Свет мой, зеркальце, сожги... (гет)

Страх никуда не делся. Но ненависть к этому страху оказалась сильнее. Если клетка неизбежна, пусть лучше прутья будут сделаны из её рук.

Девушка не заметила моего внутреннего конфликта. Она была слишком поглощена чтением следующей книги, которую я положил перед ней. Она наклонилась ниже, водя пальцем по строкам заклинания стабилизации пламени, бормоча себе под нос:

— Нет, это тоже не то... Слишком грубая работа...

А я остался стоять над ней, глядя на склоненную белую голову, и впервые подумал, что вечность может оказаться не такой уж длинной, если смотреть на неё сверху вниз.

День утонул в бумажной пыли и запахе старой кожи. Время потеряло смысл; свечи оплывали одна за другой, а мы всё перебирали фолианты. Лирата работала как одержимая — её бледные пальцы мелькали между страницами с пугающей скоростью. Она уже не просто читала, она сканировала текст, выхватывая нужные формулы.

Пару раз тяжелая дверь Архива содрогалась от удара снаружи. Кто-то дергал ручку, пытаясь войти.

Внутри меня каждый раз натягивалась струна из чистого золота. Мышцы сводило привычным спазмом трансформации: я чувствовал, как под кожей вспыхивает магма, готовая прорвать плоть и превратить меня обратно в коршуна за долю секунды. Стоит лишь щелкнуть замку... стоит двери приоткрыться... Но засов держал. Снаружи тяжело вздыхали, ругались и уходили. Я оставался человеком, но плечи ныли от напряжения так, словно я весь день таскал камни.

К полудню свет из высоких окон стал тусклым, затянутым серой дымкой. Свечи почти догорели. Лирата сидела на полу, обложившись книгами со всех сторон, грызя кончик гусиного пера. Её глаза лихорадочно блестели, но смотрели сквозь строчки — разум девушки уплыл куда-то далеко, просчитывая комбинации заклинаний.

Я стоял у стола, массируя переносицу. Запах прогорклого воска бил в ноздри.

— Тебе нужно поесть, — мой голос прозвучал глухо, пробиваясь через шелест страниц. Мягко, но настойчиво. Я знал этот взгляд фанатика. Если она свалится от истощения сейчас, Ксавьер выиграет без боя.

Лирата даже не подняла головы. Отмахнулась свободной рукой, продолжая водить пальцем по схеме призыва земляного элементаля.

— Сейчас, Эш, помолчи. Тут интересная структура узлов, если заменить базовый круг на...

И тут это случилось. Она произнесла моё имя ровно тем тоном, которым отдают приказы мебели. Без вопросительной интонации. Без просьбы. Просто констатировала факт моего присутствия, отдавая ментальный приоритет своим мыслям. Словно назвала предмет интерьера.

Я замер. Воздух в легких застыл колючим комом.

Приказ ударил по нервам физической судорогой. Метка внутри моей души — тот самый невидимый клей, который пятьсот лет удерживал мою суть в броши, — болезненно сжалась. Рефлекс был мгновенным. Тело само качнулось вперед, готовое исполнить любой импульс её воли.

Умом я понимал всё. Она не смотрела на меня. Она была пьяна азартом поиска, захлебывалась идеями. Для неё слово «помолчи» сейчас значило не больше, чем «этот стул» или «эта свеча». Она просто озвучила мысль вслух, забывшись.

Но древняя гордость взвилась внутри разъяренной гадюкой.

Злость привычной, раскаленной волной поднялась из самой глубины груди, стремясь выплеснуться наружу огнем. Мне стоило чудовищных усилий не позволить пламени лизнуть мои ладони. Золотые жилы под кожей опасно пульсировали, грозя выдать нас обоих столбом дыма.

Я подавил вспышку в зародыше. Резко втянул носом воздух, гася внутренний пожар усилием воли. Пальцы медленно разжались, впиваясь когтями в собственные ладони до крови — человеческая боль отрезвляла лучше ледяной воды.

Осадок остался. Горький привкус пепла на языке.

Она забылась. А я чуть не сорвался. Эта тонкая грань между партнерством и рабством оказалась острее любого клинка. И стоять на ней было невыносимо больно.

«Помолчи»

Это прозвучало как само собой разумеющееся. Фраза-приказ, брошенная через плечо в тот момент. Она даже не осознала веса этих слов. Просто заткнула мешающий фон.

Слова застряли у меня в глотке раскаленным углем. Я открыл рот, чтобы рыкнуть, выплеснуть злость, но из легких вышел только беззвучный сип. Горло сдавило невидимым обручем.

Язык онемел. Связки отказались повиноваться. Это была чистая механика контракта: хозяин сказал, и функция речи отключилась за ненадобностью. Как отнимают игрушку у ребенка.

Прошел еще час.

Мы работали бок о бок в абсолютной тишине, нарушаемой лишь шелестом пергамента и треском свечей. Лирата методично перекладывала книги слева направо, что-то бормоча себе под нос — теперь ей приходилось говорить самой с собой вслух, так как её спутник замолчал.

Я подавал ей тома. Тяжелые, покрытые плесенью или пылью кодексы, которые девушка едва могла приподнять одной рукой. Мои руки двигались механически, точно выверенно. Бери. Передавай. Отодвигай свечу, чтобы воск не капнул на текст. Переворачивай страницу, когда её палец замирал на середине строки.

Раньше мы обменивались короткими фразами: «Смотри здесь», «Держи свет», «Это чушь, бери следующую». Сейчас этот канал связи был выжжен приказом.

И это оказалось хуже любой физической боли. Боль можно перетерпеть, к ней привыкаешь. Но эта глухая, ватная пустота там, где должен быть голос, сводила с ума каждую секунду.

Это не было критично важно в моменте поиска. Нам действительно не нужно было обсуждать теорию призыва прямо сейчас. Но сам факт того, что она могла это сделать, напоминал о моем статусе лучше любых цепей. Каждый раз, когда она поворачивалась ко мне, ожидая ответа, а встречала лишь мой тяжелый золотой взгляд, внутри всё переворачивалось. Я видел, как понимание медленно проступает на её лице — сначала недоумение, потом испуг, затем стыд. Она видела, как желваки ходят на моих скулах, как сжимаются кулаки, как натягиваются жилы на шее. Она понимала, что сотворила, но снять приказ сама не решалась. Или боялась, что если заговорит со мной снова, то потеряет ту крошечную власть, которую только что обрела.

Для неё прошел час исследований. Для меня — час принудительной изоляции внутри собственного черепа. Каждую секунду этого часа мое сознание билось о прутья приказа. Хотелось крикнуть. Хотелось швырнуть очередную книгу в стену, разбивая стекло витражей. Хотелось напомнить ей, кто такой Каэлан Игнис-Дор.

Но я молча передавал ей очередной пыльный трактат. Улыбка давно сползла с моего лица, сменившись жесткой, неподвижной маской. Если она хочет видеть во мне инструмент — пусть видит. Инструменты не спорят. Они просто лежат в руке, пока рука держит их достаточно крепко.

Тишина давила на барабанные перепонки, становясь густой и осязаемой, как смола. Прошел еще час. Свеча на столе оплыла почти до основания, роняя горячие капли воска прямо на кожаный переплет очередного фолианта.

В какой-то момент Лирата не выдержала напряжения. Она резко оторвалась от чтения, откинувшись назад так, что её лопатки ударились о мои колени. Я стоял над ней, возвышаясь темной тенью.

— Что случилось? — тихо спросила она, вглядываясь в мое лицо. В её голосе проскользнула паника.

Я попытался ответить. Желание было почти физическим рефлексом — успокоить её, сказать «ничего». Губы разомкнулись, легкие наполнились воздухом, связки напряглись…

И ничего. Пустота.

Горло обожгло болью бесполезного усилия. Метка внутри меня лениво шевельнулась: «Вопрос был риторическим или недостаточно четким для отмены предыдущего приказа». Полу-вопрос «что случилось?» не являлся прямым разрешением говорить. Это была просто констатация факта моего молчания.

Видя, что я не тороплюсь отвечать, а лишь смотрю сверху вниз тяжелым, немигающим взглядом хищника, Лирата поникла. Её плечи опустились. Она подалась вперед, внимательно всматриваясь мне в глаза, словно пыталась прочитать мысли без слов. На секунду мне показалось, что она действительно играет со мной — делает вид, что не понимает причины, чтобы проверить границы моей покорности. Но страх в её взгляде выглядел слишком настоящим.

Я понял, что ждать бессмысленно. Вместо этого я медленно поднял руку и указал пальцем себе на горло. Жест получился резким, механическим.

Лирата нахмурилась, проследив за моим движением. Она перебирала в уме всё, что произошло за последние часы, сопоставляя факты. Когда её губы сложились в беззвучное «о», виноватый взгляд метнулся к моему лицу. До неё дошло. Осознание собственной глупости прошило её разрядом тока.

— Ты можешь говорить… — выдохнула она, и это прозвучало скорее как вопрос-утверждение. — Прости…

Последнее слово утонуло в такой искренней, детской печали, что стальной обруч вокруг моего горла разжался мгновенно. Воздух хлынул в легкие свободно, но вместе с ним поднялась волна глухого раздражения. Приказа больше не было. Физической боли тоже. Но злость никуда не делась — она уютно устроилась где-то под ребрами, грея кровь черным пламенем, и сколько бы я ни оправдывал её усталостью, гаснуть она не собиралась.

Я лишь резко кивнул ей. Слишком резко. Голова дернулась вниз-вверх, как у механической куклы. Этот жест должен был быть благодарностью за снятие печати, но вышел актом агрессии. «Да, теперь могу. Спасибо, что заметила».

Девушка окончательно увяла. Она видела, что я вернулся к книгам — сел в кресло напротив, демонстративно придвинул к себе стопку трактатов, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена. Между нами выросла стена из пергамента.

Прошло минут десять. Я слышал, как она шмыгает носом, сдерживая слезы. Видел боковым зрением, как дрожат страницы в её руках — буквы расплывались перед её глазами. Она больше не могла сосредоточиться, и эта книга сейчас сгорит вместе с библиотекой, если мы продолжим в том же духе.

Стараясь утихомирить свой внутренний огонь, который грозил прожечь дыру в моем собственном сердце, я отложил фолиант. Бесшумно поднялся. Опустился на корточки рядом с её креслом. Мои пальцы мягко сомкнулись на её запястье, чуть сжимая тонкую ладонь.

Лирата вздрогнула. Медленно повернула голову. Посмотрела на меня сверху вниз. В этом взгляде смешалось столько всего: липкий стыд провинившегося ребенка, надежда на прощение и такая бездна нежности, направленной на меня, что мой собственный гнев споткнулся и замер. Сердце пропустило удар, ухнув куда-то вниз. Как она может смотреть так на того, кто только что испепелял её взглядом?

Злость не исчезла, нет. Она просто отступила вглубь, уступив место этой внезапной, острой нежности к ней. Я позволил себе улыбнуться. Вышло криво, едва заметно, совсем не весело. Уголок губ дрогнул и пополз вбок.

— Все хорошо, — произнес я.

Голос казался чужим. Надтреснутым, сухим после долгого вынужденного молчания. Слова вышли совсем не искренними — они были нужны лишь для того, чтобы она перестала плакать и вернулась к работе.

Девушка грустно улыбнулась мне в ответ — зеркальное отражение моей кривой усмешки. Её пальцы судорожно сжали мою ладонь в ответном пожатии. Она кивнула, принимая этот хрупкий мир. И все же вернулась к чтению, положив книгу на подлокотник.

Я больше не напоминал ни о еде, ни о времени. Мой внутренний хронометр отсчитывал удары сердца, но я молчал. Если она хочет сжечь себя в этих архивах дотла — это её выбор. Я буду стоять рядом и подавать дрова. Любая попытка проявить заботу сейчас казалась мне проявлением слабости, признанием того самого рабства, от которого меня затошнило пару часов назад.

Спустя еще какое-то время Лирата осторожно пошевелилась. Кресло скрипнуло кожей. Она медленно встала, разминая затекшую спину, и подошла ко мне.

Я ждал. Не знал чего именно — удара, приказа или извинения. Но когда она оказалась достаточно близко, мои руки сами легли ей на талию, притягивая к себе привычным, собственническим жестом. Я уткнулся лицом в её макушку, пахнущую библиотечной пылью и лавандой, и слегка коснулся губами белых волос. Жест примирения. Признание того, что этот раунд остался за ней.

Она всё еще чувствовала себя виноватой. Отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза снизу вверх. Этот взгляд бьет под дых лучше кулака. Беспомощный, ищущий одобрения. Как у щенка, который боится, что его выгонят на улицу после разбитой вазы.

Видя эту умилительную картину, я чуть оттаял. Уголки губ дернулись вверх помимо моей воли. Гнев окончательно сменился глухим, ворчливым принятием.

— Устала? — голос прозвучал почти мягко.

Лирата слишком быстро качнула головой, отрицая очевидное. Её волосы мазнули меня по щеке.

— Нет, просто… — она запнулась, опуская взгляд на свои пальцы. — Сегодня вечером мне нужно заглянуть к отцу. Он звал перед ужином. И сам ужин тоже пропускать нельзя, иначе брат устроит очередную сцену.

Я лишь коротко кивнул. Логика железная: сначала выдержать гнев безумного короля, потом улыбаться брату, который смотрит на тебя как на пустое место.

Мы принялись за работу молча. Я снимал тяжелые фолианты со стола и возвращал их на полки — моя природная сила позволяла делать это одной рукой, аккуратно вставляя тома в пазы. Лирата следовала за мной со стопкой более тонких книг. Звенящая тишина между нами была густой, осязаемой. Мы работали синхронно, без слов понимая, какую секцию стеллажа закрываем следующей. Это было даже уютно, если бы не тяжесть невысказанного.

И пока мы шли вдоль полок, мой разум продолжал свою разрушительную работу.

Ничего такого ведь не произошло. Подумаешь, ляпнула «помолчи» в порыве азарта. С кем не бывает? Любой совершает ошибки в формулировках.

Но слова Ксавьера эхом отдавались в черепе, накладываясь на её поведение. «Ты привык служить... Твоя метка ищет хозяйку».

А что, если?

Что, если библиотека — это не поиск спасения? Что, если она действительно ищет способ сделать привязку абсолютной? Перенаправить канал, как она сказала. Замкнуть контур только на себя. Чтобы никто — ни отец, ни брат — не мог отдать мне приказ. Чтобы ра принадлежал ей полностью. Безраздельно.

Холод пробежал по позвоночнику. В голове щелкали шестеренки холодного расчета. Ведь это… не критично? По большому счету, какая разница, чья кровь держит поводок, если длина этого поводка всё равно равна нулю? Я всё равно связан. Так в чем проблема, если хозяином станет она, а не случайный носитель броши?

Но принять это знание оказалось физически больно. Потому что где-то глубоко внутри, там, где тлел уголек моего собственного «я», я уже успел поверить. Поверить в ту иллюзию свободы, которую она подарила мне. Иллюзию того, что я могу быть собой. Могу злиться. Могу ревновать. Могу хотеть защитить её не потому, что так велит контракт, а потому что хочу сам.

И отказаться от этих мыслей сейчас, признать, что я снова всего лишь очень сложный инструмент в руках королевской крови… Было похоже на то, как заживо сдирать кожу.

Когда последняя книга заняла свое место, а пыль осела, Лирата повернулась ко мне. Я видел, как она открывает рот, собираясь что-то сказать — наверное, предложить вернуться.

Я не стал дожидаться.

Не хотел слышать очередную фразу, которая могла оказаться приказом. Мое горло до сих пор помнило стальной холод невидимых оков.

Вспышка трансформации ударила по глазам. Воздух затрещал. Золотая вспышка поглотила человеческую форму. Взмах мощных крыльев поднял легкий ветер, взметнув оставшиеся на столе листы пергамента. Черный коршун тяжело опустился ей на плечо. Когти привычно, но бережно сомкнулись на плотной ткани платья.

Девушка грустно улыбнулась этому маневру. Словно поняла всё, о чем я думал последние полчаса, и приняла мою немую просьбу закончить день. Она осторожно подняла руку и коснулась моих перьев самыми кончиками пальцев — ласково, трепетно. Погладила по голове, перебирая жесткие черные перья.

Затем толкнула тяжелую дверь библиотеки плечом. Сидя на её плече я расправил крыло, прикрывая её голову от сквозняка темноты коридора.

Мы шли по коридорам западного крыла. Я сидел на её плече, тяжелый и неподвижный, как часть королевской геральдики, но мои глаза сканировали пространство с птичьей остротой.

Лирата двигалась быстро, почти летела над каменными плитами пола. Её шаги были легкими, едва слышными в гулкой тишине дворца. Слуги, попадавшиеся нам навстречу — горничные с корзинами белья, пажи, спешащие с депешами, стражники у поворотов — реагировали так же, как и всегда. Но сейчас, после часов самокопания в библиотеке, этот привычный фон казался мне набором данных для анализа.

Вот пара служанок замерла у стены, прижавшись к гобелену. Одна из них тихо ойкнула и помолилась, когда мы проходили мимо. На лице Лираты не дрогнул ни один мускул, она даже не повернула головы. Для неё это была просто декорация. Фоновый шум. А я видел всё: как расширились зрачки девушки, как побелели костяшки пальцев, сжимающих корзину. Чистый, животный ужас.

Мы миновали галерею предков. Мраморные лица ван Моров смотрели на нас со стен пустыми глазницами. Здесь реакция изменилась. Двое гвардейцев, стоявших навытяжку у статуи первого Императора, скосили глаза на принцессу. Никакого страха передо мной — они видели вещи и пострашнее. Только холодное, профессиональное отвращение. Презрение. Словно увидели слизняка на парадном кителе. Один чуть заметно сплюнул на пол за секунду до того, как мы вошли в зону его видимости. Они ненавидели саму её кровь, само её существование — бледное пятно на безупречной черноте династии.

Но дальше, ближе к личным покоям короля, палитра эмоций стала сложнее. Проходящий мимо мажордом двора — сухой старик с лицом, похожим на печеное яблоко, — низко поклонился Лирате. И задержал взгляд. В этом взгляде не было ненависти стражи или ужаса прислуги. Там был липкий, холодный страх. Страх перед неизвестным. Перед тем, что ходит рядом с ней.

И тут мозаика начала складываться иначе. Я смотрел на этих людей, цепляясь взглядом за тех, кто испытывал нечто большее, чем базовую брезгливость к альбиносу. Уважение. Опасливое, скрытое, но настоящее уважение.

Чем? Чем могла эта девчонка, прячущаяся в кладовых, заслужить такое?

Я перевел взгляд на профиль идущей девушки. Прямая спина. Подбородок вскинут, несмотря на усталость. Она шла через их презрение и страх так, словно шла сквозь дождь — неприятно, мокро, но неизбежно. Она никогда не жаловалась. Никогда не просила защиты, хотя сама нуждалась в ней больше всех во дворце. Она выживала здесь годами, оставаясь невидимкой, пока Ксавьер купался в лучах славы. Чтобы управлять таким хаосом, каким является двор Малефиса, нужно иметь хребет из закаленной стали. Статус давал ей право приказывать, но выживание дало ей характер. Эти люди чувствовали скрытую угрозу. Не демона на её плече, а ту силу, которая позволила белой вороне дожить до совершеннолетия в гнезде черных стервятников.

От размышлений меня отвлекла знакомая дверь. Массивная, обитая листовым железом, без единого окна. Кабинет Короля Тьмы.

Тяжелый запах крови и старых бумаг ударил в ноздри еще до того, как мы подошли вплотную. Пульс под моей лапой на плече Лираты резко участился. Я почувствовал, как напряглись мышцы её шеи.

Я мысленно встряхнулся, сбрасывая аналитическую отстраненность. Сейчас не время для социологии. Дверь кабинета — это граница. За ней правила меняются ежесекундно. Я плотнее прижал крылья к телу, сливаясь с тканью её платья. Сделал морду кирпичом.

Нужно быть начеку. Никогда не знаешь, как долго безумец будет слепым. Сегодня утром он уже сорвался. Следующая вспышка может испепелить не только мебель, но и единственную дочь, посмевшую явиться в не тот час.

Дверь закрылась за нами с глухим стуком, отрезая коридор от кабинета. Воздух здесь был спертым, тяжелым, пропитанным запахом грозы после магических разрядов, крепкого табака и старого пергамента.

Малефис сидел в своем кресле, похожий на огромную ворону, нахохлившуюся над добычей. Он не обернулся, лишь махнул рукой в сторону кресла для дочери. Лирата сделала шаг вперед, но я чуть сильнее сжал когти на её плече — почти предупреждающе. Она замерла.

— Мы взяли троих, — голос короля прозвучал хрипло, словно он сорвал его на криках. — Двое уличных головорезов с окраин. И один писарь из казначейства.

Лирата сглотнула. Я чувствовал дрожь, прошедшую по её позвоночнику.

Малефис медленно повернул голову. Его глаза, обычно горящие багровым огнем безумия, сейчас были просто пустыми. Выгоревшими.

— Завтра на рассвете, — буднично произнес он. — Тень примет их страх как должное. Их агония должна напитать щиты Цитадели перед праздником.

Слова ударили меня под дых сильнее, чем любое оскорбление Ксавьера. Вся моя светлая суть, всё то немногое человеческое, что осталось во мне после пятисот лет ненависти, закричало о мерзости. Меня передернуло так сильно, что Лирата пошатнулась. Золотые жилы под черными перьями вспыхнули жаром. Хотелось рвануть вниз, ударить клювом в это бледное лицо, выклевать эти спокойные, расчетливые глаза.

Дело было даже не в убийстве. Убийство — это политика. Но превратить смерть в батарейку... Использовать предсмертный ужас трех людей как топливо для охранных чар дворца — это уровень цинизма, который пугал даже меня, древнего духа огня. Это была чистая некромантия.

Я понимал необходимость публичных казней. Да, пусть это звучит цинично, но я это понимал. Страх — отличный цемент. Казнить преступников открыто, демонстрируя неотвратимость наказания — это база политики. Без этого ни одна корона долго не удержится на голове. Если народ решит, что можно плевать в лицо страже и оставаться безнаказанным, начнется резня.

Но как...

Это было не правосудие. Это был вампиризм. Король собирался заставить собственную дочь пить чужую боль, чтобы укрепить стены своего дома.

Лирата стояла спокойная. Смертельно бледная, с плотно сжатыми губами, но её плечи больше не дрожали. Пальцы, только что впивавшиеся в ткань платья, расслабились и легли на колени аккуратной складкой.

Для неё это — обыденность.

Рутина. Такая же часть жизни, как чистка зубов или заправка постели. «Открыть канал», «напитать щиты»... Она произносила эти слова про себя, принимая их как неизбежную плату за право дышать одним воздухом с отцом. В ней не было ни ужаса перед кровью, ни отвращения к боли. Только глухая, вековая усталость жрицы, которая знает: если алтарь требует жертву, жертва будет принесена. Иначе рухнет всё.

И меня снова неприятно, до желчи во рту, обожгло осознанием.

Как бы мне ни хотелось видеть в ней просто девчонку, заблудившуюся в коридорах власти, она плоть от плоти этого безумия. Кровь ван Моров текла в её жилах не просто как генетический код, а как чернила договора. Она была создана для того, чтобы резать ладони о ножи ритуалов и впитывать предсмертные хрипы ради стабильности Империи. Моя светлая иллюзия разбилась о гранит её воспитания.

Я помнил себя раньше. Светлого мага, который лечил чумных детей и считал пытки инструментом трусов. Во мне всё кричало против этой грязи. Каждая частица моей огненной сути требовала выдохнуть плазменным шквалом, расплавить этот стол вместе с бумагами и превратить глаза короля в два выжженных кратера.

Но я остался неподвижен. Сидел на плече изваянием из черного камня и золота. Потому что сейчас любое мое движение выдаст нас обоих. Если я вспыхну гневом, Малефис поймет, что его дочь нашла себе защитника. И завтра утром на площади повесят не троих мятежников, а одного переписчика и одну белую принцессу, решившую поиграть в милосердие.

Малефис удовлетворенно кивнул, приняв её молчание за согласие. Он видел то же, что и я: идеальную наследницу.

— Рад, что ты понимаешь свой долг, — прохрипел он. — Ритуал начнется в шесть утра. Не опаздывай. Твоя слабость дорого обходится казне.

Он махнул рукой, отпуская её. Дверь кабинета закрылась за нами снова, отрезая запах табака. Но теперь воздух в коридоре казался чище.

Мы шли обратно по галерее предков молча. Лирата двигалась механически, глядя прямо перед собой пустыми глазами. Я чувствовал холод, исходящий от её кожи сквозь тонкую сорочку. Она уже мысленно стояла там, на площади, открывая горло своей магии навстречу чужой смерти.

Внутри меня бушевала буря. Ненависть к королю смешивалась с горьким разочарованием в ней. Я хотел обнять её, укрыть крыльями, спрятать от этого мира. Но мои когти лишь сильнее сжимались на её плече, оставляя метки на плотной ткани.

Она обернула власть над жизнью и смертью в рутину. А я... я начал верить, что смогу вытащить её из этого болота. Глупец. Нельзя спасти рыбу от воды, особенно если эта вода состоит из крови.