Про всяких невдалых (джен)

— Принёс?

— Естестна! Какого ты обо мне мнения?

Афанасий распластал альбомчик по поверхности стола. Вообще-то Древним не то чтобы нужна была визуализация, чтобы совершать некоторые действия, но эти нахватались от своих смертных дурных привычек. Те, к сожалению, находиться в отсутствии пространства не могли.

— Это от этой, вон той которой? — был задан осмысленный вопрос.

— Да-да… — Афанасий открыл альбомчик, — вон той… Ты прикинь, как подробно! Подробнее только книжки Мии.

Подобие некой фигуры заглянуло в листы. Однако и такое описание сущности дать было бы неправильно, там даже подобия не было, только незримый сгусток чистого сознания.

— Сформируй уже хоть что-нибудь.

— Охххх… — сгусток забурлил и материализовал из себя жабу.

Даже не жабу-крокодила, просто жабу.

— Неудобно будет, — со знанием дела забраковал идею Афанасий.

Тогда жаба с хлопком перетекла в шиншиллу размером с комод. Древний задумался.

— Попробуй, я не знаю.

Теперь Афанасий материализовал из закромов колоду карт и стал мешать.

— Короче, я уже чет полистал, мне третий понравился, во, — он отрастил ещё одну руку и перевернул пару страниц. На развороте красовалась надпись «Ковёр».

Шиншилла удлинила передние лапки и подтянула к себе альбомчик.

— Вроде, понятно, — наконец изрекла она загробным голосом. Вернее, не изрекла, голос просто прозвучал откуда-то, где она находилась.

— Ну, значит, показываю, — Афанасий принялся раскладывать карты рубашками вверх прямоугольником из четырёх строк и тринадцати столбцов.

— Как там Кольт? — поинтересовался загробный голос, наблюдая за ходом пасьянса.

— Сайтинская разведка?

— Да ну че ты сразу…

Сайта славилась своими шпионами, каждый из которых был пойман и убит или выслан обратно с отрезанным языком. Письменностью народ не располагал, руки разведчикам гуманно оставляли.

— Нормально. Почти расслабился. Скоро твои там?

— Мои?

— Да ты о них всё время во множественном числе, уже начинаю думать, что оба твои.

— Сена в Ментааке. Дейй, соответственно, там же.

— Каким вообще образом? — изумился Афанасий.

— Ну дак они сплошняком идут же…

— Удивительная настырность, — основа пасьянса наконец была разложена.

— Так а Кольт?

— Да-да, так я тебе всё и рассказал, — хихикнул Афанасий и стал переворачивать карты.

— Э! — шиншилла взъерепенилась.

— Да всё-всё, не кипишуй, — третьей рукой Древний похлопал по голове другого Древнего, — в Этондю.

Шиншилла начала даже не смеяться, а откровенно ржать.

— Вот и я о том же. Они у тебя какие-то… несвоевременные. Расскажешь им?

— Да ну, — Древний утер слезы посла смеха, — пусть проветрятся.

— Я тоже так думаю.

— И вот угораздило же… Только они оттуда, как он туда. У них удивительная способность разминуться в самый неподходящий момент.

— Забавные, конечно… Ну у них ещё лет по… сто пятьдесят?.. разберутся, — Афанасий хихикнул и теперь наконец стал показывать основное действо пасьянса.

— Дяяядь…

Кучерявый мальчик потянул в приличном возрасте мужчину за рукав того, что изображало плащ. Одеяние хоть и было потертым, а функцию свою ещё выполняло. Кольт глянул вниз, отвлекшись от вырезания птицы из деревянного бруска, во взгляде читалось: «И? Мне из тебя слова выуживать надо?»

Мальчик немного помялся и наконец продолжил:

— Возьмите в подмастерья!..

Мужчина пожал плечами и мотнул головой.

— Не возьму.

— Ну дяяяядь!..

— Точно не возьму, — Кольт высвободил рукав из цепких пальцев мальчика и вернул правую руку в устойчивое положение. Язык Этондю он знал плохо, потому объяснять своё решение нужным не считал. Он и собеседника-то своего понимал через раз, так что продолжать разговор не было ни малейшего желания.

Мальчик что-то залепетал про «некуда больше» и «нет денег». Длинная тирада про несчастную судьбу несколько утомила Кольта, тем более, что понял из неё он только пару слов. Пошарившись по карманам левой рукой, он выудил оттуда горсть монет. Считать не стал — сколько бы там ни было, ему самому в любом случае ещё есть, на что жить.

— Спасибо, — глаза мальчика, недавно растерянные и печальные, засияли.

Кольт снова мотнул головой, потом кивнул. Не так там и много, чтобы за это можно было благодарить. Если считать в хлебе, буханок десять. Теперь можно было и вернуться к вырезанию птицы. Во всяком случае, Кольт на это надеялся. Мальчик ещё немного помялся — может, мужчина передумает — и, наконец поняв, что его абсолютно точно не собираются к себе брать, снова поблагодарил и убежал восвояси.

Мужчина спокойно выдохнул, закрепил брусок в правой руке, по большей части лишённой подвижности, и продолжил изготовление фигурки. Сидел он прямо на улице на каком-то ящике, а рабочим местом служил наскоро собранный здесь же стол. Ему было, где ночевать, но комнаты постоялых дворов он считал слишком тесными и неудобными, чтобы там работать. В данный момент он зарабатывал деньги изготовлением игрушек из дерева и глины. Не то чтобы это приносило большой доход, но бедным Кольт себя не считал. Ел он мало, а в выборе ночлега был неприхотлив. Излишеств тоже не любил, так что недоволен своим положением не был. Хорошо бы, конечно, вернуться домой… Но это ему, кажется, не светит никогда. Если, конечно, некоторые личности от него не отстанут.

Теперь, когда у деревянной птички появились очертания клюва, волей-неволей память подкинула воспоминания, к которым мужчина возвращался крайне редко.

Годков сто пятьдесят назад в столице Нутсфлеха впотьмах ночи был зарезан Дитрих Зан. Нельзя, однако, сказать, что бесчестно и кровожадно. Кольт осел на пол, нож вывалился из дрожащих рук, ими мужчина стал судорожно потирать шею. Правосудия он не боялся, но так противно было осознать, что вот этот вот очень даже нехороший человек безжизненно распластался по земле из-за него. И поделом бы ему, да только сердце бешено колотилось, а дышать стало трудно.

Дитрих был из тех, кого в приличном обществе называют подлецами и тунеядцами. Этот пьяница каким-то чудом женился на эльфийке, и от их союза даже было рождено двое детей: полуэльф и человек. Каким образом семья умудрялась выживать, можно было бы догадаться по сегодняшнему случаю. Когда Кольт возвращался домой, на него впервые за всю его недолгую жизнь напал грабитель. Первый опыт мог бы оказаться последним, если бы из рук Дитриха не было так просто отобрать нож. Когда вор в панике прибег к удушающему приёму, оружие, до того бездействующее, было бессознательно всажено ему в правый бок.

Наконец чуть придя в себя, Кольт, пошатываясь от шока, просто ушёл. Уснуть, конечно, теперь не представлялось возможным. И даже в середине следующего дня сна не было ни в одном глазу. На улицах убивали достаточно часто, чтобы очередной труп не вызвал бурного общественного резонанса. Конечно, утром люди ещё были до смерти напуганы, но к обеду уже всё начисто забыли, будучи заняты своими более важными делами. Не забыли только четверо, и забыть им не представлялось возможным. Один был в шоке, ещё двое в ярости и одна в искренней неподдельной печали.

Сдаваться суду Кольт даже не думал. Не потому, что боялся, он просто-напросто не видел смысла. Ну повесят его и всё. И что? Кому от этого станет лучше? Не ему и не обществу. Хотя второе любит карать всех и вся, наслаждаясь показным кровавым правосудием. Найдут его? Вряд ли. А даже если так, то пусть. Тогда точно казнят. Пусть. Наверное, это могло бы быть правильным, Кольт точно уверен не был. Однако помогать себя искать он не собирался. Не найдут, значит так и надо. Значит, надо ему успокоить моральные терзания и жить дальше.

До конца оформить мысль мужчине помешала резкая пронзающая боль в правой руке. Будто бы каждый миллиметр от кончиков пальцев к локтю удар за ударом отсекали топором. От неожиданности пошатнувшись и взглянув за просто адски раздираемую болью конечность, Кольт узрел, как вслед за ощущением ежесекундного отрубания по руке стремительно распространяется поглощающая свет и устрашающая разум темнота. Когда через пару мгновений скверна достигла плеча, человек, потеряв сознание, рухнул. Перед тем, как мужчина окунулся в небытие, его разум пронзила единственная мысль: «Не хочу умирать.»

Очнулся Кольт там, где было безмерно жарко и темно. Он ещё даже не открыл глаза, но ему почему-то показалось, что он непременно находится в Аду. Он не помнил, почему ему так могло подуматься, но ощущение того, что он именно там, его не покидало. Теперь мужчина решился открыть глаза. Взору его предстало неописуемое. Можно было бы сказать, что именно так должно выглядеть древнее божество, способное вершить судьбы миров. Кольт покачнулся, а лёгкие сдавило в приступе. Ему казалось, что сейчас его вывернет наизнанку. К счастью или к сожалению, такого не произошло. Секунды отчаянной борьбы человеческого тела и потока древней магии словно длились вечность. Теперь Кольт понял, что происходило. Сам воздух состоял из силы, в нём можно было задохнуться. Когда напор энергии чуть ослаб, мужчина наконец смог опереться на то, что, наверное, было стеной, и почувствовать себя спокойнее. Тем не менее, он всё ещё ощущал, что что-то ему нужно вспомнить. А тем временем могущественная сущность, до этого наблюдавшая за борьбой человека и чистой силы, стала издавать ещё более пронзающий гул. Только теперь Кольт понял, что здесь и до этого было безумно громко. Гул говорил. Говорил о человеческом отчаянии и самых сокровенных желаниях. Слов не было, были только интуитивно понятные сигналы беспрестанного грохота. Теперь Кольт вспомнил, что произошло. Когда разум подкинул картину приближающейся смерти, он вновь пошатнулся и провалился дальше. Где было это дальше, сказать было трудно. А гул тем времени продолжал говорить. Под натиском собственного ужаса и древней сокрушающий силы мужчина наконец пришёл к выводу, который так долго напрашивался: он не хотел умирать. Дальнейшие события произошли будто бы за мгновение, но они включили в себя в то же время безмерно долгий разговор человека и сущности. Если бы Кольту когда-нибудь потребовалось его описать, он бы не смог, однако абсолютно вся суть ему была ясна, каждый пункт он помнил так, будто всю жизнь о них знал.

Всепоглощающая чернота успела поразить всю правую руку, захватив и кусок груди. Черноту в верхней части Древний смог убрать, но прежняя подвижность кисти восстановлению не подлежала. Теперь Кольт мог только единственным образом сгибать пальцы все разом, по отдельности они не функционировали. Плечо и локоть пострадали меньше, по сравнению с кистью они работали почти исправно.

— Что это было?

— Лаврентий, — теперь голос Древнего звучал… теперь он хотя бы звучал.

Кольт промолчал. Указывать на бесполезность этой информации ему казалось лишним.

— Кто-то был тобой крайне недоволен, — это было большое преуменьшение со стороны Афанасия.

— Проклятие?

— Ты призвал меня в момент отчаяния. До этого кто-то был в таком же отчаянии, хотя, скорее, ярости, и призвал Лаврентия, — Древний не стал продолжать, новый подопечный и так поймёт.

И Афанасий не ошибся, разум Кольта действительно успешно сложил картину произошедшего. Лаврентий, значит, тоже Древний. Ему, Кольту, пожелали смерти в страданиях. Кто это мог быть, он понятия не имел, да и не то чтобы у него было много врагов. Не было бы слишком большой паранойей связать этот случай и происшествие прошлой ночи?

— Кто?

— А я знаю? — присвистнул Афанасий, но, завидев выражение лица Кольта, примиряюще и бодро продолжил, — Ладно, я уже переговорил с Лаврентием. Он тут самый нормальный, между прочим. Остальные — подлецы и неприятные личности, так что тебе ещё повезло. Хотя они бы мне всё равно всё рассказали… Злорадства ради. Ну так вот. Сегодня ночью отец его клиента был зверски прирезан… — Древний снова обратил внимание на выражение лица Кольта и решил не продолжать.

Воцарилось молчание. Новый смертный… теперь уже временно бессмертный Афанасия размышлял, что ему делать дальше.

— Клиент этого твоего… того… знает, что я жив? — имя Лаврентия Кольт решил пока даже не пытаться выговаривать.

— Понятия не имею, — честно признался Древний, — но, наверное, Лаврентий ему расскажет. Да, точно расскажет, он же не смог до конца выполнить свою часть контракта… — стал он тут же рассуждать.

— И это… повторится? — Кольт посмотрел на руку.

— Нет, не думаю. Вообще-то в контрактах не прописано, что делать, если исполнению договора мешает другой Древний. Хотя бы потому, что раньше это и не требовалось обозначать… Удивительно, что за ваши четыре с лишним тысячи лет такого… стыка… ещё не случалось. Ну, то есть, случалось, но это было гораздо проще разрешить.

Про «ваши четыре с лишним тысячи лет» Кольт решил не уточнять, хотя фразы не понял совсем.

— Ты так спокойно говоришь о Лаврентии, — наконец пересилил он нежелание произносить сложные имена.

— А как ещё мне о нём говорить? — искренне не понял Афанасий.

— Они мне, получается, враги.

— Ну так не мне же, — изобразил пожимание плечами Древний.