Лето нам всё простит (джен)

— Не бойся, — прошептала Вера, наклонившись к его уху настолько, насколько позволяло пространство машины. — Мы с мамой ходили в эту стоматологию. Там совсем не больно лечат.

— Совсем не больно быть не может, — возразил Ромка, пытаясь разжать челюсти шкатулки, словно моллюска, что чуть не вцепился зубами.

— Только если немного, когда холодным вареньем мажут, — смущённо призналась она, и брат, умилённо заломив брови, не стал разрушать легенду.

Зажегся красный. Борис вдавил педаль тормоза, их резко бросило вперёд, громыхнула содержимым шкатулка. Ремни безопасности неприятно сдавили, но уберегли от травм. Тётя Инга на переднем сидении кинулась остервенело тереть щеку, избавляясь от царапины помады. Борис заинтересовался боковым зеркалом, плохо скрывая улыбку.

— Венька договорился с коллегой и уже ждёт нас, — оповестила Инга, отвлекшись на сообщение, и Рома недовольно скривился.

Поутру он, увидев крутившуюся перед зеркалом тётю, на которую дядя Боря бульдогом пускал слюни, замерев с оладьем в одной руке и кружкой чая в другой, не стал питать надежд о развлечениях на день. Поход к стоматологу был неизбежен. Рома пнул ногой ни в чём неповинную ступеньку, не ожидая отпора, но та, будучи женщиной воинственной, встала ребром. Он отбил мизинец и, зашипев от боли, раздражённо плюхнулся на лестницу, оттягивая время до сборов. Вера, измазавшись в сметане, хихикала, пока Мурка, забравшись к ней на колени, самозабвенно слизывала лакомство с щек. Взрослые, увлечённые своими взрослыми делами, оставались слепы к такому беспределу, который бы никогда не допустила бабушка. Эфемерный хлопок ремня оглушил левое ухо, и Рома, отмахнувшись, сбил с курса жирную муху, чьё надувшееся шариком тулово после пирушки у банки сметаны и так с трудом подняли крылья.

Рома, подперев щеку, проследил за аварийной посадкой насекомого и зацепился взглядом за вишневое платье тёти. Он вдруг понял, почему подвис, как старый компьютер, Борис. У него произошла перегрузка системы от убийственной красоты Инги. Его собственное чувство прекрасного ещё не сформировалось, как считала мама, прилагавшая непомерные усилия для его эстетического развития, но даже так Ромка с уверенностью мог заявить, что тётя прекрасна. Внешняя хрупкость, передавшаяся всем сестрам от матери, оттенялась ярким платьем, облегавшим талию. Плечи укрыли волны волос, концы которых спускались до самой поясницы, а на макушке сцепил зубы цветочный краб.

Инга прищурилась, тушуя пушистой кисточкой румяна, и так сильно стала походить на Лику, что Роме пришлось проморгаться, чтобы прогнать морок.

Но Лика гордо вскидывала подбородок, стригла короткое каре и почти не носила платья, предпочитая удобные для занятий лосины, спортивные штаны и топы, что не мешало ей выглядеть ничуть не хуже сестры. Он подумал о том, что, несмотря на схожесть фигур, мама не создавала обманчивый образ пушинки, а прямо заявляла о своей статности и смелой элегантности, сопровождавших каждое движение.

Инга при выходе из дома словно накидывала белую шубку, превращаясь в домашнюю кошечку, пока Лика высоко поднимала голову и хвост, демонстрируя привередливую натуру дворовой кошки.

— Боря, жуй-жуй, глотай, — поторопила Инга, взглянув на него в отражении зеркала. — Нам скоро выезжать.

— А Мурка? — забеспокоилась Вера.

— Сбегай, отнеси её бабе Вале, — она резко обернулась, и шелковая ткань последовала следом, заставив Бориса поперхнуться. — Ром, не накручивай себя раньше времени. Бегом одеваться.

Толстая муха со всех своих мушиных сил ударилась об стену и рухнула на деревянную ступеньку, вскинув лапки. Рома позавидовал ей.

Так они оказались в машине Бориса и неминуемо приближались к клинике, отчего у Ромы потели ладони и неприятно сдавливало грудь. Он пытался отвлечься от дурных мыслей и занялся вскрытием найденной шкатулки. Вера отмыла её, сняв многолетний слой ила и грязи, казалось, въевшийся в дерево, как гной или плесень, и перед ними предстали удивительные резные узоры. При встряхивании внутри гремел некий тяжёлый предмет. Замочной скважины у коробочки не наблюдалось, поэтому они решили, что она открывалась с помощью встроенного механизма. Какого именно, разгадать пока не удавалось, что не останавливало Ромку, едва не хватавшегося за лом.

— Верунь, — неожиданно позвала Инга, заставив их засуетиться и неаккуратно прикрыть шкатулку непомерно тяжёлой для своих размеров сумкой тёти, неосмотрительно оставленной им на хранение.

— Да, тётя, — Вера обезоруживающе улыбнулась, пока Рома прожигал взглядом окно, демонстрируя своё настроение.

Они никому не показывали находку, чтобы не пришлось объяснять, откуда она взялась. Им так и не удалось придумать хоть сколько-нибудь правдивую легенду, а преподнести их увлекательное путешествие в колодец на блюдечке с голубой каёмочкой означало навлечь на себя и дядю Веню беду. Именно поэтому на общем тайном собрании, состоявшемся после ужина в сарае, Вера с Ромой договорились хранить тайну и молчание, скрепив договор рукопожатием, как взрослые.

— Пока нас с Ромой не будет, Борис отвезёт тебя к папе, — продолжила Инга, сделав вид, что не заметила подозрительного копошения. — Ты не против?

— Не против. Я люблю кататься на машине. А дядя Боря ещё и водит так быстро, а не ползет улиткой, как папа, — обрадовалась она, хлопнув в ладоши.

— Все в рамках скоростного режима, — открестился Борис.

— А дядя Боря вернёт меня обратно в деревню?

— Как скажет твой папа. Но мы договаривались с ним, что до конца недели ты гостишь у меня. Он не должен изменить своего решения.

Вера вздохнула, но возражать не стала. Большая и, казалось, неповоротливая, словно скала, машина Бориса плавно въехала на стоянку, одним коротким движением втиснувшись меж двумя другими. Рома агрессивно утрамбовывал шкатулку в свою поясную сумку, попутно пытаясь не поцарапать экран телефона и не раздавить беспроводные наушники. С белого кейса на неё таращила глазища золотая рыбка, которую они прошлым вечером нарисовали вместе с тётей акриловой краской.

Инга на просьбу научить её писать красивые буквы отреагировала с энтузиазмом: принесла художественную тушь, настоящие перьевые ручки и стопку листов, пришедших в негодность в следующие несколько часов. Они занимались каллиграфией. «Кал-ли-гра-фи-я, от греческого красивое письмо», — Вера прокручивала в голове это слово и не могла перестать наслаждаться плавностью и мелодичностью, таким красивым оно было. Сначала у неё не получалось от слова совсем, но, замарав кучу бумаги, как и обещала тётя, увидела прогресс. На радостях Вера захотела нарисовать маме открытку, чтобы подписать её новым, красивым почерком. Но одной впервые за долгое время искренне воодушевленной детской душе оказалось мало, поэтому сделали ещё: папе, дедушке, тёте Лике и даже бабушке. А потом Вера случайно нашла в ящике акриловые краски, и Инга предложила расписать какой-нибудь предмет. Под руку попалась бесхозная коробочка наушников.

— А если Роме не понравится? — засомневалась Вера.

Брат ушел в сарай к Борису и Вене, пытавшимся отремонтировать тяпку и в процессе никого этой тяпкой не прибить.

— Новые подарю, — отмахнулась Инга, уже занятая эскизом.

Вера напоследок крепко обняла брата, чувствуя его волнения, и оттого волнуясь сама. Перед глазами у нее стояли выпученные глаза рыбки. Ей казалось, что они сами, словно рыбы в аквариуме. Маленькие, безмолвные, вынужденные плыть по течению и зависеть от людей, заперших их в прозрачном кубе, тогда как можно было бороздить просторы бескрайнего океана. Рыбки нарезали круги, лавировали меж искусственных водорослей, с тоской взирая на чистое небо в окне, напоминавшее о доме. Но в их заточении была и другая, положительная сторона. Они были в безопасности. Стоила ли она свободы?

— Не бойся, — шепнула Вера, вцепившись брату в футболку, когда тот уже выходил из машины. — Тетя Инга доверяет дяде Вене, а наши мамы с ним дружат: он не может быть плохим.

— Надеюсь, вселенная слышит тебя, — угрюмо пробормотал Рома, боднув её на прощание лбом в лоб, и захлопнул дверь.

Машина также легко покинула стоянку и нырнула в поток машин. Запищал её жёлтый рюкзачок, в котором телефон, ухватившись за мобильную сеть, раскрывался от наплыва уведомлений. Вера проигнорировала сообщения о звонках бабушки и нескольких подруг, коротко ответила в чатах маме с дедушкой, прежде чем отложить гаджет. Приникнув к тонированному окну, она с наслаждением наблюдала, как мелькали перед глазами кирпичные пятиэтажки, испещренные окошками, словно многоквартирные скворечники. Тротуары кишели спешившими пешеходами на самокатах, велосипедах, бегом и пешком. Лавировали меж ними разноцветные доставщики, чудом не ломавшиеся под весом своих объемных сумок. Играли в витринах магазинов солнечные зайчики, ослепляя своей яркостью.

— Дядя Боря, а куда мы едем?

— Твой папа ждёт нас в парке.

— А мы можем ехать быстрее? — засуетилась Вера, радостно хлопнув в ладоши, и снова нетерпеливо прилипла к окну.

— Соскучилась?

— Да! Но пообещайте, что вернёте меня в деревню. Я не хочу домой.

Борис посмотрел на неё в зеркало заднего вида, отметив, как поникли плечи при одном упоминании дома. Ещё мгновение назад радости и воодушевления Веры не было предела. Будь он на месте её отца, из кожи бы вылез, но даже на пушечный выстрел не подпустил Нину Ивановну к своему ребенку. И жену бы увез подальше. Но Максим, очевидно, очень сильно любил Раду, раз согласился жить под гнетом тёщи, как Русь, платившая дань монголо-татарам. Младшая из сестер, если верить Инге, была безжалостно сломлена, чтобы выступить против собственной матери.

Он невольно вспомнил поздний разговор, случившийся прошлой ночью. Ромка уснул, Веня, как крыса или таракан, бессовестно стащил из холодильника остатки пирога в качестве моральной компенсации и удалился к себе, а Инга неожиданно нашлась на террасе. Боря подкрался к ней со спины, укрыв плечи пледом, и верной собакой устроился в ногах, положив голову на мягкие, пропахшие дурманящим цветочным гелем колени. В волосах заплутали её пальчики, перебирая волосы и приятно щекоча кожу головы. Будь он котом, замурчал бы от удовольствия, но Боря только удовлетворенно замычал и потерся щетинистой щекой о нежную кожу.

Инга молчала, казалось, наслаждаясь тишиной ночи, Борис же ждал, когда она заговорит. Он знал: ей есть чем поделиться, чтобы облегчить душу и разделить печали. И Инга не заставила его ждать.

— Я была первым ребенком. Экспериментальным, — яд в голосе мог убить двадцать слонов. — На детство жаловаться не могу, оно было хорошим. Проблемы начались в подростковом возрасте, когда я перестала следовать жизненному плану, построенному моей мамой.

— Это какому?

— Она пыталась сделать нас теми, кем не удалось стать ей, — пожала она плечами. — Я играла на фортепиано, танцевала, рисовала. Последнее у меня получалось лучше всего. Но мама решила, что адвокат — престижная профессия.

— А она не хотела, чтобы ты стала космонавтом?

— Может, хотела. Я не спрашивала о её несбывшихся мечтах, — Инга странно усмехнулась, словно не знала, радоваться или печалиться, так и застыв в неопределенности. — Лика прошла тот же путь, что и я. Только у нее в приоритете оказались танцы с гимнастикой. Мама хотела сделать из неё балерину, но Лика последовала моему примеру и упёрлась, как баран. Отучилась на хореографа и работает в свое удовольствие.

— Зато Нина Ивановна не сильно довольна?

— У нее одна отрада — Рада, — хихикнула Инга. — К третьему ребенку она уже учла предыдущие ошибки и полностью подмяла её под себя. Но Раду, вроде бы, не сильно тяготит ее влияние.

— Ты не спрашивала?

— Я стараюсь не лезть в их жизни, — вздохнула Инга. — Когда-то я забила этим голову Лике и сбежала. А без меня противостоять нападкам мамы ей было тяжело.

— Это полностью её проблема, — отрезал Борис. — Тебе никто не помогал. Лике просто нужен виноватый, потому что себя таковой она не признает. А Рада — слабохарактерная мямля, которая будет жалеть себя, но и пальцем не пошевелит, чтобы изменить хоть что-нибудь. Я бы сказал, что у нее синдром жертвы, если бы не знал, что она всерьез боится вашу мамашу. И думаю, на подсознательном уровне. Нина Ивановна приучила её бояться. Твоей вины здесь нет. Во-первых, ты им не мама, во-вторых, и так предоставила убежище, если таковое потребуется. Племянники вот поняли.

Инга склонилась над ним, заглянув в глаза. Свет уличного фонаря не дотягивался до террасы, поэтому он скорее почувствовал её взгляд, чем в самом деле рассмотрел в темноте любимую ореховую радужку, когда инстинктивно распахнул веки, почувствовав едва ощутимое дыхание у лица.

Губы её жадно, ненасытно прижались к его. Горячие ладони обхватили за щёки, большие пальцы тисками сжали скулы. Она, казалось, хотела оторвать ему голову, пытаясь сократить расстояние. Он втянул носом свежий ночной воздух, охотно ответив на поцелуй, и подумал, что может сойти с ума.

— Я люблю тебя, — прошептала Инга ему в губы и снова яростно приникла к ним.

Борис едва успел судорожно вдохнуть. Кислород не только наполнил лёгкие, но и ударил прямо в голову. Инга не то специально, не то по неосторожности прикусила ему кончик языка и безжалостно вцепилась в нижнюю губу. Боря в отместку ухватил её за верхнюю, словно оголодавший волк, заприметивший курятник, на радостях сожравший всех кур и получивший несварение. Губы Инги казались приторными, сладкими, как груша или перезрелая малина, а поцелуи горькими до слёз. Ему казалось: он ел десерт из горького шоколада с ягодной начинкой. Непередаваемое ощущение, от контраста которого его пьянило, словно от вина. Одурманенные любовью и чудесной летней ночью, чувствуя себя как никогда свободными, они долго не могли отпустить друг друга.

— Дядя Боря, зелёный, — крикнула Вера, выдернув его из плена воспоминаний, и он вдавил педаль газа.

Остаток дороги почти не разговаривали. Борис, пытаясь стряхнуть с себя будоражившие ощущения поцелуя, словно кот воду с шерсти, включил музыку. У Веры вновь загорелись глаза, и она с разрешения подключилась к магнитоле. Занятый дорогой, Боря вздрогнул, когда из колонок ударил тяжёлый рок, и несколько пораженно покосился на счастливую девочку, очевидно, наслаждавшуюся поездкой. Окончательно его добила сменившая «звуки ада» узнаваемая классическая песня и будничное пояснение Веры:

— «Маленькая ночная серенада», соль мажор. Моцарт. Мама её очень любит.

— А предыдущую композицию? — с опасением спросил Борис, чувствуя, что совершает ошибку.

— Папа.

Боря понятливо угукнул и решил больше ничего не спрашивать, впервые забеспокоившись о предстоящей встрече. С мужем Рады он знаком не был, но сделал некоторые выводы лишь по тому, что тот не просто согласился жить с Ниной Ивановной под одной крышей, а терпел её столько лет. Ему представлялся типичный ботаник: щуплый тихоня с окулярами побольше, чем у Вени, заикающийся и с неизменными потными ладонями. Ивовая веточка, послушно гнувшаяся в любую сторону, кусочек пластилина, принимавший любые формы. От Инги Боря знал, что Максим работал архитектором, и мысленный образ спешно зажимал подмышкой чертежную доску, а другой рукой придерживал на голове каску. Но музыкальные предпочтения оказали настолько сильное влияние на восприятие Бориса, что воображаемый Максим резко мутировал до накачанного байкера с татуированными руками, в джинсовой куртке и рваных джинсах, только поверх банданы на голове осталась висеть уродливая оранжевая каска да зажатая подмышкой чертежная доска.

«И о чём со мной хочет поговорить этот гуманоид?» — недовольно думал Борис, пока парковался у парка, пока вел за руку по пешеходному переходу подскакивавшую от радости Веру, пока выискивал хмурым взглядом верзилу в каске, готовый защищать от него его же дочь.

— Папа! — счастливо завопила Вера и бросилась в толпу.

Испуганно отшатнулась и перекрестилась старушка, случайно напоровшаяся взглядом на Бориса, подавшегося всем телом следом с таким звериным выражением, что неравнодушным прохожим впору было звонить в полицию с сообщениями о бандите и похитителе детей в центре города. Его рожа была достойна листовок с объявлением в розыск.

— Мышонок! Я так соскучился!

Максим подхватил дочь на руки и прижал к груди. Скупой поцелуй затерялся на макушке, пока Вера душила его в объятиях, ластясь, точно котёнок к кошке. Борис, наконец, сумел его рассмотреть, и уже другая прохожая обеспокоилась его здоровьем: так сильно перекосило у него лицо от растерянности. Интеллигент. Характеристика, прилежная в первое мгновение на ум, засела там, отказываясь уходить.

— Максим, — представился он с располагающей полуулыбкой на расслабленном лице, которое, Борис был уверен, жутко заострялось в моменты злости.

— Борис.

Он пожал протянутую руку, отметив и крепкость хватки, и то, что второй рукой он продолжал держать Веру, довольно обнимавшую отца за шею, чем-то напоминая клеща.

— Благодарю, что присмотрели за моей дочерью. Надеюсь, вам это было не накладно? Инга и Рада доверяют вам, а я доверяю им.

Боря спокойно встретил изучающий, пристальный взгляд, сканировавший каждое его движение, и с удовольствием отметил, что ни о какой ивовой веточке не могло идти и речи. Настоящий ивовый ствол: крепкий и несгибаемый. Он откровенно проверял Бориса, очевидно, обеспокоенный, что незнакомый ему друг жены один привез его дочь. Боря его понимал и почувствовал, что проникся уважением к свояку Инги.

— Мы с детства знакомы. И Инга моя девушка, — просто заметил он в ответ, заметив, как расслабились плечи собеседника. — Не переживай, мы с Верой быстро добрались от стоматологии. Она вроде не успела заскучать.

— Дядя Боря разрешил включить музыку, — похвасталась Вера и тут же спохватилась: — Папа! У меня же для тебя подарок.

Она резко подалась вниз, заставив отца спешно опустить её, и забрала у Бориса свой рюкзачок, который он продолжал держать в руке. Оттуда были вытащены наушники, телефон, салфетки, платочки, расческа, недоеденное печенье, ручной вентилятор, упаковка семян и ещё куча всяких мелочей, оказавшихся в руках обоих мужчин, растерянно переглядывавшихся, но послушно ожидавших. Вскоре Вера отыскала открытки и радостно всучила отцу, чуть не выронившему всё добро на землю.

— Это твоя, с жирафиком в шляпке, — инструктировала она, — маме с ламой в платочке. Дедушке с крокодилом Геной, тетя Инга сказала, что он такой же умный. А бабушке с цветочками.

— Ей больше аллигатор подойдет, — пробурчал Борис.

— С пилой в лапках, — охотно поддержал Максим, чмокнув дочь в макушку. — Спасибо, мышонок. Я им передам. Хочешь на аттракционы? Борис, не составите нам компанию: у меня к вам разговор.

Он соврал, что обещал Инге привести Веру обратно, когда наткнулся на её жалостный взгляд, и последовал за ними в парк. Вера, ухватив отца за руку, тащила к аттракционам, восторженно делясь впечатлениями о рыбалке, играх с Ромой, рисовании с тётей, прерываясь на восторженные восклики при виде белок, скакавших по веткам. Максим активно поддерживал беседу, казалось, радуясь не столько рассказу дочери, сколько тому, что она была довольна. Он смотрел на них и чувствовал лёгкую зависть. Боря тоже хотел веселиться со своим ребенком: водить его на прогулки, кормить мороженым, катать на машине, водить по секциям. И у него могло быть всё это, если бы Борис не промедлил и не струсил в своё время.

— Хочу на карусель! Папа, а ты приведешь нас вместе с Ромой? Думаешь, он сейчас очень боится?

— Не волнуйся, он же с Ингой. Я смотрю, общение с ней пошло тебе на пользу.

Борис тряхнул головой, отбрасывая самобичевание. У них с Ингой всё ещё обязательно будет, особенно если поторопить события и заехать в ювелирный.

— Извини мне мою бестактность, но как ты терпишь Нину Ивановну? — не удержался он, когда они устроились на лавке рядом с аттракционом, где Вера каталась на лошадке.

— Держусь за мысль, что она не бессмертна.

— На твоём месте я бы так не надеялся. Эта ведьма нас всех переживет.

Максим поморщился, словно съел лимон.

— Ты не представляешь, как Нина Ивановна меня бесит. Я всегда отличался спокойствием и терпением. А её как вижу, так сразу руки чешутся. Не знаю, рассказала тебе Инга, но она однажды Ромку ремнем избила. У него на спине живого места не было. Лика на неё орала, этим ремнем размахивала, а Нина Ивановна руки сложила и ухмылялась. Так я чуть грех на душу не взял, так хотелось стереть эту ухмылку.

— Поверь, представляю, — помрачнел Борис. — Поэтому и пытался понять, почему ты до сих пор с ней живёшь.

— Потому что негде больше, — вспылил Максим, в сердцах стукнув кулаком по лавке. — Мои родители двушку делят с прабабушкой и бабушкой, куда мы туда с ребенком? Да и Нина Ивановна...

Он не договорил, гневно сжав губы, но это и не требовалось. Борису хорошо было известно, что за человек старшая Лебедь. Тиран и деспот, искренне верящий в собственную правоту. Маленький Боря сравнивал ее с собственной мамой, женщиной кроткой, ласковой и улыбчивой, и думал, что Нина Ивановна не любила своих дочерей, но позже познал ужасную истину: любила, поэтому ломала. От большой любви Нина Ивановна пыталась вылепить дочерей такими, чтобы они смогли добиться всего того, чего не смогла она сама. Недовольная собственной судьбой, Нина Ивановна старалась уберечь дорогих сердцу девочек от ошибок и принимала их отказы за личное оскорбление. Она вкладывала в них всю себя, все свои силы на развитие талантов, грезила успешными и известными детьми, которые всю оставшуюся жизнь будут благодарно целовать ей руки, а знакомые петь дифирамбы. Но старшая дочь, испорченная её свекровью, вышла из-под контроля и воткнула в сердце первый нож. Нина Ивановна выстояла, но недооценила Ингу, не приползшую через время слёзно просить прощения, как она того ожидала. Нина Ивановна бы обязательно простила ошибившегося птенчика, наказала, чтобы больше не совершал глупостей, и разрешила вернуться в гнездо, чтобы научить летать правильно. Следом неожиданно упорхнула Лика, напугав её до полусмерти. Мечты, которыми она жила все эти годы, рушились на глазах. Предательницы! Последняя надежда осталась на Раду, которую она не собиралась отпускать. Паучиха, растерявшая паучат, и потому приковавшая последнего к паутине. Впилась ядовитыми жвалами в пушистое тельце, отравляя жертву из благих намерений.

Рада считает, что обязана ей. Чувствует себя виноватой и не хочет разочаровывать мать ещё больше. Брови Бориса удивлённо взметнулись вверх, грозя застыть в воздухе, как в мультике.

— А она-то чем согрешила?

— Не стала первой скрипкой, вылетела из оркестра и вынуждена работать учителем и репетитором, потому что больше с музыкальным образованием ей идти некуда. А то, что она Раду перед концертом линейкой отходила, до дрожи в руках, Нина Ивановна признавать отказывается!

Максим пружинисто вскочил на ноги, беспокойно пройдясь вдоль лавки, и силой заставил себя успокоиться. Он сел, прикрыв глаза, и глубоко дышал. Борис его не торопил, переваривая информацию. Рука до побеления сжала кованую ручку. Ему казалось, что никто в мире не может ненавидеть Нину Ивановну сильнее него самого, но ошибся. Борис опустил тяжёлую руку Максиму на плечо, не зная, как ещё выразить сожаление и поддержать.

— Терпеть осталось недолго, — злорадно пробормотал тот и решительно начал, подняв на него глаза. — Борис, моя просьба может показаться странной.

— Удиви меня, — хохотнул Борис, поняв, что знакомый справился с эмоциями.

— Рада однажды рассказывала, как у них в музыкальной школе настраивали рояли. Она оказалась крайне довольна проделанной работой и обмолвилась, что занимался этим ваш знакомый.

Борис задумался, нахмурившись. Шестерёнки у него вращались медленно и неохотно, сопоставляя факты и вытаскивая из глубин памяти необходимые факты.

— А! Сливкин, что ли, — едва не закричал он от радостного осознания, хлопнув себя по лбу. — Одногруппник мой.

Лицо Максима вытянулось, сделав его похожим на таксу: не хватало только длинных висячих ушей.

— Я думал, вы педиатр.

— Да. Просто парня жизнь нехило помотала. До девятого класса занимался паркуром, после травмы ударился в медицину, а после первого курса понял, что не его это, и ушел в настройщики. Так чего ты хотел?

— Вы не могли бы дать его контакты?

— Да не вопрос, — Борис полез за телефоном. — А чего у Рады не попросишь?

— Хочу сделать ей сюрприз, — протянул Максим и неожиданно расплылся в глупой улыбке, вызвав у собеседника невольную усмешку. — А знакомых мебельщиков у вас случайно нет?

Борис, на удивление, вновь серьезно задумался и спустя время медленно, сам поражаясь, выдал:

— А знаешь, случайно есть.