Языковой барьер (гет)

Остаток ночи после разговора с братом превратился для Германа в сплошной, непрекращающийся ад. Вернувшись в квартиру, он так и не смог заставить себя лечь. Запершись в кабинете, Замескин до рассвета мерил комнату тяжелыми шагами, напрочь игнорируя нестерпимо-ноющую боль в позвоночнике. Жесткий корсет казался раскаленным обручем, но внутренний пожар был сильнее.

На столе перед ним лежала открытка. Ее открытка.

«Оля, Олечка, Валькирия ты моя непутевая…»

Пальцы Германа крепко сжимали уголок картонного прямоугольника, ставшего «черной меткой» для его Ведьмы. Ведьма и Валькирия. Какая же, черт возьми, связь между этим всем? Сроки? Да, Ольга погибла под Выборгом в июне 2022, а детдом № 4 был расформирован в августе того же 2022 года. Разум Германа, натренированный суворовской юностью и отцовской дисциплиной, лихорадочно выстраивал эти короткие два месяца в одну звеньевую цепь. Паззл, который он по крупицам собирал всю неделю, наконец-то замкнулся, явив свою уродливую, страшную суть.

Всё началось с того архивного дела о поножовщине в детдоме №4, с фотографии той самой покалеченной девочки, которую перепутали со спины с Селезневой. Именно тогда разглядывая искалеченное тело Сони Макаровой, Герман с леденящим кровь шоком узнал кулон. Серебряный кулон Ольги, который та никогда не снимала и который бесследно исчез в Выборге четыре года назад . Тогда он понял, что нападение на его домработницу и гибель его Валькирии — дело рук одних и тех же тварей. Жестокая банда, верхушку которой, по материалам, дела составлял некий Михаил Андреевич Волгин, более известный как Локи, который, судя по фамилии, был связан кровным родством с фигурантом обоих уголовных дел в том детском доме, Игорем Волгиным.

Но теперь, после ночных слов перепуганного Коли, до Германа дошла самая жуткая правда. Бандиты активизировались не просто так: Герман сам невольно вспугнул их, объезжая глухие интернаты в поисках правды. Да, и Коля, начавший по его просьбе выяснять детали того дела и трясти своих информаторов на «дне», тоже дал свой импульс. Кукловоды поняли, что Замескин копает под них. И самое главное — они узнали, что выжившая в том налете Ира находится у него. Девчонка была ключевым, смертельно опасным для них свидетелем. Свяжи Герман ниточки, найди он Кислого или выживших шестерок — и Ира мигом опознает кого-то из них.

Открытка, подписанная Ольгой, стала не только ударом под дых для Германа, но и предупреждением. Демонстрацией силы. Бандиты безмолвно кричали ему: «Отступи, Замескин. Мы знаем, где ты живешь. Четыре года назад мы уничтожили твою Валькирию, и если ты не перестанешь копать под детдомовских, прошлое вернется и заберет вторую девчонку так же, как забрало первую». Они вели за ними слежку, караулили дом. Они хотели запугать его, заставить затаиться. Вспомнилась бледная до синевы Ира, которая что-то невнятно лепетала про солнце — она, видимо тоже что-то увидела, что вызвало у нее паническую атаку. Герман бросил открытку на стол и сжав кулаки, со всей силы ударил ими по столешнице.

Враг думал, что сломит его, подбросив эту открытку. И ему бы это удалось еще пару месяцев назад, но не сейчас. Сам того не зная, Локи — а Герман был готов заложить последний выпуск Оксфордского словаря, доказывая, что противостоит ему именно Михаил Волгин, — отдал в руки Германа сильнейшее оружие: возможность защитить любимого человека Вместо страха в нем разгоралась холодная, смертоносная ярость. Ему как раз было что терять — теперь, после сегодняшней ночи, невероятно, пугающе сильно было что терять. И сейчас он был готов мобилизовать абсолютно все свои силы, перевернуть этот чертов мир, но защитить это самое настоящее, живое, что только-только начало прорастать сквозь выжженную душу. Спортивная травма в семнадцать лет закрыла ему путь на военную службу, но мыслить стратегически его не отучили. Он не позволит им убить дважды. Но оставаться в Питере, под прицелом, было бы тактической ошибкой. Нужно было экстренно увозить Иру туда, где у него будет абсолютное преимущество — в Псковскую область, под защиту отца-полковника и его овчарок

Герман взял открытку со стола. Сжечь её он не смог — этот почерк, пусть и использованный мразями, до сих пор оставался для него священным. Носить в кармане — значит, каждую секунду помнить о наведенном на них прицеле. Тяжело вздохнув, он подошел к стеллажу, наугад вытащил один из старых лингвистических справочников и вложил карточку между пожелтевших страниц, закрыв книгу с глухим стуком. Он был уверен: Ира, далекая от филологии, никогда не притронется к этим занудным фолиантам.

Когда первые робкие лучи утреннего солнца пробились сквозь плотные питерские тучи, окрашивая кабинет в холодные серые тона. Герман уже принял решение. Он жестко затянул ремни корсета, натянул куртку и вышел из квартиры, направившись в бассейн — ему нужно было смыть ночную гарь и заставить мышцы слушаться перед долгой, опасной дорогой. Ире он оставил короткую записку: сидеть дома и прибраться

* * *

Об отсутствии Германа Ира узнала из оставленной им записки на кухонном столе.

«Уехал в бассейн. Сиди дома. Никуда не выходи. Займи себя чем-нибудь. Г.»

Ира несколько раз перечитала эти размашистые, жесткие строчки. Панический страх после встречи с черным внедорожником у дома и тяжелой ночи всё еще эхом отзывался в груди, но сидеть без дела в четырех стенах было выше её сил — мысли в тишине сразу уносили её обратно в заброшенную котельную к Кислому. Обычно в моменты сильной тревоги её спасала и успокаивала выпечка, но сегодня возиться с тестом не было никакого смысла — на кухонном столе сиротливо громоздилась целая гора вчерашних булочек с корицей, к которым Герман так и не прикоснулся перед тем, как запереться в кабинете.

Приказ хозяина «занять себя чем-нибудь» пришелся как нельзя кстати. Решив, что генеральная уборка в святая святых Замескина — его рабочем кабинете — станет отличным предлогом отвлечься, она набрала в ведро теплой воды.

Чуть позже, стараясь двигаться как можно тише, Ира зашла в кабинет с ведерком и тряпкой. Она честно пыталась сосредоточиться на бытовых делах, но странная бледность и внезапная суровость Германа за вчерашним чаем не выходили у неё из головы.

Принявшись за уборку, Ира решила начать с массивного деревянного стеллажа, плотно заставленного научной литературой. Протирая верхнюю полку, она случайно задела стопку старых лингвистических справочников, которые хозяин, почему-то клал горизонтально. Один из тяжелых фолиантов с глухим стуком повалился на паркет, и из его пожелтевших страниц на пол соскользнула прямоугольная глянцевая карточка.

Девушка присела, чтобы поднять её, и замерла. На лицевой стороне была изображена старая площадь перед университетской библиотекой. Ира перевернула открытку. Строчки, написанные летящим, живым женским почерком, заставили её сердце пропустить удар:

«Любимому Буке от В.»

Ира почувствовала, как по спине пробежал ледяной холодок. Этот почерк. Этот задорный, прыгающий наклон букв и крошечный рисунок кошачьего силуэта на полях... Она видела его совсем недавно, когда тайком рассматривала черновики старых контрольных работ на антресоли и блокнот из коробки. Это был почерк Ольги, погибшей невесты Германа, его Валькирии.

Ира перечитала надпись трижды. Картон выглядел свежим, на нем не было ни пылинки, ни замятых углов, какие обычно остаются на вещах, пролежавших в архиве несколько лет. Ире стало по-настоящему страшно. Открытка появилась здесь недавно. Её подбросили буквально вчера, как раз перед тем, как Герман переступил порог кухни с помертвевшим лицом подбросили совсем недавно. Возможно, вчера, как раз перед тем, как Герман зашел на кухню сам не свой.

«Что-то случилось, — паническая мысль обожгла сознание, заставив Иру крепче сжать карточку в ладони. — Кто-то играет с ним. Или... или она жива? Нет, Коля говорил, что она погибла. Тогда кто это принес?»

В прихожей сухо щелкнул замок — Герман Сергеевич вернулся. Ира судорожно сунула открытку обратно в книгу, но спрятать дрожащие руки и испуганный взгляд уже не успела.

Герман вошел в кабинет, не снимая легкой куртки. Монолитная «козья морда» въелась в его лицо, кажется, намертво, а под глазами залегли глубокие тени. Он мазнул быстрым, сканирующим взглядом по Селезневой, подметил её излишнюю суетливость у книжного шкафа, но комментировать не стал. После ночного разговора с Николаем у него был готов четкий, план действий. Оставаться в Питере было смертельно опасно — невидимый враг знал каждый их шаг.

— Селезнева, отложи тряпку, — его голос прозвучал как приказ на плацу. — У тебя есть полчаса. Собирай вещи. Самое необходимое. Личные документы, лекарства для Аси.

Ира медленно повернулась к нему, с трудом удерживая дыхание:

— Вещи?.. Герман Сергеевич, куда мы едем? Какая-то летняя практика? Вы же говорили, что мне нужно сидеть дома...

— План изменился, — сухо перебил он, поправляя воротник рубашки, под которой жестко натянулся корсет. — Никакой практики. Мы уезжаем из города. К моим родителям, в Псковскую область. У отца там загородный дом. Настоящая крепость с глухим забором и тремя кавказскими овчарками по периметру.

Ира сделала шаг назад, внимательно вглядываясь в его каменное лицо. Внутри неё всё кричало о том, что суровый преподаватель чего-то недоговаривает. Находка в книге обрела пугающий смысл.

— К вашим родителям?.. Но зачем? Герман Сергеевич, посмотрите на меня. Что происходит? Это из-за той открытки, да? Из-за Ольги?

Замескин на секунду замер. Его зеленые глаза сузились, превратившись в две ледяные щели, а желваки на бледном лице заходили с бешеной силой. Он понял, что девчонка засунула свой нос куда не следовало, но признавать это не собирался.

— Селезнева, твой уровень любопытства начинает серьезно вредить твоему тайм-менеджменту, — чеканя слова, произнес он, делая шаг к ней и буквально нависая своей огромной фигурой. — Я не намерен обсуждать свои личные документы. Я работодатель, и я решаю, где моя домработница будет выполнять свои обязанности на этой неделе. Под боком у моего отца-полковника ты будешь... — он на секунду запнулся, и его голос стал глуше, — ...в абсолютной безопасности . Там тебя не достанут никакие призраки. Ни твои, ни мои. А теперь марш собирать сумку. И коробку для своей пернатой бестии не забудь.

Ира молча кивнула. Спорить с «Инквизитором», когда он включал режим командира, было бесполезно. Но теперь она знала наверняка: они бегут из Питера не от хорошей жизни. Прошлое, которое они оба так тщательно хоронили, настигло их прямо на пороге этой пятикомнатной квартиры.

* * *

Сборы вышли нервными, дергаными и пугающе быстрыми . Ира лихорадочно кидала в дорожную сумку смену одежды, тетрадь с тридцатью словами и лекарства для птицы, пока Герман Сергеевич тяжелыми шагами мерил коридор, то и дело поглядывая на наручные часы. На балконе испуганно клекотала Ася: чайка, словно почуяв общую панику, наотрез отказывалась добровольно заходить в свою пластиковую переноску. Ире пришлось укутать птицу в старое полотенце и аккуратно, стараясь не повредить забинтованное крыло, протиснуть внутрь, защелкнув уцелевший замок.

Когда они наконец вышли в подъезд, Герман бесцеремонно забрал у девушки тяжелую клетку . На его бледном лице снова проступила гримаса боли — резкое движение отозвалось горячим спазмом в пояснице, но он лишь крепче сжал зубы, натужно выпрямляя спину под жестким каркасом корсета.

— Шаг шире, Селезнева. Автобусные манеры оставишь для города, — сухо бросил он, припадая на левую ногу.

Они вышли из парадной в сырой питерский двор . Блеклое солнце едва пробивалось сквозь пелену облаков, но Ире казалось, что воздух вокруг них стал ледяным. Находка в кабинете жгла ей мысли: образ глянцевой открытки с летящим почерком погибшей Ольги стоял перед глазами, как немой приговор. Она шла за своим грозным «Инквизитором» и понимала, что этот суровый человек сейчас закрывает её собой от чего-то по-настоящему жуткого.

Герман открыл багажник черной машины, бережно, чтобы не растрясти птицу, устроил переноску и закинул сумки. Но стоило ему обойти автомобиль, чтобы открыть переднюю дверцу для Иры, как его сканирующий взгляд зеленых глаз намертво прикипел к выезду из двора.

Там, прямо у кирпичной арки, сиротливо приткнулась серая отечественная легковушка с наглухо тонированными стеклами. Двигатель работал на холостых оборотах, а из приоткрытого пассажирского окна лениво тянулся сизый сигаретный дым.

Желваки на лице Замескина заходили с бешеной силой. Он мгновенно узнал эту машину — точно такую же описывал испуганный Николай во время их ночного разговора, когда говорил о «серьезных людях» и предупреждении. Они не просто подбросили открытку. Они караулили дом.

— В машину. Быстро, — ледяным шепотом приказал Герман, бесцеремонно пихнув Иру на пассажирское сиденье.

Он сам прыгнул за руль, с силой повернул ключ в замке зажигания и рванул с места так, что шины яростно взвизгнули по асфальту . В зеркале заднего вида Герман отчетливо увидел, как серая легковушка плавно тронулась следом, пристраиваясь через две машины позади них. Хвост вел их до самой кольцевой автодороги, и только когда Замескин, наплевав на правила и превозмогая адскую боль в позвоночнике, резко перестроился через три полосы перед мчащейся фурой, преследователи отстали, растворившись в плотном городском потоке.

* * *

Дорога до Псковской области заняла почти четыре часа звенящего, изматывающего молчания . Герман неотрывно смотрел на трассу и боялся сказать даже лишнее слово, потому что краем глаза видел, как вся эта ситуация пугает Иру до дрожи. Он слишком хорошо помнил её ночную панику и не хотел делать только хуже.

Ася, утомленная дорогой, мирно спала в своей клетке на заднем сиденье. Ира сидела насупившись, крепко прижимая к себе рюкзак, и то и дело молча перебирала бусины на своем браслете . В её голове по кругу прокручивались недавние слова Германа: «Там тебя не достанут никакие призраки. Ни твои, ни мои». Панические мысли сменяли друг друга, не давая вздохнуть: «Он что-то знает? Он догадался про тот черный Дастер? Про Игоря? Я так не хочу быть для него обузой... Если он решит, что со мной слишком много проблем, он просто разорвет контракт. Зачем ему вообще всё это?».

Мужчина вел машину молча, намертво вцепившись в руль побелевшими пальцами, а его «козья морда» казалась высеченной из гранита. Лишь редкие, тяжелые вздохи выдавали, каких усилий ему стоит удерживать спину прямо.

Загородный дом семьи Загоскиных встретил их глухой, массивной тишиной соснового бора. Это была не просто дача, а настоящая небольшая крепость: двухэтажный сруб на мощном каменном фундаменте, окруженный двухметровым забором из неоцилиндрованного бревна с коваными шпилями по верху. Едва колеса машины коснулись гравийной дорожки у ворот, как за забором раздался оглушительный, утробный хриплый лай — три огромные, лохматые кавказские овчарки бросились к калитке, проверяя чужаков.

На крыльцо дома неспешно вышел хозяин. Полковник в отставке Загоскин-старший выглядел именно так, как Ира его себе и представляла: высокий, подтянутый, несмотря на преклонные годы, с абсолютно седой, аккуратно подстриженной по-военному головой и точно такими же, как у сына, пронзительными зелеными глазами. На нем были камуфляжные брюки и простая футболка, но осанка выдавала кадрового офицера, привыкшего командовать.

Герман тяжело выбрался из-за руля, с трудом сдерживая стон, и подошел к отцу. Старик не стал раскрывать объятия. Он молча, сканирующим взглядом военного хирурга окинул бледное лицо сына, подметил неестественную прямоту его рубашки, а затем перевел тяжелый взор на пассажирскую дверцу, откуда робко выбиралась Ира с пластиковой переноской в руках.

— Докладывай, — глухо, но веско произнес полковник, складывая руки на груди. Этот голос явно умел перекрикивать взрывы артиллерии.

— Селезнева Ирина Михайловна. Моя... домработница, — Герман умышленно сделал паузу, возвращая лицу ледяную маску. — Привез её на неделю. В городе удушающее пекло, у неё практика сорвалась. Пусть побудет здесь, займется уборкой гостевого флигеля.

Старик Загоскин подошел ближе, оглядел Иру с ног до головы, задержал взгляд на поломанной клетке с притихшей внутри чайкой и вдруг едва заметно хмыкнул в седые усы.

— Домработница, значит, — повторил полковник, и в его зеленых глазах на миг промелькнула опасная, мудрая проницательность . — И птицу раненую с собой притащили. Герман, ты своего отца за дурака-первокурсника держишь? Мне с КПП на въезде полчаса назад отзвонились: за твоей машиной от самой трассы тащилась подозрительная серая «Лада». Да и сам подумай — ты, заумный мой «профессор», срываешься посреди недели и рысью мчишь в отчий дом, тащишь девчонку, переноску, а сам разогнуться не можешь, опять спину заклинило. Явно ведь хвост из Питера на плечах привез

Ира испуганно вжала голову в плечи, сильнее прижимая к себе переноску с Асей

— Ладно, отставить разговоры на плацу, — скомандовал старик, резко разворачиваясь к дому. — Марш в дом, оба. Девчонку на кухню — мать там как раз пироги затеяла, пусть помогает. А ты, «профессор», бери свои документы и шагом марш ко мне в кабинет. Будем карту поднимать и думать, что ты там такое диковинное в Питере растревожил.

Прошлое, от которого они бежали из душного города, не отстало. Оно просто перешло в режим глухой обороны на территории старого полковника.

* * *

Герман приоткрыл тяжелую дверь и первым пропустил Иру вперед, вглубь теплого дома. Из глубины коридора, со стороны просторной кухни, умопомрачительно пахло уютным домашним теплом — печеными яблоками, топленым молоком и свежей сдобой.

— Мама, принимай пополнение, — глухо, в своей привычной сухой манере позвал Герман, останавливаясь у порога кухни и бережно опуская на пол сумки.

Хозяйка дома, Анна Владимировна, как раз вынимала из духовки противень. Это была невысокая, уютная женщина с мягкими чертами лица, но с теми же цепкими, проницательными глазами, что и у всей семьи Замескиных. Услышав знакомый баритон, она едва не выронила прихватку, обернулась и всплеснула руками:

— Батюшки, Герман! Да неужели явился? Посреди недели, без звонка... — она осеклась, заметив переминающуюся с ноги на ногу Иру, которая мертвой хваткой прижимала к себе пластиковую переноску с Асей.

Внимательный взгляд матери мгновенно переместился с бледного, осунувшегося лица старшего сына на испуганную девчонку в прихожей. Анна Владимировна всё поняла без лишних слов — за тридцать лет брака с полковником она научилась читать экстренные ситуации с первого взгляда. Но вместо расспросов её лицо озарила теплая, успокаивающая улыбка.

— Так, отставить разговоры у порога, — певуче, но с понятной Ире твердостью произнесла женщина, поспешно вытирая руки о передник. — Ну-ка, милая, как тебя звать? Ира? Ставь свою клетку вот сюда, в угол, у нас тут тепло, сквозняков нет. А ты, Герман, марш к отцу, он тебя уже заждался.

Герман коротко кивнул Ире, безмолвно приказывая оставаться на месте, и тяжелой, деревянной из-за корсета походкой ушел в сторону отцовского кабинета.

— Ну вот и ладно, Ирочка, — Анна Владимировна мягко подтолкнула девушку к большому деревянному столу. — Фартук накидывай. Раз приехала — руки делом займем, а то пальцы у тебя совсем ледяные. Поможешь мне яблоки для второго пирога нарезать? Ира послушно кивнула, натягивая предложенный фартук .

Ира послушно кивнула, натягивая предложенный фартук. Домашняя, мирная атмосфера должна была успокоить, но пальцы Иры никак не хотели слушаться. Она пыталась нарезать яблоки для пирога, но нож то и дело соскальзывал по глянцевой кожуре. Образ свежей открытки с летящим почерком погибшей Ольги стоял перед глазами, мешая сосредоточиться.

Вдруг за окном, со стороны соснового бора, глухо и раскатисто залаяли кавказские овчарки. Металлический засов на калитке жалобно звякнул от порыва ветра.

Ира вздрогнула так резко, что нож с сухим стуком вывалился из её рук, пролетев в паре сантиметров от пальцев. Девушка мгновенно отшатнулась к стене, вжав голову в плечи и парализованно уставившись на закрытую дверь, словно прямо сейчас туда ворвутся подонки из её детдомовского прошлого. Сердце колотилось где-то в горле, а дыхание перехватило от подступившей панической атаки.

Анна Владимировна мягко, но твердо перехватила её дрожащие руки. Она не стала задавать лишних вопросов и устраивать допросы. Прожив тридцать лет с кадровым военным и вырастив двух непростых сыновей, она слишком хорошо знала, как выглядит настоящий, глубокий человеческий страх.

— Тсс, тише, девочка. Это просто ветер, — тихо, успокаивающе произнесла женщина, поглаживая ледяные ладони Иры. — Собаки у нас строгие, чужого не пропустят. Ты здесь в безопасности, слышишь? В полной безопасности. Герман бы тебя сюда ни за что не привез, если бы не был уверен. Успокаивайся.

Ира судорожно выдохнула, чувствуя, как парализующий ужас медленно отступает под теплом чужих рук. Но осознание того, что её страх стал очевиден даже незнакомому человеку, жгло изнутри.

* * *

В это же время на втором этаже, в просторном кабинете полковника, заставленном тяжелыми шкафами с военно-исторической литературой, царило глухое напряжение. Старик Загоскин сидел за столом, раскуривая старую трубку, а Герман Сергеевич стоял у окна, намертво вцепившись пальцами в подоконник, чтобы скрыть, как сильно ноет изувеченный позвоночник под жестким корсетом.

— Докладывай по существу, Герман. Без этих своих кружев, — полковник выпустил густую струю дыма. — От кого девчонку прячешь и почему у меня под окнами пасутся чужие машины?

Герман молча развернулся, подошел к столу и выложил перед отцом два документа. Первым была копия старого рапорта о поножовщине в детдоме №4, в которой пострадала другая девочка вместо Иры. Вторым — глянцевая открытка со свежими чернилами.

Старик взял открытку. Стоило ему увидеть летящие строчки «Любимому Буке от В.» и знакомый кошачий силуэт, как трубка едва не выпала из его рта. Зеленые глаза полковника сузились.

— Почерк Ольги... — глухо произнес отец. — Но она же погибла на Карельском перешейке четыре года назад. Ты сам возил документы в архив. Кто это прислал?

— Подбросили под дверь вчера, прямо перед нашим выездом, — ледяным тоном ответил Герман, и его «козья морда» стала монолитной. — Я начал копать историю расформирования детдома Иры. Официальная версия — аварийное здание. Реальная — массовая поножовщина, которую устроили дружки её бывшего парня. Они пытались изнасиловать Иру, она сбежала, а подонки в темноте порезали другую девчонку. Дело замяли. Рядовых шестерок посадили, но верхушке банды — некоему Кислому и главарю по кличке Локи — удалось выйти сухими из воды. Но самое страшное, отец...

Герман сделал паузу, чувствуя, как под рубашкой жестко натягиваются ремни корсета, и посмотрел прямо в пронзительные зеленые глаза полковника.

— Ира — ключевой свидетель. Она судя по всему вживую видела лицо этого Локи. Четыре года банда считала, что девчонка сгинула. Но стоило мне поднять архивы, а Коле задать пару вопросов на «дне», как они запаниковали. Вчера этот самый Дастер, который числится за Волгиным караулил мою квартиру, а под дверь косяка просунули открытку с почерком Ольги. Они пригрозили, что Локи заберет вторую девчонку так же, как четыре года назад забрал первую под Выборгом.

Полковник нахмурился, барабаня пальцами по столу:

— И при чем здесь Ольга?

— Те подонки напрямую связаны с людьми, которые занималась грабежами в окрестностях Выборга, — Герман сделал глубокий вдох — боль в пояснице с каждой секундой становилась сильнее. — Ольга со своей "Вальхаллой" случайно забрела в пещеры и видимо что-то увидела. Её гибель не была несчастным случаем, отец. Это была зачистка свидетеля. Так же, как и пытались зачистить Иру. А теперь они поняли, что я связал эти две истории. Эта открытка — предупреждение. Если я не перестану искать зачинщиков поножовщины, они заберут Иру так же, как забрали Ольгу.

Старик Загоскин медленно поднялся со своего кресла, выпрямляясь во весь свой внушительный рост. Он подошел к оружейному шкафу, щелкнул замком и повернулся к сыну. В его глазах больше не было родительской мягкости — осталась только жесткая решимость кадрового офицера.

— Значит так, «профессор», — веско произнес полковник. — Девчонку из дома не выпускать. Мать за ней присмотрит на кухне, там безопаснее всего. Периметр я укреплю, ребят из комендатуры предупрежу. А мы с тобой открываем свой собственный штаб. Раз эти твари решили, что могут угрожать моей семье и прикрываться именем Ольги, мы вытащим их концы на свет. Война так война, Герман. Садись за карту, будем прописывать маршруты их областных интернатов заново.