая под этой своей напускной невозмутимостью.

— Настя, — тихо позвал он.

Он осторожно потянул её к себе — не рывком, а мягко, давая ей возможность отстраниться, если она не хочет. Но она не отстранилась. Когда она прислонилась лбом к его плечу, Тарас просто обнял её — крепко, но очень бережно, как самое дорогое, что ему когда-либо доверяли охранять.

Он молчал, понимая, что оправдываться сейчас — только соль на рану сыпать. Он просто гладил её по спине, чувствуя, как она понемногу расслабляется, как уходит напряжениеиз плеч.

— Я здесь, — выдохнул он ей куда-то в волосы. — Теперь правда здесь. И никуда больше не денусь, хоть ты меня сама в Архангельск выставляй.

Настя глубоко вздохнула, уткнувшись носом в его домашний халат. Запах мыла и родного тепла действовал лучше всяких лекарств. Она просто слушала, как ровно и тяжело бьётся его сердце прямо под её ухом, и постепенно успокаивалась.

Тарас чуть отстранился, взял её лицо в свои ладони и очень нежно, почти невесомо, поцеловал её в лоб, а потом — в кончики пальцев, которыми она когда-то пересчитывала кадры на ленте.

— Пойдём отдыхать, Настенька, — негромко сказал он. — Хватит на сегодня воспоминаний.

* * *

Когда они легли, тишина не принесла успокоения. Напротив, она только подчеркнула всё то, о чём они молчали весь вечер.

Настя держалась до последнего: выдержала и сказку, и юридические пикировки, и даже горький привкус воспоминаний у самовара. Но здесь, в постели, где нет нужды держать спину прямой, она сорвалась. Первый всхлип был коротким, почти задушенным, но за ним последовал другой, и вот уже она плакала навзрыд, уткнувшись лицом в его плечо. Это были те самые слёзы, которые она не выплакала, когда каждый вечер засыпала в пустой комнате, понимая, что письма снова нет.

Тарас вздрогнул. Для него, перевидавшего на службе всякого, плач Насти всё равно оставался самым тяжёлым звуком в мире. Но хуже всего было понимание того, что это он был его причиной.

— Настя… Настенька, ну что ты, родная… — шептал он, и голос его, обычно уверенный и громкий, сейчас звучал совсем тихо и глухо.

Он начал гладить её — ласково, бережно, как гладят раненую птицу. Его ладонь осторожно касалась её волос, шеи, вздрагивающих лопаток. Он шептал ласковые слова — те самые простые нежности, которые рождаются, когда внутри всё переворачивается от осознания той беды, что он натворил тогда в своей гордыне. И от каждого этого слова, от этого «Настенька», она прижималась к нему ещё сильнее, почти врастая в него, и рыдания становились только горше. В этих слезах выходила старая боль, которую она так долго носила в себе. Она словно смывала ими и тот Архангельск, и ту его «другую» жизнь, в которой ей не было места.

Тарас продолжал её баюкать, успокаивая. Он понимал: ей нужно просто выплакаться. А ему — просто быть сейчас её опорой и живым доказательством того, что он больше никуда не исчезнет и больше не совершит этой ошибки — не решит за неё. И в какой-то момент, когда её плач начал понемногу затихать, сменяясь глубокими, рваными вдохами, характер его движений неуловимо изменился.

Его пальцы, запутавшиеся в её волосах, замерли на мгновение дольше. Ладонь, скользившая по спине, почувствовала жар её кожи сквозь тонкую ткань сорочки. В этом тесном, мокром от слёз объятии зародилось иное напряжение —настойчивая потребность не просто утешить, а доказать делом, что она его, а он её. Это было желание примириться самым древним и надёжным способом.

Он чуть отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо, готовый тут же остановиться, если она того потребует. Но Настя, почувствовав, как изменилось его дыхание, не отвернулась. Её глаза, блестящие от слёз в слабом свете уличного фонаря, смотрели на него с тем же встречным порывом. Ей сейчас было нужно не просто быть утешенной — ей нужно было почувствовать себя желанной. Она захотела его в ответ с той же силой, с какой минуту назад рыдала. Ей нужно было это физическое подтверждение того, что они живы, что они здесь, на Моховой, а не в призрачном прошлом.

Их губы встретились — сначала робко, а затем всё более требовательно. Всё, что не влезло в их шутки и юридические приговоры, теперь выплёскивалось в движениях. Это был их настоящий разговор, попытка ещё раз досказать то, на что у них не хватило слов в девяносто шестом. И когда в спальне наступила окончательная тишина, Архангельск сделался ещё на один шаг дальше от них.