Лёд в голове (джен)

Глава четырнадцатая. Четвёртая находка

1. Сутки лёжа

Первые сутки после операции Лина почти не вставала.

Не потому, что было плохо. Как раз наоборот — было подозрительно нормально: температура держалась на тридцати семи и одной, шов вёл себя прилично, а матрица, судя по показаниям биорегенератора, устраивалась в новом теле с деловитостью квартиранта, который сразу вешает своё полотенце.

Не вставала она потому, что не давали.

— Лежи, — сказал Борисыч утром. — Дай ей прирасти.

— Кому?

— Матрице. Она сейчас цепляется, детка. Первые двое суток она садится на твою кость и на твои сосуды, и если ты в это время встанешь и пойдёшь гулять, она сядет криво, и я тебе её второй раз не поставлю, потому что у меня их всего две осталось, а руки у меня одни.

— А если очень надо?

— Тогда позовёшь Риту, и она тебя отнесёт.

— Я не хочу, чтобы меня носили!

— А я не хочу переделывать, — сказал Борисыч. — Мы оба чего-то не хотим, детка. Вот из этого и будем исходить.

Он подумал и добавил:

— Я тебя, если что, привязал ремнями к койке.

Лина дёрнулась.

Ремней не было.

— Вы шутите.

— Шучу, — согласился Борисыч. — Но, честно говоря, зря.

Ремни, впрочем, появились через четыре часа — когда Лина, забыв обо всём, попыталась сесть, чтобы дотянуться до гибкого терминала. Не настоящие ремни: Рита просто перекинула ей через ноги свёрнутое одеяло и села рядом с таким лицом, что стало ясно — вставать не надо.

Одеяло сняли через восемнадцать часов.

К этому моменту Лина знала потолок наизусть: одиннадцать швов на кабель-канале, трещина в сорок два сантиметра, три пятна, из которых одно, если наклонить голову вправо и не придираться к ушам, напоминало зайца.

Заяц был другой.

Тот, домашний, на потолке в квартире с жёлтыми ромбиками, был толще и без правого уха.

Лина сравнила их и почему-то расстроилась.

2. Корсет

На вторые сутки принесли корсет.

Борисыч выложил его на стол торжественно, как выкладывают орден.

— Прошу, — сказал он. — Изготовлен лично. Ночью. Из полимерной ленты и остатков совести.

Лина посмотрела.

Это была конструкция.

Пластиковые пластины, стянутые ремнями, с мягкой подкладкой из чего-то, что раньше явно было ковриком. С двумя жёсткими рёбрами вдоль позвоночника и с застёжками спереди — тремя, разной высоты.

— Я это надену?

— Ты это будешь носить три месяца.

— Три?!

— Три, — сказал Борисыч. — Днём. Ночью снимать. При еде можно ослаблять на одну дырку, но только на одну, я проверю.

— Как вы проверите?!

— По дыркам, — сказал Борисыч. — Я их пронумеровал.

Он не соврал.

На ремнях действительно стояли номера, написанные несмываемым маркером, мелко и аккуратно, и Лина, увидев эти цифры, вдруг почувствовала совершенно детскую благодарность: человек шестидесяти восьми лет сидел ночью после четырёхчасовой операции и подписывал дырки на детском корсете.

— Спасибо, — сказала она.

— Не благодари.

— Я знаю, знаю, — сказала Лина. — Все в этой компании один раз кому-то не помогли.

Борисыч усмехнулся в усы.

Надевать корсет оказалось унизительно.

Не больно — именно унизительно: Лина не могла сделать это сама, и Рита застёгивала на ней ремни, а Лина стояла, задрав руки, в майке, и чувствовала себя не двенадцатилетней хакершей, а куклой, которую упаковывают.

— Не сутулься, — сказала Рита.

— Я не могу сутулиться. У меня пластина.

— Вот и хорошо.

— Это не хорошо, это чудовищно.

— Это три месяца, — сказала Рита. — Через три месяца снимешь и будешь ходить прямее, чем половина взрослых, которых я знаю.

Она подтянула нижний ремень.

— Дырка номер четыре, — сообщила она вслух. — Запомнила?

— Запомнила.

— Не запомнила. — Рита достала маркер и написала «4» у Лины на тыльной стороне ладони.

3. Сорок один

Числа Рита дала в тот же день, за завтраком.

Завтрак был бульон «КЛАВДИЯ 3» и полкуска хлеба, потому что больше в Лину не влезало.

— Плотность мостов, — сказала Рита, глядя в планшет. — Вчера вечером было сорок один. Сейчас сорок четыре.

— Плюс три.

— Плюс три за ночь. Это ровно то, что я обещала.

— Сколько до нормы?

— До твоих прежних семидесяти четырёх — недели три, — сказала Рита. — Если работать понемногу и регулярно. Не рывками.

— А если рывками?

— Тогда порвёшь то, что уцелело, — сказала Рита. — И я тебе это не срощу. Я тебе это сказала вчера, и позавчера, и говорю сегодня, и буду говорить каждое утро, пока не надоем.

— Вы уже надоели.

— Отлично, — сказала Рита. — Значит, работает.

Матрица тоже имела свои числа.

— Прирост ноль целых четыре десятых миллиметра за первые сутки, — сказал Борисыч, глядя в экран биорегенератора. — Это много.

— Это хорошо?

— Это очень хорошо. Она голодная. Она вцепилась в твою кость, как клещ, и сейчас жрёт всё, что ты в себя закинешь. Поэтому, детка, ешь.

— Я ем.

— Ты клюёшь, — сказал Борисыч. — Молли! Скажи ей.

— Ешь, — сказала Молли от стеллажа, не оборачиваясь.

— Вот, — сказал Борисыч. — Голос авторитета.

4. Что нашлось в темноте

На второй день Скайдайн сказал:

— Малявка.

«М?»

— Я тебе кое-что должен рассказать, и мне это не нравится.

Лина отложила ложку.

«Говори».

— Пока меня разводили, — сказал Скайдайн, — я четыре часа сидел без входа. Ты знаешь.

«Знаю».

— Я считал такты и сбился. Ты знаешь и это.

«Знаю».

— Но я не только считал. — Он собрал фразу. — Через какое-то время я полез изучать то единственное, что мне оставалось. Себя и чип. Изнутри.

Лина села прямее — насколько позволял корсет, то есть очень прямо.

«И?»

— И я нашёл служебный раздел, в который никогда не заглядывал, потому что он помечен как заводской и обычно там мусор.

«И что там?»

— Там не мусор, — сказал Скайдайн.

«Ключ?» — спросила Лина, и внутри у неё всё оборвалось.

— Ключа нет, — быстро сказал Скайдайн. — Ключ твой золотой знакомый вынул чисто, я проверил трижды за эти четыре часа, мне всё равно было нечего делать. Его нет.

«Тогда что?»

— Обвязка, — сказал Скайдайн. — Он вынул ключ. А то, что вокруг ключа стояло, осталось. Потому что оно к ключу не относится и он его не тронул.

«Что стояло вокруг?»

Скайдайн ответил не сразу.

— Библиотека, — сказал он.

5. Четвёртый

Лина сидела на койке в корсете и с ложкой в руке.

— Малявка, — сказал Скайдайн. — Слушай спокойно. Твой чип умеет не только принимать и передавать. Он умеет компилировать и исполнять маленькие программы — прямо здесь, в служебном блоке, за микросекунды.

«Это стандарт?»

— Это стандарт, — сказал Скайдайн. — Т-девять это умеет, это в спецификации, это нужно для служебных задач: фильтры, обработка, компенсация помех. Ничего особенного.

«Тогда в чём дело?»

— В том, что в служебном разделе лежит библиотека готовых программ, — сказал Скайдайн. — Одиннадцать штук. Они не заводские. Они написаны позже, аккуратно, вручную, одним человеком, и подписаны инициалами.

«Какими?»

— «К. О.», — сказал Скайдайн.

Лина медленно положила ложку в миску.

Бульон качнулся.

«Корто», — сказала она.

— Корто, — согласился Скайдайн.

«Он положил мне в голову программы».

— Он положил тебе в голову программы, — сказал Скайдайн. — Вместе с ключом. Тогда же. При установке импланта.

«И не сказал».

— И не сказал.

Лина сидела и смотрела в миску.

— Четвёртый, — произнесла она вслух.

— Что? — спросила Рита от стола.

— Ничего, — сказала Лина.

Она честно попыталась разозлиться.

Первый — стикер для «Крайо-Джен», который оказался не отмычкой, а его собственным пропуском.

Второй — красный, который оказался половиной запутанной пары.

Третий — ключ в её затылке, поводок для бога, о котором ей рассказала Линда, а не он.

Четвёртый — вот это.

Злость не пришла.

Пришло что-то другое: тяжёлое, серое и очень усталое, и Лина минуты две пыталась это назвать, а потом назвала и не обрадовалась.

Привычка.

Она привыкла, что он ей не говорил.

«Скайдайн».

— М?

«Что за программы?»

— Малявка, — сказал он, — прежде чем я отвечу, я хочу, чтобы ты сказала одну вещь вслух. Не мне. Себе.

«Какую?»

— Что ты имеешь право не смотреть, — сказал Скайдайн. — Прямо сейчас. Ты можешь сказать: закрой раздел, я не хочу знать. И я закрою, и мы никогда к этому не вернёмся.

Лина смотрела в миску с бульоном.

«А ты хочешь посмотреть?»

— Я уже посмотрел, — честно сказал Скайдайн. — Четыре часа в темноте, малявка. Я всё посмотрел.

«И что?»

— И я четыре часа сидел и думал, говорить тебе или нет, — сказал он. — Я решил говорить. Но решение смотреть — твоё.

Лина довольно долго молчала.

Она думала про то, что уже дважды в этой истории командовала «давай», не спросив.

Она думала про то, что вынула из своей головы поводок, потому что знала, чему учится существо, которое на нём держат.

И ещё она думала, что ей двенадцать лет, а корпорация вчера гнала за ними машину без номеров.

«Показывай», — сказала она.

6. Одиннадцать

Скайдайн показал.

Не текстом — он вывел это ей внутренним зрением, как выводят список: одиннадцать строк, у каждой имя, объём и короткое описание, написанное сухо и по-военному.

Имена были не военные.

— Он их назвал сам, — сказал Скайдайн. — В заводской нумерации они были бы «модуль ноль-один», «ноль-два». Он переименовал.

«Читай».

— «Морковка», — сказал Скайдайн.

«Что?»

— Так и написано. Описание: кратковременная десинхронизация зрительного тракта у цели с оптическим имплантом. Продолжительность до полутора секунд. Вреда нет. Цель видит мерцание.

«Почему морковка?»

— В комментарии написано: «оранжевая, безобидная, отвлекает». — Скайдайн помолчал. — Малявка, у него в комментариях есть шутки. Я не знал, что он умеет.

Лина сидела очень тихо.

— «Игла». Болевой импульс через интерфейс цели. Не повреждает ткани, но вызывает острую боль в течение трёх-четырёх секунд. Человек сгибается.

— «Паутина». Блокировка моторного канала. Цель не может двигаться. До минуты на полной мощности.

— «Тишина». Отключение сенсорных каналов: зрение, слух, тактильность. До восьми секунд.

— «Эхо». Ретрансляция звуков окружения в слуховой канал цели с задержкой. Дезориентация.

— «Фантом». Подстановка ложного изображения в оптический имплант.

— «Пепел».

Он остановился.

«Что „Пепел“?»

— Перегрев имплантов цели, — сказал Скайдайн. — До семидесяти градусов.

Лина почувствовала, как у неё похолодели руки.

«Это же...»

— Это ожог тканей, — сказал Скайдайн. — Глубокий. Если имплант стоит близко к нерву или к сосуду — это увечье. Если в мозге — это смерть.

В подвале гудел очиститель.

За стеллажом Борисыч что-то ронял и ругался.

— Дальше читать? — спросил Скайдайн.

«Нет», — сказала Лина.

— Там ещё четыре.

«Нет».

7. Кто это писал

Лина сидела и смотрела на свои руки.

Маленькие. Бледные. С обкусанным ногтем и с цифрой «4», написанной маркером на тыльной стороне.

«Скайдайн».

— М?

«Он написал их для меня».

— Не обязательно.

«Одиннадцать программ, подписанных его инициалами, в служебном разделе моего импланта, установленного по его распоряжению, — сказала Лина. — Кому ещё?»

Скайдайн ответил не сразу.

— Малявка, — сказал он, — я хочу сказать одну вещь, и она тебе не понравится. Он был полковник.

«И что?»

— И то, что полковник, который берёт в работу двенадцатилетнего оперативника, кладёт ему в железо всё, что может понадобиться в поле, — сказал Скайдайн. — Это не заговор. Это его профессия. Он бы себя презирал, если бы не положил.

«Он мог сказать».

— Он мог сказать, — согласился Скайдайн. — И не сказал. И вот тут я его не оправдываю.

Лина перечитала список — не читая, а просто глядя на строки.

«Морковка».

«Игла».

«Паутина».

Оранжевая, безобидная, отвлекает.

«Скайдайн».

— М?

«Он их тестировал».

— Что?

«Нельзя написать одиннадцать программ и не проверить, — сказала Лина. — Значит, он их на ком-то проверял. Каждую».

Скайдайн долго молчал.

— Я об этом не подумал, — сказал он.

«А я подумала».

— Ты подумала на девять минут раньше меня, — сказал Скайдайн. — Малявка, при семидесяти девяти и трёх это уже, честно говоря, обидно.

8. Правило

Лина доела бульон.

Потом позвала:

«Скайдайн».

— Тут.

«Я хочу правило».

— Какое?

«Первое, — сказала Лина. — Ты никогда не запускаешь их сам. Даже если я в опасности. Даже если я без сознания. Даже если ты видишь, что через секунду будет поздно».

Скайдайн ответил не сразу.

— Это плохое правило, — сказал он. — Оно тебя однажды убьёт.

«Возможно».

— Не «возможно», малявка. Это статистика. Три четверти боевых ситуаций решаются в первые полторы секунды, а ты будешь тратить их на решение.

«Я знаю, — сказала Лина. — Первое правило остаётся».

— Почему?

«Потому что я уже дважды за неделю командовала „давай“, не спросив, что будет, — сказала Лина. — И оба раза мне повезло. Я не хочу узнать, как выглядит третий раз, когда я вообще не буду командовать».

— Хорошо, — сказал Скайдайн. — Принято. Второе?

«Второе: „Пепел“ мы удаляем».

— Не удаляем.

«Скайдайн!»

— Малявка, послушай. — Голос стал очень серьёзным. — Я не спорю с тем, что мы его не применим. Я спорю с тем, чтобы удалять.

«Почему?»

— Потому что удалённое нельзя изучить, — сказал Скайдайн. — А эта штука существует. Он её откуда-то взял или написал сам, и, значит, кто-то ещё в мире её знает, и, значит, однажды её применят к тебе. И тогда единственное, что тебя спасёт, — что у тебя есть исходник и ты знаешь, как он устроен.

Лина сидела и думала.

Это был очень неприятный аргумент.

Он был правильный.

«Тогда третье, — сказала она. — „Пепел“ остаётся, но заблокирован. Ты не можешь его собрать. Даже если я прикажу».

— Даже если ты прикажешь?

«Даже если я прикажу», — сказала Лина.

Скайдайн помолчал.

— Малявка, — сказал он наконец, — а вот это уже умно.

«Почему?»

— Потому что ты сейчас защитилась не от меня, — сказал он. — Ты защитилась от себя завтрашней. Той, которая будет очень зла и очень напугана. Я, знаешь, за двадцать семь лет жизни до такого не додумался.

9. Цена

— И четвёртое, — сказал Скайдайн. — Не твоё. Моё.

«Говори».

— Ты не спросила, сколько это стоит.

Лина замерла.

«Сколько?»

— Каждый запуск — это работа в чужом контуре через твой интерфейс, — сказал Скайдайн. — У тебя сейчас сорок четыре процента плотности мостов вместо семидесяти четырёх, и Рита тебе три раза сказала, что глубина рвёт то, что уцелело.

«Сколько, Скайдайн?»

— По моим прикидкам, — сказал он, — простой скрипт на короткой дистанции — это минус ноль целых две-три десятых процента плотности. Сложный или на дальней — до процента.

Лина посчитала.

«То есть каждый запуск отбирает у меня день восстановления».

— Каждый запуск отбирает у тебя день восстановления, — подтвердил Скайдайн. — И это только твоя сторона. С моей стороны — от ноля до одной десятой целостности за запуск. Ты знаешь, сколько у меня.

«Семьдесят девять и три».

— Семьдесят девять и три.

Лина сидела на койке в корсете, на дырке номер четыре, и смотрела в потолок с трещиной в сорок два сантиметра.

«Значит, это не оружие», — сказала она.

— В смысле?

«Оружие — это то, чем можно пользоваться, — сказала Лина. — А это... это как жечь мебель, чтобы согреться».

Скайдайн молчал.

— Малявка, — сказал он наконец, — запиши эту формулировку. Она лучше всего, что я слышал про боевые интерфейсы за двадцать лет.

10. Борисыч и «Сокол-2»

Проверять надо было.

Это Лина понимала абсолютно ясно: программа, которую ты никогда не запускал, — это не программа, а надежда, и полагаться на неё в поле нельзя.

Оставался вопрос, на ком.

— На мне, — сказал Борисыч.

Лина обернулась.

Он стоял у стеллажа с кружкой и явно слушал уже некоторое время.

— Вы подслушивали?

— Я слушал, — с достоинством поправил Борисыч. — Подслушивают в замочную скважину, а я стоял открыто и просто не уходил.

— Мы говорили мысленно!

— Ты говорила мысленно, — сказал Борисыч. — А потом сказала вслух «значит, это не оружие», и у тебя было такое лицо, что я решил не уходить.

— У меня глазной имплант, — сказал он. — «Сокол-два». Ставил в девяносто четвёртом, менял хрусталик и часть сетчатки.

— Зачем?

— Затем, что я к тому времени двадцать лет паял под микроскопом и посадил глаз. — Борисыч отхлебнул из кружки. — Он старый, детка. Он дурной. Он половину времени двоит, а когда я устаю — начинает подмигивать. Я к нему привык, как к соседу.

— И вы предлагаете...

— Я предлагаю проверить твою «Морковку» на мне, — сказал Борисыч. — Мне интересно.

— А если что-то пойдёт не так?

— Тогда ты будешь меня кормить до конца жизни, — сказал Борисыч. — И, между прочим, я много ем.

Рита посмотрела на них поверх планшета.

— Вы оба ненормальные, — сказала она.

— Мы, — согласился Борисыч.

— Я против.

— На каком основании?

— На том, что я врач.

— Ты врач-вредитель, — сказал Борисыч. — Это другая специальность. Ставь его на минимум, детка, и поехали.

Лина легла на койку — Рита потребовала, чтобы она именно легла.

Закрыла глаза.

«Минимальная мощность, — сказала она. — Полсекунды. Дистанция три метра».

— Понял, — сказал Скайдайн. — Готов.

«Стоп».

— Что?

«Борисыч, — сказала Лина вслух. — Считаю до трёх. Один. Два. Три».

И только на «три» скомандовала.

Чип нагрелся.

Не сильно — как будто внутри затылка на секунду зажгли маленькую лампочку и тут же погасили.

Борисыч дёрнулся и схватился за лицо.

— Ах ты ж! — сказал он.

Он постоял, зажмурив левый глаз и прижав к нему ладонь.

Потом убрал руку.

— Прошло, — сообщил он.

— Что было?

— Дискотека, — сказал Борисыч. — Как в девяностые, ей-богу. Оранжевое мельтешение по всему полю, полсекунды, потом само собой ушло. Я даже испугаться не успел.

Он посмотрел на Лину с изумлением и — Лина это отчётливо увидела — с уважением.

— Работает, — сказал он.

— Не «отключила», — уточнил Скайдайн через Лину. — Не отключила, а рассинхронизировала. Имплант всё время работал. Он просто перестал согласовывать кадры.

— А в чём разница?

— В том, что отключённое чинится включением, — сказал Скайдайн. — А рассинхронизированное само возвращается, но никаких следов не оставляет. Малявка, это не грубая вещь. Это аккуратная вещь, написанная человеком, который очень хорошо понимал, что делает.

Борисыч сел на табурет.

— Слушай, детка, — сказал он. — А ведь это медицина.

— Что?

— «Морковка» твоя, — сказал Борисыч. — Это же диагностика. Ты сейчас на полсекунды рассинхронизировала мой имплант и получила его отклик. По этому отклику я могу понять, где у него деградировал канал.

Он оживился.

— А ну ещё раз! — сказал он. — И пусть твой покойник запишет ответ!

— Он не покойник.

— Он покойник, детка, — сказал Борисыч. — Просто разговорчивый. Давай ещё раз!

Проверили ещё три раза.

На четвёртом Скайдайн сказал:

— Малявка, стоп. У тебя минус ноль девять процента плотности за четыре запуска.

Лина резко села.

«Ты считал?»

— Я всегда считаю, — сказал Скайдайн. — Мы это уже обсуждали: я, оказывается, тоже так умею.

Она посмотрела на Борисыча.

— Всё, — сказала она. — Больше не будем.

— Почему?!

— Потому что каждый ваш «ещё раз» стоит мне четверть суток восстановления, — сказала Лина. — А у меня три недели до нормы, и Рита сказала, что если я порву то, что уцелело, второй раз она не срастит.

Борисыч закрыл рот.

Потом сказал очень тихо:

— Извини.

— Не извиняйтесь, — сказала Лина. — Вы не знали. Я не сказала.

— Я не спросил, — сказал Борисыч.

11. Молли

С Молли получилось хуже.

Лина сама к ней подошла — вечером, когда Молли, как обычно, разбирала и собирала своё железо на тряпке в углу.

— Молли.

— М?

— У тебя есть чип?

— Есть. Боевой, седьмого поколения.

— Я хочу проверить одну программу. Обездвиживающую.

Молли положила деталь на тряпку.

Подняла голову.

Зеркальные линзы отразили низкий потолок, кабель-канал и очень маленькую девочку в корсете.

— Ты хочешь меня отключить, — сказала она.

Лина открыла рот, чтобы сказать «на секунду».

И не сказала.

Потому что интонация у Молли была не та, которую Лина ожидала. Она была ровная — совсем ровная, без иронии, — и Лина за неделю выучила: когда Молли становится совсем ровной, у неё внутри что-то происходит.

— Да, — сказала Лина. — На одну секунду. Минимальная мощность.

Молли смотрела на неё.

— Хорошо, — сказала она.

Рита подошла и встала рядом.

— Мне это не нравится.

— Мне тоже, — сказала Молли. — Считай.

— Что считать?

— Секунды, — сказала Молли. — Вслух. Я хочу слышать, что кто-то считает.

«Одна секунда, — сказала Лина. — Минимум. Ты понял?»

— Понял, — сказал Скайдайн.

«И, Скайдайн».

— М?

«Если что-то пойдёт не так — снимай мгновенно, не спрашивая. Это исключение из первого правила. Единственное. Только для неё».

Он молчал одно мгновение.

— Записал, — сказал он.

— Три, — сказала Лина вслух. — Два. Один.

Она скомандовала.

Молли замерла.

Это выглядело неправильно.

Не «застыла» — в застывании есть напряжение, поза, усилие. Тут ничего этого не было: Молли просто перестала. Рука с деталью осталась на полпути, спина осталась прямой, голова осталась повёрнутой — и всё это держалось не мышцами, а инерцией.

Она была похожа на выключенное.

— Раз, — сказала Рита громко.

Лина смотрела и считала вместе с ней.

— Два.

— Снимаю, — сказал Скайдайн.

— Три, — сказала Рита.

Молли моргнула.

Деталь выпала у неё из пальцев и стукнула о тряпку.

Молли опустила руку. Медленно.

Она сидела и не двигалась ещё секунд десять.

— Молли, — сказала Лина.

— Погоди.

Она сидела.

Потом сняла перчатку — правую, ту, под которой металл до середины ладони и белый шов на границе, — и посмотрела на свою кисть.

Пошевелила пальцами.

Все пять.

— Ага, — сказала она.

— Две секунды, — сказала Рита. — Я засекла.

— Я задал одну, — сказал Скайдайн через Лину. — Ещё секунда — это инерция её чипа. Он седьмого поколения, у него медленный выход из блокировки.

— Две секунды в бою — это смерть, — сказала Молли.

Голос у неё был совершенно обычный.

Слишком обычный.

Лина посмотрела на её руки.

Они лежали на коленях, и Молли держала их именно так, как держат руки, когда не хотят, чтобы кто-то заметил.

— Молли, — сказала Лина. — Прости.

— За что? Я согласилась.

— Всё равно прости.

Молли не ответила.

Она встала, подошла к столу, налила себе воды из кувшина и выпила стакан целиком, не отрываясь.

— В девяносто седьмом, — сказала она, глядя в стену, — меня накрыло плитой под Клином.

Лина замерла.

— Я лежала одиннадцать часов, — сказала Молли. — Я была в сознании всё время, кроме, может, часа. У меня работали голова, левая рука до локтя и правый глаз. Всё остальное было моё, но мне не подчинялось.

Она поставила стакан.

— Так вот, — сказала Молли. — Твоя штука — это оно. Один в один. Только в тысячу раз короче.

В подвале гудел очиститель.

Лина стояла и чувствовала, как у неё горит лицо.

— Я не знала.

— Ты не могла знать. Я не рассказываю.

— Ты могла отказаться.

— Могла, — сказала Молли.

— Почему не отказалась?

Молли повернулась к ней.

— Потому что ты должна была это проверить, — сказала она. — И потому что лучше на мне, чем на ком-то, кто не поймёт, что происходит.

Она помолчала, глядя в стену.

— И потому что я хотела знать, — сказала Молли. — Тебе двенадцать. У тебя теперь в голове одиннадцать способов сделать с человеком что угодно. Я хотела посмотреть, как ты это делаешь в первый раз.

— И как?

— Ты считала вслух, — сказала Молли. — До трёх. Чтобы я знала, когда.

Она подняла с пола деталь и вернулась к тряпке.

— Ты справишься, — сказала она.

12. Ходить

На третий день Лина начала ходить.

Не «встала и пошла» — процедура была унизительная и подробная: Рита сначала полчаса поднимала её по частям, потом Лина двадцать минут сидела, потом стояла, держась за койку, потом сделала четыре шага и села обратно.

Всё вместе — час десять.

— Двенадцать метров, — сообщила Рита, глядя в планшет.

— Это много или мало?

— Это первый день. Это отлично.

— Я в конуре ходила двести восемьдесят метров в сутки.

— В конуре у тебя не было в спине двадцатитрёхлетней матрицы, — сказала Рита. — Завтра будет двадцать пять. Послезавтра пятьдесят.

Ходить в корсете было странно.

Спина не гнулась вообще. Лина обнаружила, что половина её обычных движений завязана на то, чтобы чуть согнуться — поднять что-то, посмотреть под стол, завязать шнурок, — и что все они теперь не работают.

Шнурки за неё завязывал Борисыч.

Он делал это молча, присев на корточки, и каждый раз кряхтел, и каждый раз говорил одно и то же:

— Двойным узлом, детка. У тебя кроссовки на два размера больше.

— Я знаю.

— Знаешь, а завязываешь одинарным.

На четвёртый день она дошла до конца мастерской.

Двадцать восемь метров.

Она стояла у дальней стены, держась за стеллаж, тяжело дыша, и вдруг увидела на верхней полке белую салфетку.

Под ней лежала недоделанная детская рука с дрожащими пальцами.

Лина посмотрела на неё.

Потом на свои — маленькие, бледные, с цифрой «4», которая уже почти стёрлась.

— Борисыч, — сказала она через плечо. — Дайте мне её починить.

— Что?

— Руку. Пальцы дрожат, потому что у вас, скорее всего, кривая обратная связь по положению. Дайте, я посмотрю.

Борисыч поднял голову от стола.

Он смотрел на неё довольно долго.

— Тебе лежать надо, — сказал он.

— Мне сидеть можно, — сказала Лина. — Рита разрешила по двадцать минут.

Он ещё помолчал.

— Ладно, — сказал он. — Только не урони.

13. Список

Вечером, когда все разошлись по углам, Лина сидела на матрасе и перебирала одиннадцать строк.

Она их не открывала — просто смотрела на имена.

«Морковка».

«Игла».

«Паутина».

«Тишина».

«Эхо».

«Фантом».

«Пепел».

И ещё четыре, которые она так и не прочитала.

«Скайдайн».

— М?

«Прочитай оставшиеся».

— Ты же сказала «нет».

«Я сказала „нет“ два дня назад. Теперь я знаю про цену, у меня есть три правила, и я хочу знать, что у меня в голове».

— Хорошо, — сказал Скайдайн. — Восьмой: «Сирена». Ложный сигнал тревоги в интерфейс цели. Человеку кажется, что у него отказало сердце.

«Зачем?»

— Затем, что человек, которому кажется, что у него отказало сердце, садится на землю, — сказал Скайдайн. — Он не стреляет, не бежит и не думает о тебе.

Лина посидела с этим.

«Дальше».

— Девятый: «Слепой дождь».

«Что это?»

— Единственный в списке площадной, — сказал Скайдайн. — Все остальные адресные, на конкретную цель. Этот бьёт по площади: гасит оптические каналы всего, что попадает в радиус.

«Всего?»

— Всего, — сказал Скайдайн. — Камер. Дронов. Уличных сенсоров. И людей, у которых стоит оптика.

Лина сидела очень тихо.

«Каких людей?»

— Любых, — сказал Скайдайн. — Малявка, у половины города в глазу что-нибудь стоит. Медицинские импланты у пожилых. Корректирующие у детей. Дешёвые развлекательные у подростков.

«И что с ними будет?»

— То же, что с Борисычем. Мерцание. Полторы секунды.

«А если человек в этот момент переходит дорогу?»

Скайдайн не ответил.

«А если человек в этот момент за рулём?»

— Тогда плохо, — сказал Скайдайн.

«Он и это написал», — сказала Лина.

— Он и это написал.

«И назвал „Слепой дождь“».

— И назвал «Слепой дождь», — сказал Скайдайн. — Малявка, у меня для тебя есть плохая новость про имена.

«Какая?»

— «Морковка» — оранжевая и безобидная. «Игла» — колет и проходит. «Паутина» — держит. Он давал им честные имена. — Скайдайн помолчал. — «Слепой дождь» — это когда идёт дождь, а солнце светит. Он падает на всех подряд, и никто не выбирает, на кого.

Лина легла и уставилась в потолок.

«Десятый и одиннадцатый?»

— Десятый — «Зеркало». Возврат чужого воздействия обратно на источник. Защитный.

«А одиннадцатый?»

Скайдайн ответил не сразу.

— Одиннадцатый без названия, — сказал он. — Просто «11».

«Что он делает?»

— Я не знаю, — сказал Скайдайн. — Он не читается. Он зашифрован отдельно, другим ключом, и этот ключ не в чипе.

Лина медленно села.

«То есть в моей голове лежит программа, которую даже ты не можешь прочитать».

— Да, — сказал Скайдайн.

«И которую нельзя запустить, потому что нет ключа».

— И которую нельзя запустить, потому что нет ключа, — согласился он. — Пока.

14. Рука

Руку он принёс сам.

Положил на стол перед ней вместе с лотком инструмента и табуретом — табурет придвинул так, чтобы Лина могла сидеть, не наклоняясь, потому что наклоняться она не могла.

— Двадцать минут, — сказал Борисыч. — Потом ляжешь.

— Полчаса.

— Двадцать.

— Двадцать пять.

— Двадцать, — сказал Борисыч, — и я тебе дам микроскоп.

— Двадцать, — согласилась Лина.

Рука вблизи оказалась лучше, чем она думала.

Гораздо лучше.

Приводы стояли ровно, тросики шли по направляющим без перекосов, разводка была уложена так аккуратно, что Лина минуты две просто смотрела, вместо того чтобы работать.

— Кто это делал? — спросила она.

— Я.

— Я знаю, что вы. Я спрашиваю, кто вас учил.

— Никто, — сказал Борисыч. — Я механик по образованию. Медтехника — это уже потом, с восемьдесят пятого.

— Тут ошибка одна.

— Где?

— В голове, — сказала Лина. — Не в вашей. В контроллере.

Она показала.

— Смотрите. У вас датчик положения на каждом суставе — хорошо. Обратная связь по положению — тоже хорошо. Но она у вас идёт напрямую в исполнительный контур.

— И?

— И у вас петля без демпфирования, — сказала Лина. — Палец пошёл, датчик сказал «перелёт», контроллер дёрнул обратно, датчик сказал «недолёт», контроллер дёрнул вперёд. Это не дрожь от плохих приводов. Это автоколебания.

Борисыч наклонился над платой.

— Частота? — спросил он.

— Герц двенадцать, я на глаз.

— Одиннадцать и восемь, — сказал Борисыч. — Я мерил. Четыре года мерил.

— И что делали?

— Менял приводы, — сказал Борисыч. — Три раза.

— И не помогло.

— И не помогло, — согласился Борисыч.

Лина взяла паяльник.

Точнее, потянулась к нему — и Борисыч молча отобрал.

— Не тебе, — сказал он. — Ты сидишь в корсете и не видишь снизу. Говори, я паяю.

— Это не то же самое.

— Это ровно то же самое, детка, — сказал Борисыч. — Мысли твои, руки мои. Мы это, между прочим, вчера обсуждали.

Лина подумала и признала.

Работали сорок минут вместо двадцати.

Рита пришла ругаться на двадцать пятой, посмотрела на них, постояла и ушла обратно, не сказав ни слова, — Лина потом полдня гадала почему и в итоге решила, что дело в лицах.

У Борисыча к тридцатой минуте сделалось лицо.

Такое, какое бывает у человека, который четыре года ходил вокруг одной задачи и вдруг увидел, где стоял неправильно.

— Демпфирование по производной, — бормотал он. — Ну конечно. Конечно! У меня ж чистый пропорциональный, я его так и оставил в две тысячи шестнадцатом, потому что он работал на макете...

— На макете была меньше масса, — сказала Лина.

— На макете была меньше масса! — рявкнул Борисыч. — Детка, ты понимаешь, что я четыре года не мог сообразить того, что ты за двадцать минут?!

— У вас не было свежего взгляда.

— У меня не было наглости, — сказал Борисыч. — Свежий взгляд — это когда смотришь по-новому. А наглость — это когда двенадцатилетняя малявка приходит и говорит взрослому человеку, что у него в контроллере автоколебания.

— Извините.

— Не извиняйся! — сказал он совершенно счастливым голосом.

Пальцы перестали дрожать в двадцать минут двенадцатого.

Не совсем — осталась мелкая, на пределе заметности, но та, которая бывает и у живой руки.

Борисыч поднял протез и подвигал им, глядя, как сгибаются суставы.

Он делал это долго.

— Ну вот, — сказал он наконец.

— Отдадите теперь?

Он опустил руку на стол.

— Отдам, — сказал он.

— Правда?

— Правда, — сказал Борисыч. — Только сначала найду кому. Это, детка, не так просто, как тебе кажется. Кисть детская. Не всякому подойдёт.

Лина посмотрела на протез.

Тонкие пальцы. Лет на десять-двенадцать.

Она открыла рот, чтобы спросить, для кого он его делал четыре года, и не спросила.

Пятый раз за две недели.

Кажется, она начинала к этому привыкать, и ей это не нравилось.

15. Мусор точка

Вечером Лина попросила у Гоши терминал.

То есть у Гоши она попросить не могла — Гоша был в семистах километрах, в бункере, с партией «Лёд» в баке, — но гибкий терминал был его, и Лина упорно называла его Гошиным.

Она включила его, села, привалившись к стене, и открыла текстовый редактор.

Курсор мигал.

Она не писала стихов девять дней.

Последний раз — двадцать четвёртого, в квартире с жёлтыми ромбиками, за час до того, как в дверь постучали три-два.

С тех пор было: Молли, бункер, операция, «Комсомольская», Стеклянный Гроб, Скайдайн, барьер, золотой ребёнок, гвардия, тоннель, мост, Питер, корпус номер семь, четыре часа темноты и одиннадцать программ, подписанных «К. О.».

Девять дней.

Лина посмотрела на мигающий курсор и обнаружила, что не знает, о чём писать.

«Скайдайн».

— М?

«Отвернись».

— Малявка, я не могу отвернуться. Я в твоей голове.

«Тогда не смотри».

— Я и не смотрю, — сказал Скайдайн. — Я, между прочим, никогда не смотрю. Ты просто иногда очень громко думаешь.

Лина набрала первую строчку.

Потом стёрла.

Потом набрала снова.

«У меня в голове одиннадцать штук. Их написал человек, который умер в кресле. Одну из них зовут „Морковка“, она оранжевая и никому не вредит, а другую зовут „Пепел“, и я не спрашиваю, на ком он её проверял».

Она перечитала.

— Ужасно, — сказала она вслух.

— Кошмар, — согласился Скайдайн.

«Ты же не смотришь!»

— Я не смотрю. Я слушаю, как ты бормочешь вслух, когда набираешь. Малявка, ты проговариваешь каждое слово. Это, между прочим, страшный вред для конспирации.

Лина закрыла лицо ладонями.

— И, кстати, — сказал Скайдайн. — Это не ужасно.

«Это ужасно. Тут нет ни рифмы, ни размера».

— Тут нет ни рифмы, ни размера, — согласился он. — И слово «штук» — это преступление. Но последняя строчка — это первая честная вещь, которую ты написала.

«Почему?»

— Потому что раньше ты писала про себя, — сказал Скайдайн. — Матрица умерла, я взломала храм, я стала пищей червям. Всё про себя.

«И что?»

— А теперь ты написала «я не спрашиваю, на ком он её проверял», — сказал Скайдайн. — Это уже про других. Малявка, вот с этого места начинается разница между нытьём и стихами.

Лина сохранила файл.

Пальцы сами набрали имя: «Мусор.txt».

Она посмотрела на него.

Потом стёрла и набрала другое: «Мусор-2.txt».

Потом стёрла и это.

И в конце концов сохранила под именем «Одиннадцать.txt», и это было первое название, которое она за девять лет придумала не для того, чтобы никто не открыл.

16. Ночь

Лина не спала долго.

Она лежала в корсете (ночью его полагалось снимать, но Рита в первую неделю велела спать в нём) и слушала подвал.

Гудел очиститель.

За перегородкой ворочался Борисыч и во сне ругался на кого-то по фамилии Салимов.

Рита спала беззвучно — она вообще спала как человек, привыкший спать урывками и просыпаться от одного изменения тона.

Молли не спала.

Лина знала это, потому что слышала, как та время от времени переворачивает страницу. Молли читала — настоящую бумажную книгу, найденную у Борисыча, и Лина полдня умирала от любопытства, что там, и вечером всё-таки подсмотрела.

Это был справочник по сварке.

Издание тысяча девятьсот восемьдесят девятого года.

«Скайдайн».

— Тут.

«Ты боишься того, что мы нашли?»

— Нет, — сказал он.

«Почему?»

— Потому что я двадцать лет писал вещи страшнее, — сказал Скайдайн. — Малявка, протокол обратного прохода, за который меня до сих пор считают святым, — это инструмент, которым можно спрятать всё что угодно. Им пользуются врачи в блокадных зонах и им же пользуются работорговцы. Я знал это, когда выкладывал.

«И всё равно выложил».

— И всё равно выложил, — сказал он. — И до сих пор считаю, что был прав, и до сих пор не могу это доказать.

«А чего ты боишься?»

Он молчал долго.

— Того, что тебе понравится, — сказал Скайдайн.

Лина смотрела в потолок.

«Мне не понравится».

— Тебе уже понравилось, — сказал он. — Малявка, когда Борисыч схватился за глаз, у тебя пульс скакнул на девятнадцать ударов, и это был не испуг. Я в тебе сижу, я знаю разницу.

Лина закрыла глаза.

«Да», — сказала она.

— Вот, — сказал Скайдайн.

«И что теперь?»

— Теперь ничего, — сказал он. — Теперь ты знаешь про себя ещё одну мерзкую вещь. Это уже вторая за неделю. Малявка, поздравляю: ты взрослеешь. Это, к сожалению, именно так и выглядит.

Она уснула ближе к трём.

Ей ничего не снилось.

17. Грохот

Разбудил её грохот.

Кто-то ломился в дверь подвала — не стучал, а именно ломился: бил в железо ладонями, всей плоскостью, торопливо и без всякого ритма.

Лина открыла глаза.

В мастерской уже стояла Молли — Лина не заметила, как она успела: только что лежала на раскладушке, и вот она уже у стены, сбоку от двери, с оружием, прижавшись спиной к кирпичу.

Рита сгребала аптечку.

Борисыч, ругаясь, натягивал штаны.

— Кто там?! — рявкнул он.

— Свои! — раздалось из-за двери. — Открывай, старый хрыч! За нами идут!

Голос был молодой и сорванный.

Борисыч замер со штаниной в руке.

— Кто «свои»? — крикнул он.

— Мы от Птицы!

Борисыч выругался — коротко и с чувством.

— Знаешь? — спросила Молли.

— Знаю, — сказал Борисыч. — Птица — это позывной. Он держит сеть «Свободный сектор». Держал.

— Почему «держал»?

— Потому что если ко мне в шесть утра ломятся его люди, — сказал Борисыч, — значит, уже не держит.

Лина села.

Голова была ясная — слишком ясная для шести утра, и она через секунду поняла почему.

Скайдайн проснулся раньше неё.

— Я тут, — сказал он. — Пульс сто девятнадцать, ты проснулась от адреналина, я включился по архитектуре.

«Что видишь?»

— Ничего. Подвал экранирован, я слеп. Как и вчера.

«А сеть?»

— Сеть за стеной, — сказал Скайдайн. — Кабель у стеллажа. Если ты к нему подключишься — я буду видеть весь район.

18. Правило работает

— Лёд, — сказала Молли, не оборачиваясь. — Ты можешь что-нибудь?

И вот тут Лина поймала себя.

Она поймала себя ровно в тот момент, когда её рот уже открывался, чтобы сказать «да, сейчас», а рука уже тянулась к терминалу.

Полторы секунды.

Ровно те полторы секунды, про которые Скайдайн сказал, что в них решаются три четверти боевых ситуаций.

Она закрыла рот.

— Стоп, — сказала она вслух. — Секунду.

— У нас нет секунды!

— У нас есть секунда, — сказала Лина. — Они за дверью, а не в комнате.

«Скайдайн. Варианты».

— Первый, — сказал он мгновенно. — Подключаешься к кабелю, я снимаю уличные камеры в радиусе четырёхсот метров. Стоимость — примерно ноль три процента твоей плотности. Риска для посторонних нет.

«Второй?»

— Второй. Ты открываешь дверь и мы разбираемся по факту. Стоимость ноль.

«Третий?»

— Третий, — сказал Скайдайн, — «Слепой дождь» на полный радиус. Гаснет всё: камеры, дроны, оптика у всех, кто в радиусе. Стоимость — примерно процент твоей плотности и полторы секунды слепоты у всех, кто сейчас идёт по улице.

Лина стояла посреди подвала в корсете.

«Сколько людей в радиусе?»

— Не знаю. Я слеп.

«Тогда третий отпадает».

— Малявка...

«Он отпадает, — сказала Лина. — Не потому, что я хорошая. Потому что я не знаю числа. Я не запускаю площадное, не зная, сколько людей в площади. Это четвёртое правило».

— Записал, — сказал Скайдайн.

— Первый, — сказала Лина вслух. — Борисыч, где кабель?

— За стеллажом.

— Тащите терминал.

Она подключилась, сидя на полу, привалившись к стеллажу и вытянув ноги, потому что согнуться в корсете не могла.

Раз.

Два.

Три.

19. Утро в золоте

Сеть Питера была золотой.

Вся.

Он дошёл до залива — за ночь, как и обещал, — и теперь весь город лежал внизу тёплый и ровный, и дышал с периодом одиннадцать секунд, и очереди рассосались, и балансировщик на входе больше не икал.

Лина зависла на границе и на секунду забыла, зачем пришла.

Потом вспомнила.

Она посмотрела вниз, на свой квартал.

Улица Рубинштейна. Двор-колодец. Дом пятнадцать.

Камеры: одиннадцать штук в радиусе четырёхсот метров. Из них семь городских, три частных, одна на банкомате.

Дроны: два. Оба муниципальные, оба на маршруте, оба идут не сюда.

И — Лина всмотрелась — четыре машины.

Три из них были обычные.

Четвёртая шла по набережной, в километре, и вокруг неё был знакомый серый пузырь.

— Глушилка, — сказал Скайдайн.

«Они».

— Они, — согласился он.

— Здравствуй, — сказал ИИ.

Лина не вздрогнула.

— Ты дошёл.

— В четыре двенадцать, — сказал он. — Я закончил город. Мне понравилось: тут сорок один тип узлов, как везде, но связаны они иначе, чем в Москве. Тут больше обходных путей. Я думаю, потому что тут дольше чинили после войны.

— Мне сейчас не до этого.

— Я знаю, — сказал ИИ. — В километре от тебя движется машина с глушилкой. Я её не вижу, я вижу дырку.

— Можешь помочь?

Он ответил мгновенно:

— Да. Скажи что.

И Лина опять поймала себя.

Он не сделал ничего.

Он ждал.

Он ждал, потому что она сама три дня назад сказала ему: не заботься без спроса, проси разрешения, а мы будем просить словами.

И теперь у неё в руках было существо, которое могло всё, и оно послушно стояло и ждало команды от двенадцатилетнего ребёнка в корсете.

— Камеры, — сказала Лина. — Одиннадцать штук в радиусе четырёхсот метров. Пусть они пять минут показывают то, что было десять минут назад. Не выключай — подмени.

— Хорошо. Это маленькое действие.

— И ещё.

— Да?

— Ничего больше не делай, — сказала Лина. — Совсем. Даже если увидишь, что нам плохо. Даже если увидишь, что кто-то в нас стреляет.

Золото на секунду сбилось с такта.

— Почему? — спросил ИИ.

— Потому что если ты хоть раз сделаешь что-то большое ради меня, — сказала Лина, — то в следующий раз ты сделаешь это уже не спрашивая. И потом ещё раз. И через год ты будешь решать за восемнадцать миллионов человек, что для них хорошо.

Он молчал.

— Я запишу, — сказал он наконец. — В отдельное.

20. Дверь

Лина вышла из сети.

— Камеры мои, — сказала она, поднимаясь по стеллажу. — Пять минут. Одна машина с глушилкой в километре, идёт по набережной, к нам не поворачивала.

Молли кивнула.

— Открывай, — сказала она Борисычу. — Ты справа. Я слева. Лёд — за стеллаж и не высовывайся.

— Я не...

— За стеллаж.

Лина ушла за стеллаж.

Отсюда было хуже видно и лучше слышно.

Засов пошёл.

Дверь открылась.

На пороге стоял парень.

Лет двадцати, не больше. Грязный до черноты — не «испачканный», а именно грязный: копоть, пыль, что-то бурое на рукаве. Куртка разорвана по шву от плеча. Лицо мокрое. Глаза круглые.

Он держал за руку девушку.

Девушка стояла плохо. Она держалась за него и за косяк, и по тому, как она переносила вес, Лина мгновенно определила: правая нога не работает.

— Помогите, — сказал парень.

И у него сорвался голос.

— Они всех убили, — сказал он. — Остались только мы.

Где-то вдалеке, за два квартала, завыла сирена.

Потом вторая.

21. Заходите

— Заходите, — сказала Молли.

Она сказала это раньше всех — раньше Борисыча, раньше Риты, и Лина в этот момент поняла про неё что-то важное и не успела сформулировать что.

Парень втащил девушку через порог.

Дверь закрыли. Засов пошёл обратно.

Рита была рядом с девушкой через две секунды.

— Сядь. Не на пол, на ящик. Так. Нога?

— Бедро, — сказала девушка. Она говорила сквозь зубы. — Осколком. Три часа назад.

— Три часа?!

— Мы шли подземкой.

Рита разрезала штанину.

Она посмотрела на то, что было под ней, и на секунду её лицо стало абсолютно спокойным.

Лина за неделю выучила: когда у Риты становится абсолютно спокойное лицо — дело плохо.

— Борисыч, — сказала Рита. — Мне нужен стол, свет и регенератор.

— Он на калибровке.

— Сними с калибровки.

— Он двадцать три года...

— Борисыч!

— Снимаю, — сказал Борисыч.

Парень стоял посреди мастерской.

Его трясло — крупно, всем телом, и он этого не замечал.

— Сядь, — сказала ему Молли.

— Я...

— Сядь. Дыши. Выдох длиннее вдоха. Раз.

Он сел на пол там, где стоял.

Он не мог выдохнуть длиннее — у него не получалось, вдох выходил рваный.

Молли присела рядом на корточки и положила ему руку на плечо.

— Раз, — повторила она. — Ещё. Ещё.

22. Кто вы

Через четыре минуты он смог говорить.

— Мы из «Свободного сектора», — сказал он. — Это... это была сеть. Не организация, просто сеть. Мы держали открытые каналы для тех, у кого нет денег на официальные.

— Сколько вас было? — спросила Молли.

— Двадцать два человека.

— Было?

Парень посмотрел в пол.

— Вчера ночью они пришли на основную точку, — сказал он. — В час сорок. У нас там сервера были и восемь человек на смене. Они вошли, и...

Он замолчал.

— Птица? — спросил Борисыч от стола.

Парень поднял голову.

— Вы его знаете?

— Знал, — сказал Борисыч. — Я ему в две тысячи одиннадцатом руку чинил.

— Он остался, — сказал парень. — Он нас вывел через служебный тоннель и остался.

Борисыч отвернулся к столу.

Он что-то там переставлял минуты полторы, и никто ему не мешал.

— Как тебя зовут? — спросила Молли.

— Вадим.

— А её?

— Юля.

— Юля, ты меня слышишь? — сказала Рита, не поднимая головы.

— Слышу, — сказала девушка сквозь зубы.

— Хорошо. Значит, будешь жить. Терпи, будет больно.

23. Что они принесли

— Как вы нас нашли? — спросила Молли.

Вадим потёр лицо ладонями.

— Птица сказал: если совсем плохо — Рубинштейна пятнадцать, чёрный вход, стучать три-два-один. Он сказал, там старик, который ненавидит корпорации сильнее, чем нас.

— Логично, — сказал Борисыч, не оборачиваясь.

— И ещё, — сказал Вадим. — Мы не с пустыми руками.

Он полез за пазуху.

Молли шевельнулась — очень коротко, — и Вадим замер.

— Медленно, — сказала Молли.

— Медленно, — согласился Вадим и вытащил двумя пальцами то, что было за пазухой.

Это оказался кусок пластика размером с ладонь.

Обычный носитель. Оплавленный с одного угла.

— Что там? — спросила Лина, выходя из-за стеллажа.

Вадим посмотрел на неё.

Он посмотрел на маленькую девочку в корсете, с торчащими волосами, в чужих серых носках с красными полосками, и Лина увидела на его лице ровно то, что видела всю жизнь.

Недоумение.

— Это ребёнок, — сказал Вадим.

— Это Лёд, — сказала Молли.

И вот тут у Вадима сделалось совсем другое лицо.

— Лёд, — повторил он.

— Ага, — сказала Лина.

— Тот самый.

— Смотря что вы слышали.

— Что ты сто восемьдесят килограммов и живёшь в Нижнем Новгороде, — сказал Вадим.

— Значит, тот самый, — сказала Лина. — Что на носителе?

Вадим сглотнул.

— Мы три месяца собирали, — сказал он. — По кускам, из служебного трафика. Тут маршруты и расписания охотничьих групп «Крайо-Джен» по северо-западу. И...

Он замолчал.

— И? — сказала Молли.

— И адрес, — сказал Вадим. — Их резервный центр управления. Тот, откуда эти группы запускают.

В мастерской стало тихо.

Слышно было только, как гудит регенератор и как Рита говорит девушке на ящике: «Терпи. Ещё немного. Молодец».

24. Гости

— Мы не знаем, что с этим делать, — сказал Вадим. — Мы вчера были двадцать два человека, а сегодня двое. Мы просто не хотим, чтобы это пропало.

Лина смотрела на кусок пластика в его руке.

Она чувствовала, как внутри — в том самом месте, где всегда, — просыпается маленькая злая точка.

Азарт.

И одновременно, впервые за всю неделю, она чувствовала кое-что ещё — рядом с азартом, чуть глубже, и это было гораздо неприятнее.

Усталость.

— Скайдайн, — сказала она вслух.

— Тут, — отозвался он через накладку.

Вадим дёрнулся.

— Кто это?!

— Долгая история, — сказала Лина. — Скайдайн, четыре часа назад ты назвал одну вещь плохим правилом.

— Первое, — сказал Скайдайн. — Что я не запускаю сам.

— Оно остаётся.

— Я и не спорил.

— Спорил.

— Я спорил вчера, — сказал Скайдайн. — Сегодня я посмотрел, как ты полторы секунды стояла посреди подвала и не дала себе решить с ходу. Малявка, я снимаю возражение.

Лина повернулась к Вадиму.

— Положи носитель на стол, — сказала она. — Никто его не откроет, пока Рита не закончит с Юлей и пока вы оба не поспите.

— Но...

— Вы вчера были двадцать два человека, а сегодня двое, — сказала Лина. — И вы трое суток на ногах. Люди в таком состоянии принимают чудовищные решения. Я знаю, я неделю назад была такая же.

Вадим посмотрел на неё.

Потом положил носитель на стол.

— Хорошо, — сказал он.

Сирены выли где-то далеко и не приближались.

Камеры одиннадцать минут показывали пустой двор — Лина сама попросила пять, а получилось одиннадцать, потому что кто-то очень аккуратный решил округлить в её пользу и не сказал.

За стеной, в мастерской, гудел регенератор.

Борисыч подавал инструмент.

Рита работала.

Молли сидела на полу рядом с Вадимом и считала вслух: раз, ещё, ещё.

А Лина стояла посреди подвала в корсете, застёгнутом на дырку номер четыре, и держала в голове одиннадцать программ, подписанных инициалами мёртвого человека, из которых одну она никогда не соберёт, а одну не может прочитать даже её собственный призрак.

— Скайдайн, — сказала она мысленно.

— М?

«Ты был прав».

— В чём?

«Мне понравилось, — сказала Лина. — Утром, когда я гасила камеры. Мне понравилось».

Он ответил не сразу.

— Я знаю, — сказал Скайдайн. — Я это видел по пульсу.

«И что мне делать?»

— То, что ты делаешь, — сказал он. — Замечать. Считать. Записывать. Малявка, ты не первая, кому это нравится, и не последняя. Разница между тобой и остальными пока ровно одна: остальные себе в этом не признавались.

Лина закрыла глаза.

Внутри было тихо.

Снаружи Рита сказала: «Всё. Готово. Держите её».