Разомкнутый Круг (гет)

* * *

— Покажи мне Дом, — просит Тварь, когда ритуальный приветственный чай выпит, а стая усиленно погрузилась в привычный быт, не смущая вожака и гостью излишним вниманием. До вечера ещё далеко, есть время на неспешный вояж по местам, о которых она просто знает, но никогда не видела воочию. — Я хочу познакомиться с ним поближе.

Внутри у Слепого будто расплавляется какая-то корка от этих слов. Один из спрятанных страхов одновременно бледнеет, обескровленный, но тут же растит новые головы, как Лернейская гидра.

Она хочет увидеть Дом. Пройти по всем его значимым местам — с ним, по тем, которые он выберет ей показать. Ее настрой воодушевляет. Но и воскрешает опасения: вдруг они — и Дом, и сегодняшний ее Вергилий — разочаруют, не тем покажутся боком?

Он коротко кивает и идет перед ней к двери, как бы указывая путь. Не берет за руку, просто, выйдя в коридор, подстраивается под ее шаг, двигаясь ровно плечом к плечу.

— Я в странном положении, — негромко и доверительно сообщает Тварь. — Я знаю клички и судьбы многих из Дома, но не многих угадаю в лицо.

— А моих? — быстро спрашивает Слепой.

— Твоих я узнала всех, только увидев, — согласно жмурится Тварь. — Они так близко к тебе, что кажется, будто мы с ними знакомы всю жизнь.

Они шагают по коридору к Перекрестку, и Слепой не просто слышит — кожей чувствует, как расступаются по стенам упоенно рассматривающие их домовцы. Лог сделал свое дело, о гостье Хозяина Дома наслышаны без малого все. В спину порой летит осторожное затаенное шушуканье. Без неприязни, но перенасыщенное любопытством. Он готов клясться, что уже к ночи стены обрастут новыми надписями и рисунками, фиксирующими столь выдающееся событие: вожак обзавелся парой.

— Если будешь описывать, кого видишь, я смогу называть тебе клички, — не вслушиваясь в перешептывающийся Дом, предлагает Слепой.

— Это будет большим одолжением с твоей стороны, — с благодарностью принимает Тварь и приступает сразу же. — Маленький, словно ему лет пятнадцать, щуплый, любопытные глаза, сам похож на мультяшку…

Она осекается, ведь вряд ли Слепой когда-нибудь видел мультики — в изнаночном доме его не то что телевизора, даже радиоточки нет, и едва ли он посещал синематограф в Чернолесе. А в Доме ему оставалось их разве что слушать во время еженедельных киносеансов. Но он схватывает мгновенно.

— Белобрюх, питомец Рыжего. Он из стаи…

— Знаю, — перебивает теперь уже Тварь, улыбаясь. — Вторая, Крысы. Спасибо…

Они как раз проходят мимо двери Второй, ведущей в Крысятник. Возле нее, вальяжно оперевшись о стену, стоит крысиный вожак.

Слепой тянет носом, улавливая запах ядреного одеколона в смеси с легким перегаром и определенным сортом сигарет. Представляет нового персонажа, хоть Тварь об этом и не просила. Этот медный всклокоченный причесон вкупе с зелеными круглыми очками и глумливой улыбкой она опознала и так.

— А вот и вожак Второй собственной персоной…

— Рыжий! — заканчивает представление Рыжий, отлипая от стены и шагая в их сторону. — Позвольте поприветствовать la bella donna.

С этими словами он почтительно-бесцеремонно берет руку Твари и запечатлевает на тыльной стороне кисти символический поцелуй. С той самой отточенной небрежной галантностью, в которой всегда больше игры, чем пиетета. И отступает на полшага, позволяя себе роскошь разглядеть ее целиком — не раздевая взглядом, но взвешивая. Как товар. Как редкость. Как событие.

Слепой останавливается рядом, на одной линии с Тварью — точно до сантиметра.

— У нас сегодня, гляжу, день открытых дверей, — вкрадчиво тянет Рыжий всё с той же усмешкой. — Ты всегда умел удивлять, Слепец, но сегодня прямо превзошел сам себя. Не припомню, чтоб Дом раньше баловал нас такими гостями.

— Раньше и Закон был другим, — спокойно отзывается Слепой.

— Закон не стенка, можно и подвинуть, — фыркает Рыжий. — А вот вкус… — он снова бросает взгляд на Тварь, теперь уже откровенно. — Вкус у тебя, Бледный, оказывается, с изюминкой.

Молчание Слепого повисает кузнечным молотом, примеряющимся к точному тяжелому удару.

— Это не вопрос вкуса, — падает наконец молот на наковальню. — Это вопрос выбора.

— О, — брови Рыжего приподнимаются над очками. — Так даже интереснее. И, надо полагать, осознанного?

— Как обычно, — кидает Слепой коротко.

Крысиный вожак кивает, якобы принимая ответ, но не упускает случая закинуть ещё одну удочку.

— И Дом, значит, в курсе?

Слепой поворачивает голову чуть в сторону от Рыжего, словно вслушиваясь не столько в разговор, сколько в то, что вокруг: в пульсацию коридора, в тихий шорох стен, в незримое, но неостановимое движение, которым они полны.

— Дом видит, — отвечает он. — Этого довольно.

На мгновение Рыжий упускает улыбку. Она всё ещё слегка растягивает губы, но истончается, превращаясь в напряженную нить. Он слишком умен, чтобы не понять, где именно его сейчас остановили.

— Что ж, — говорит он с бросовой легкостью, снова надевая привычную маску. — Тогда мне остается только порадоваться за Четвертую. Не каждый день у нас появляются… такие поводы для разговоров.

Он снова склоняет голову к Твари — на этот раз без всяких ужимок, почти уважительно.

— Добро пожаловать в наш паноптикум, — добавляет он низко и вкрадчиво, игнорируя напряжение, исходящее от Слепого. — Если вдруг потеряешься — спрашивай. Тут все дороги так или иначе ведут обратно.

— Я заметила, — сдержанно парирует Тварь. — Но «обратно» тоже бывает разным, тебе ли не знать.

Рыжий смеется — коротко, с восторженным удивлением.

— Один — ноль в пользу гостьи. Берегись, Бледный, — бросает он уже Слепому. — Твоя гостья кусается, а зубы у неё, похоже, покрепче, чем у иных волков... Впрочем, ладно. Не буду задерживать. Веди свою… экскурсию.

Он снова приваливается к стене, возвращаясь в позу праздного наблюдателя, но его взгляд провожает их до самого поворота к Перекрестку.

Слепой не отвечает. Просто идет дальше — и Тварь идет с ним. Только когда они отходят на достаточное расстояние, он негромко говорит, не поворачивая головы:

— Он проверял.

— Я догадалась, — так же тихо отвечает она.

— И?

— Не прошел, — со значением улыбается Тварь, возвращая ему когдатошнюю подачу.

* * *

— Осторожно, там пятая ступенька отходит по шву, — предупредил Слепой, когда перед ними воздвиглась пожарная лестница на чердак и Тварь ухватилась за одну из перекладин.

— Спасибо, — откликнулась она, быстро отсчитав перекладины до названной и наметив пропустить ее при подъеме.

— Если упадешь — подхвачу, — Слепой не тотчас же полез следом, оставшись внизу до тех пор, пока не залязгала крышка люка.

На чердаке было сумрачно, но не мрачно. Низкие стропила нависали над головами крыльями, как обнимали, сквозящее окошко было заботливо заткнуто по периметру тряпками и ватой, в воздухе чувствовался аромат старого дерева, когда-то пролитого кофе, почти выветрившегося табака — пыльного уютного присутствия. Было ясно, что чердак не пустовал неделями и месяцами.

Тварь едва не споткнулась о скатанное в рулон покрывало — глаза не сразу адаптировались к полумраку. Слепой, двигавшийся скользяще и плавно, не спотыкался ни обо что. Он присел на корточки, бегло ощупал тонкими зрячими пальцами ворсистую шерстяную ткань, слегка потянул носом.

— Это Химеры. И Мака, — сказал он, перенося покрывало с прохода поближе к стенке. — Они думают, что бывают тут одни.

Он уселся по-турецки на старый детский матрасик в углу, подвинулся к краю, демонстрируя — место рядом свободно. Тварь присоединилась, поджав колени, касаясь его боком по всей длине.

— Ты позовешь Мака с собой, когда придет время? — спросила она негромко — пространство чердака не располагало к повышенным тонам.

— Я никого не буду звать, — ответил Слепой, выуживая сигареты. — Захотят — пойдут сами.

— Так уж и никого? — испытующе приподняла бровь Тварь, беря курево из протянутой пачки. Свои у нее тоже были, но здесь, сегодня делился — он.

Слепой не видел ее скептической гримаски, но безошибочно считал тон.

— За одним исключением. И добавил, зарывшись пальцами под матрасом: — Ты знаешь.

— Угу, — кивнула она, выпуская свежую порцию дыма к стропилам.

— Вон там — Арахна, — как всегда точно указал не пальцем, всей кистью Слепой в дальний верхний угол, затянутый хитрой паутиной. — Она слушает меня иногда.

Тварь уважительно посмотрела туда, куда указывал Хозяин Дома и слегка опустила голову, приветствуя ещё одну хозяйку — восьминогую и восьмиглазую.

— Ты часто заходишь сюда?

— Раньше — да, часто, — кратко ответил Слепой, но для Твари это прозвучало как «до того, как встретил тебя».

В руках его уже была флейта — это ее он выковырял из-под их посадочного места. Грубоватая, простая, с неровно прорезанными отверстиями, она была очень… настоящей и очень подходящей к Дому, Слепому и чердаку.

— Ты сам ее сделал?

Слепой дернул плечами:

— Не такая, конечно, как у Горбача, но тоже сойдет.

— Сыграешь? Сейчас, для нас с Арахной?

— Если вы станете это слушать, — снова шевельнул плечом Слепой, а потом поднес флейту к губам и заиграл.

Мелодия была странная, отрывистая и плавная одновременно, дробящаяся, как капли дождя по черепице и льющаяся, как струи из водосточной трубы. Тварь знала: этой мелодии не найти ни на одной пластинке ни в одном из Миров, потому что ее сочинил Слепой.

Паутина в углу зашаталась, запрыгала — это Арахна выбралась послушать, как поет через дырявое дерево ее любимчик, мальчишка-волк.

Когда музыка смолкла, Тварь не сразу подала голос. Последний отзвук рассеялся — бесследнее, чем повисший под крышей дым. Арахна убралась обратно в темноту. Тишина опустилась на плечи, словно ватное одеяло. И только тогда она спросила:

— Можно мне?

Слепой с удивлением повернулся, незрячие глаза скользнули по ней — слепо, но не пусто. Протянул на раскрытой узкой ладони флейту.

Тварь не умела так, как он. Не умела заключать невысказанные слова и невидимые образы в новые, никогда раньше не бывшие звуки. Другое — умела, и этому нынче ещё придет черед, а это — нет. Она могла лишь пересказать кем-то уже однажды сказанное.

Она поднесла чуть теплое дерево ко рту, пробежалась пальцами по отверстиям, вспоминая. И заиграла мелодию прерий, простора и полета*, сложенную не теперь и не здесь. И паутина вновь зашаталась, впуская восьминогую слушательницу в первый ряд.

* * *

Спускались они молча. Люк за их спинами шамкнул челюстью почти бесшумно — будто чердак сам не хотел выталкивать их обратно.

На лестнице между этажами Слепой вдруг замедлил шаг:

— Подожди.

Здесь всегда было иначе. Ничья земля. На этих голых ступенях торчали часами, когда комната душит, а коридор кажется слишком бесконечным. На них ловили пульс здания в моменты затишья между уроками, драками и звонком к ужину. На них годами копился пепел сотен сигарет, шепотки приглушенных споров, редкие бусины почти беззвучного смеха, вязкая патока одиночества.

Слепой забрался на подоконник, вытянув ноги, Тварь встала рядом, прислонившись плечом к откосу проема. Звуки Дома сюда долетали гулко, но отдаленно, как из другой галактики с общей несущей стеной.

— Тут часто остаются, — сказал Слепой, будто оправдываясь. — Когда не хотят ни туда, ни туда.

— Понимаю, — низким рокотом откликнулась Тварь.

Она смотрела в окно. За давно не мытым стеклом был двор — обычный, неровный, с блеклой, едва вышедшей из-под снега травой и перекошенными лавками. Дом отсюда казался проще, почти обычным.

— Ты не боишься, что он изменится? — спросила она вдруг.

Слепой не сразу понял, о чём речь. А потом понял — и усмехнулся едва заметно.

— Он всегда меняется, — сказал он. — Просто раньше я старался этого не замечать. Ты здесь — не причина, — добавил он, усердно клацая зажигалкой. — Ты — проявитель. До того была тишина, а теперь — эхо.

Тварь повернулась, окинула внимательным взглядом Слепого, так удивительно органично вписывавшегося в проем Домовского окна.

— Тогда всё правильно, — сказала она, попытавшись привычно поймать его взгляд, но напоровшись только на ровно разлитое серебро.

Слепой кивнул. Здесь, на лестнице, это было проще признать, чем где-либо ещё.

* * *

Лестница — уже другая, не шаткая, но крохкая щербящимся по краям кирпичом, не висящая между, но встроенная в саму твердь, ведущая не к небу, едва прикрытому черепицей, но в сокровенную утробу Дома — уходила в темноту. Темнота начиналась раньше, чем кончались ступеньки, срезанные подвальной дверью. За ними — за этой лестницей, за этой дверью, среди гниющих бумаг матушки Анны и запаха мокнущей штукатурки, хранилось то, что было памятью Слепого и его законом, болью и силой, способом удерживать его мир от распада и не забывать о мире, однажды распавшемся. Нож. Тот самый, помнящий тепло крови Лося и холодную ярость Помпея.

Твари не нужно видеть в этой чернильной тьме, чтобы знать. Не нужно и чтобы идти — в помощь рука Слепого, подставленная вместо перил. Такая же твердая, жесткая и непоколебимая, как если бы была перилами взаправду. Кто б мог подумать, что в этой тонкой, словно ветка, руке скрыта такая жесткость.

— Там будет пахнуть не чаем с мёдом, — предупреждает Слепой, когда они останавливаются перед тяжелой дверью. — Там пахнет тем, что Дом пытается переварить уже сотню лет.

Не дожидаясь ответа, нажимает на ручку, и дверь с умирающим скрипом натужно бороздит нижней кромкой избитый кирпич. Он уверен, что она пойдет. Потому что она — Тварь, и её не испугать подвальными тенями.

Слепой идет впереди, легко ведя пальцами вдоль шершавой стены. Вторая ладонь сжимает ладонь Твари, не давая упасть на пути в его личную преисподнюю.

— Здесь нет Арахны, — говорит он, и его голос в обступающей пустоте звучит слишком отчетливо. — И никого нет. Здесь только то, что уже не может говорить.

Слепой останавливается в самом дальнем углу, откуда тянет плесенью и ржавчиной. Опускается голыми коленями, торчащими из джинсовых рваных пастей, прямо в сырую пыль. Ощупью, очень быстро, находит тот самый кирпич. Один из тысяч, ничем не примечательный, но пальцы помнят каждую его выбоину.

Тварь обращается в слух, пытаясь на эти минуты стать вторым Слепым. Вот с глухим, трущимся звуком выезжает кирпич, из разверзшейся полости веет стылой прелью. Вот шелестит ветхая, готовая распасться газета — медленно шелестит, почти торжественно. Вот она планирует на пол, к коленям Слепого, не скрывая больше того, что внутри. Вот зрячая рука непонятно и коротко шуршит тканью.

Вот расширенные до предела глаза, тщившиеся уловить здесь хоть крупицу света, режет крохотный, но нестерпимо яркий и почти кощунственный огонек зажигалки.

Тварь моргает, как разбуженный совёнок, потом взгляд ее фокусируется на ноже. Проржавевшее лезвие не блестит, не играет отсветами. Кажется, что оно наоборот поглощает их, прячет бесследно в себя. Обычный кухонный нож: большой, громоздкий, совсем нестрашный, категорически нелепый.

Слепой поднимает голову, и его белесые глаза в неверном свете крошечного огонька, кажутся залитыми жидким пламенем изнутри. Он берет нож за лезвие и протягивает Твари рукоятью вперед. Рукоятью, помнящей хват длинных паучьих пальцев. Жестом, как будто сдается в плен.

Тварь берет нож. Без опаски, без лишнего пиетета, без колебаний. Берет в обе ладони, принимая его вес, баюкая, как ребенка. Слепой не может этого видеть, но он чует — шестым, седьмым волчьим, вожачьим чувством чует, что баюкает она сейчас не кусок старого железа. Его. Его прошлое, его вину, его страх, его неизбывный долг.

Огонек гаснет, проглоченный щелкнувшей крышкой. Теперь они на равных — полностью слепы в пульсирующей памятью темноте.

— Лось стал твоей первой опорой, — негромко, нараспев говорит Тварь. — В мире, где до того не было опор. Ты готов был кинуть весь мир к его ногам, но он не хотел твоей жертвы, как никогда не хотел быть богом. Твоим или чьим-то ещё. Вместо этого однажды ты нашел его самого — распростертого у твоих ног. Это больно, когда боги лишаются пьедестала, больно, когда сознаешь несовершенство совершенства. Больно, когда мнящееся всеведение оказывается только звуком падения в пустоте. От него пахло лесом, но он не знал, что есть Лес. Он подарил тебе Ту сторону, что вернула тебе глаза, но всегда был только на Этой. Ты понял это и даже смирился раньше, чем нашел его в ту ночь. И всем существом уцепился за вторую свою опору. Но Кузнечик, утонувший тогда в кровавом озере с белым корабликом, вернулся с Изнанки Сфинксом — и опора твоя… Нет, не рухнула — закаменела, вместо теплого дерева обернувшись несгибаемостью скалы. Я ошибусь, если скажу, что с тех пор вы ни разу не говорили по душам?

— Не ошибешься… цедит Слепой, закрывая бесполезные глаза.

— Но ты поднялся, — так же, как будто читая древнюю сагу, говорит Тварь в невидимый коленопреклоненный контур, — и потащился дальше — с ношей весом во весь Дом. Которая той ночью обрушилась — не на твои плечи, рядом, упала, бесхозная, в пыль и кровь. И кто-то должен был подобрать ее, и этим кем-то был ты. Всё так же упрямо бредущий вопреки, на одной скрипящей, шатающейся опоре.

— Теперь на двух, — обронил Слепой с запрятанным между букв вопросом. И прибавил страховочный шаг позади, как привык всегда это делать.— Если тебе вообще это нужно. Я не подарок.

— Я знала, к кому и зачем шла, — наугад подбирая с пола газету и заворачивая в нее обратно дважды значимый нож, веско сказала Тварь. — И уже поздно пугать меня и прогонять обратно.

Она ощупью нашла выемку в стене, вложила туда сверток. Скрипнув ногтями, подняла и попыталась пристоить на место кирпич. Руки Слепого, двинувшиеся на помощь, встретились с ее на полдороге. Так, в четыре руки, схрон памяти снова был упокоен в стене Дома. Но Тварь не позволила тонким холодным рукам, сделав необходимое, убежать. Задержала, сжала в своих теплых.

— Сижу с тобой в темном сыром подвале и, как ни старайся, не убегу, — с улыбкой, которая была не видна во мраке, но которую уловил в ее голосе Слепой, закончила она.

— Точно? — выпустив через нос горькую усмешку, переспросил Хозяин Дома.

— Можешь попробовать прогнать, — тоже с усмешкой, но острой, дерзкой, хоть и тихой, произнесла Тварь.

Паучьи пальцы сжались вокруг ее ладоней. Кажется, дойдя с ним до дна, всплывать она намеревалась так же и исключительно вместе.

— Хочешь кофе? — внезапно сменил тон и тему Слепой.

— Кофейник? — незримо прищурившись, уточнила Тварь.

— Он самый, — подтвердил Вожак, помогая ей подняться с затекших колен.

________________

*Тварь играет мелодию североамериканских индейцев "Сын Орла"