Маска для мертвеца, или Как я влюбился в чуму. (гет)

Элара смотрит прямо на меня, не отводя взгляда. В её черных глазах — упрямый вызов и готовность стоять здесь до ночи. Но затем она прикрывает веки, словно сдаваясь под тяжестью моего молчания. Видимо, пытается прислушаться к своему дару.

Её лицо чуть хмурится. Брови сходятся на переносице в знакомом жесте концентрации. Она открывает глаза, фокусируя взгляд на моей маске. Я делаю шаг назад максимально плавно, перенося вес на носки. Нельзя, чтобы она почувствовала ту рваную боль, что всё еще пульсирует под моими ребрами от резкого движения. Мое тело должно быть для неё безупречным щитом, а не развалиной.

Девушка растерянно переводит взгляд с моего лица на дубовую дверь. И обратно. Секунда тишины растягивается невыносимо долго. А затем её зрачки расширяются во всю радужку, заполняясь первобытным ужасом.

— Откройте дверь! — почти выкрикивает она. Голос срывается на высокой ноте паники. — Я знаю, вы можете!

Я удивленно смотрю на неё. Под деревом маски этого, конечно, не видно, но внутри я застываю. Что ей только в голову взбрело так кричать? Чего она испугалась?

Девушка, видимо, принимая мою секундную заминку за окончательный отказ или издевательство, чуть покачнулась. Потеряла равновесие от усталости. Я инстинктивно сделал шаг вперед, протягивая руку, чтобы поддержать её за локоть. Предсказуемая ошибка.

Элара с силой отпихивает мою ладонь. Неприятный, сухой звук удара кожи о кожу. Она шарахается от меня, как от прокаженного.

— Открой дверь! — теперь это уже шипение, шепот сорванного голоса. По бледным щекам начинают катиться слезы бессилия. — Пожалуйста...

— Почему я должен это делать? — спрашиваю я ровно, всё ещё не понимая причин этой истерики. Мой голос звучит глухо из-под дерева, отрезая любые эмоции.

Она уже не смотрит на меня. Её взгляд полностью поглощен дверью. Глаза полуприкрыты, губы беззвучно шевелятся — Элара судорожно сканирует пространство своим даром целителя, пытаясь пробиться сквозь толщу камня.

В ответ мне прилетает лишь обрывок фразы. Или она говорит это себе самой, бормочет под нос:

— Я же была уверена... что сделала всё... он не мог просто... не так...

И тут до меня доходит. Осознание обрушивается ледяным душем, выбивая остатки терпения.

Дура. Как есть глупая, самоотверженная и безнадежно влюбленная в фантом девчонка.

Она ведь лекарь. Для неё отсутствие признаков жизни при закрытой двери означает только одно. Она так искренне верит, что Шут — этот никчемный паяц — не мог просто пойти гулять по девкам, напиться вдрызг или валяться привычно пьяным где-то у кухни, что первой её мыслью стала смерть. Верно. О чем ещё могла подумать та, кто привыкла видеть угасающие серебряные нити?

Понимая, что словами я точно ничего не добьюсь — сейчас она либо разрыдается посреди коридора, привлекая стражу, либо попытается высадить дверь плечом — я со вздохом опускаю руку к поясу. Достаю тяжелую связку ключей. Старый, потертый металл тихо звякает в мертвой тишине замка.

Ловлю её благодарный, полный облегчения взгляд. На секунду она даже улыбается сквозь слезы — робко, доверчиво. И мне становится тошно. Горькая желчь подкатывает к горлу.

Что я творю? Ради сохранения какой-то нелепой тайны я позволяю ей излишне думать о человеке, которого сам же играю. Позволяю надеяться, чтобы через секунду растоптать эту надежду видом пустой комнаты и таких же пустых бутылок.

Я вставил тяжелый латунный ключ в замочную скважину. Замок щелкнул сухо, по-собачьи преданно.

Элара не стала ждать приглашения. Она буквально влетела внутрь комнаты — порыв ветра от её юбки едва не задул свечу на столике.

Я вошел следом, прикрывая дверь так, чтобы дерево не ударило о косяк. В каморке пахло пылью, кислым вином и моим собственным отчаянием. Элара замерла посреди этого свинарника, словно наткнулась на невидимую стену. Её плечи чуть опустились.

Она подошла к низкому столику у окна, туда, где ранее оставила холщовый мешочек. Пусто. Правильно. Мешок сейчас лежит в моем настоящем кабинете, под ворохом карт Иона. Я забрал его сразу после того, как ушел отсюда ночью, чтобы лейтенант смог сменить мне повязки, не пачкаясь в уличной грязи.

Девушка растерянно оглядела комнату. Взгляд зацепился за грязную кушетку: одеяло сбито в ком, простыни серые от пыли. Она медленно провела пальцем по краю стола. Остановилась. Обвела взглядом разбросанные карты Таро, перевернутый кубок, шелковый чулок, висящий на рожке канделябра. Наконец её черные бездны остановились на моей неподвижной фигуре в маске.

— Где?.. — произнесла она.

Это было сказано настолько потерянным, надломленным голосом, что внутри меня что-то оборвалось. Мне до боли в костяшках захотелось сорвать капюшон, отбросить маску в угол и просто притянуть её в объятия. Только бы она перестала плакать вот так — беззвучно, стоя посреди чужого бардака, чувствуя себя обманутой.

Но вместо этого я лишь безразлично пожал плечами. Дерево маски скрыло гримасу усталости.

— Вероятно, лечится крепким сном у кого-то другого под дверью, — отрезал я сухим, канцелярским тоном. — Или ищет вчерашний день в бутылках бренди. Это же шут, леди Меллис. Вы правда ждали встретить здесь образец добродетели?

Если бы люди действительно умели убивать взглядом, мое сердце остановилось бы в то же мгновение. Оно пропустило удар от холода, плеснувшего из её глаз. Такой чистой, концентрированной ненависти, злобы и бессилия я на лице Элары никогда не видел. Даже Кроули смотрел на меня с меньшим омерзением.

— Не стоит говорить подобное о человеке... за его спиной, — яростно прошипела она. Её голос дрожал от сдерживаемых рыданий.

Я чуть склонил голову набок. Против воли из моего рта вырвался глухой, каркающий смешок. Формально ведь я говорил сам о себе, верно? Шут защищает Главу Теней своим телом, пока тот работает.

Но девушка интерпретировала этот звук по-своему. Как очередное издевательство. Она гордо вскинула подбородок, выпрямляя спину во весь рост. По её взгляду — жесткому, сузившемуся — я с ужасом понял, что эта дура намеревается остаться тут. Сесть прямо на пол или встать истуканом у двери. Ждать шута. Будто бы мне назло. И зная её ослиное упрямство — дождется. Будет сидеть здесь часами, пока запах перегара окончательно не выветрится, а потом еще и лекцию ему прочитает. Тьфу ты, то есть, мне.

Терпение лопнуло. Капитуляция была неизбежна, иначе сегодняшний допрос Ренара пойдет прахом, потому что я буду думать только о том, замерзнет ли лекарша в коридоре.

Я чуть запрокинул голову, глядя в закопченный потолок. Тихо спросил:

— Если я дам тебе ключ от этой двери, ты уйдешь к себе? Хотя бы до вечера.

Элара удивленно обернулась. На секунду мне показалось, что она сейчас швырнет в меня чернильницей. Но она смотрела на меня долго, изучающе, будто видела впервые. А затем медленно, всё ещё не веря в то, что я действительно это предложил (да я и сам не верил), кивнула.

Я отсоединил от общей тяжелой связки один-единственный ключ — старый, потертый, с головкой в виде шута-колокольчика. Молча протянул ей. Внутри всё сжалось от дурного предчувствия. Лишь бы она с её проклятым любопытством не начала копаться в вещах. Под кроватью лежат старые клинки, в сундуке — записи казней в стихотворной форме. Мало ли до чего ещё она додумается, оставшись одна.

— Объясняться с пьяницей, откуда у тебя доступ к его норе, будешь сама, — добавил я, намеренно выделяя голосом слово «пьяница». Мой палец обвел показательный круг в воздухе, указывая на россыпь пустых бутылок из-под крепкого пойла, сваленных в углу.

Не дожидаясь её ответа, не желая видеть ее реакцию, которая разобьет меня окончательно, я резко развернулся на пятках. Каблуки гулко ударили по паркету. Выход в коридор.

Потом. Я решу потом, что мне делать со всем этим фарсом. Со мной. С ней. С тем фактом, что мой единственный островок спокойствия теперь имеет дубликат ключа от моей грязной берлоги. Сейчас меня ждет разговор по душам с графом дю Плесси. Уверен, он будет куда менее эмоциональным.

Коридоры гостевого крыла пахли пылью и застарелым потом слуг. Я шел быстро, чеканя шаг. Черный плащ Теней развевался за спиной, капюшон скрывал верхнюю часть лица, оставляя лишь глухую маску — идеальный инструмент для того, чтобы вытягивать из людей правду без единого слова.

Остановившись у тяжелых дубовых дверей покоев Ренара, я не стал пользоваться медным кольцом молотка. Просто поднял кулак в черной перчатке и трижды ударил по дереву. Глухо, тяжело. Как стучат судьи перед вынесением приговора.

Дверь распахнулась почти мгновенно. На пороге возник мажордом графа — бледный от недосыпа мужчина с трясущимися руками. Увидев мою фигуру, он побледнел еще сильнее, став похожим на утопленника, и согнулся в глубоком, подобострастном поклоне, едва не клюнув носом собственные колени.

— Лорд... Мы не ждали вас так скоро...

Я молча отодвинул его плечом, проходя внутрь.

Гостиная графа встретила меня запахом перегара, пролитого вина и животного страха. Сам хозяин жизни — граф Ренар дю Плесси — сидел в кресле у незажженного камина. При моем появлении он вскочил так резко, что тяжелое кресло отъехало назад, царапая паркет. Огромная туша графа попыталась изобразить поклон, но живот мешал ему согнуться достаточно низко, поэтому получилось лишь нелепое приседание.

Ренар лебезил. Он улыбался той широкой, щербатой улыбкой человека, который хочет казаться своим парнем для палача.

— Глава! Какая честь! Клянусь Единством, мы обыскались вас после охоты!

Мне стало резко, физически мерзко. От вони дешевого парфюма, которым он пытался перебить запах пота, от вида этих жирных пальцев, теребящих кружева манжет. Стоит этому же детине увидеть меня через час в образе Шута — размалеванного, кривляющегося дурачка — и от этого почтения не останется даже пыли. Он начнет швырять в меня кубками просто ради забавы.

Ренар из тех людей, которые видят только фасад. Дерево маски — значит, власть. Колпак с бубенцами — значит, грязь под ногами. Неудивительно, что Кроули смог зацепить эту примитивную шестеренку своей ложью и направить её ярость в нужное русло. Таким нужны хозяева.

— Сядь, — бросил я, проходя к столу. Мой голос из-под маски звучал как скрежет камней.

Граф поспешно плюхнулся обратно в кресло, вытирая внезапно вспотевшие ладони о штаны. Его свита — два таких же красномордых громилы — замерла у стен, боясь дышать.

Я оперся костяшками пальцев о столешницу, нависая над ним. Сухой тон допроса третьей степени всегда отрезвляет лучше ледяной воды.

— Инквизитор Кроули. Ваше общение за последние три дня. Подробно.

Ренар моргнул. Алкогольный туман в его глазах боролся со страхом. Он попытался снова надеть маску рубахи-парня:

— Да какой там инквизитор, мессир! Старый ворон! Сидели, винишко попивали, кости двору перемывали. Он мужик понимающий, свой...

Я чуть наклонил голову. Маска не выражала ничего, но воздух в комнате стал плотнее. Граф сглотнул.

— Пару дней назад, вечером, — прохрипел он, сдаваясь. — Ужин. Здесь. Он принес какую-то редкую птицу... деликатес. Сказал, есть разговор о чистоте веры. О том, что челядь слишком много себе позволяет возле короля. Предлагал союз против... ну... методов.

Слова лились вязким потоком. Ренар говорил охотно, надеясь купить мое расположение сдачей чужих секретов. Но чем больше он болтал, тем яснее становилась картина. Пешка. Абсолютно бесполезная, глупая пешка.

Кроули играл на его ненависти. Обещал влияние, обещал вес при дворе, если Церковь возьмет верх над Тайной Канцелярией. А этот идиот поверил, что желтый паук видит в нем равного партнера.

— Что конкретно связывает его и вчерашнего кабана? — прервал я его излияния. Голос оставался ровным, сухим.

Ренар заморгал.

— Кабана? Так это ж охота была! Зверь дикий, взбесился... Вы бы видели, как он пошел на флаг! Причем тут старый хрыч?

Он действительно не понимал. Или делал вид. Судя по тому, как дрожали его руки сейчас, когда рядом нет толпы придворных, — не притворялся. Страх разоблачения превратил его бахвальство в труху.

— Где были ваши люди ночью, пока вы ужинали с Церковью? — продолжил давить я.

— Мои? — он растерянно оглянулся на своих охранников. Те пожали плечами. — Кто где... Петро вот храпел, Жано девку валял... А что случилось-то? Почему такие вопросы?

Я выпрямился. Разочарование было горьким на вкус. Этот человек абсолютно пуст. Кроули использовал его крик на охоте как дымовую завесу, а сам действовал через других исполнителей. Ренар даже не знает, кто именно кормил зверя спорами. Для него заговор — это посиделки с вином, а не логистика убийства монарха.

Не услышав ничего, кроме жалоб на жизнь, пьяного бреда и попыток переложить вину на мертвецов, я развернулся.

— Свободен, — бросил я через плечо. — Если узнаешь хоть слово правды о Печах или Спорах — пришлешь весточку Иону. Иначе следующим кабаном, которого спустят с цепи, будешь ты.

Я вышел, оставив его сидеть в кресле, хватающего ртом воздух. Дверь закрылась с мягким щелчком, отсекая вонь его испуга.

Теперь к Иону. Лейтенант ждет в катакомбах под западной башней. Нужно передохнуть. Хотя бы полчаса.

Живот сводило голодной судорогой — последний раз я ел вчера утром, кусок холодной птицы перед охотой. Ребра трещали при каждом шаге тупой болью, отзывающейся звоном в ушах. Я провел рукой по боку, под плотной кожей плаща. Пальцы наткнулись на липкое. Кровь уже пропитала свежую повязку и начала стекать вниз, холодя бедро.

Тело требовало остановки. Играть в несгибаемого монстра дальше невозможно — я рискую просто истечь кровью прямо посреди коридора, и Элара окажется права в своем пророчестве о горячке.

Нужно взять паузу. Найти сухую одежду. Поесть. И поспать хотя бы пару часов, прежде чем спускаться в ад вслед за церковниками.