Chiquitita (гет)

(апрель 1997 года)

В коридорах Хогвартса пахло тяжелыми временами и сложным будущим. Несмотря на весну и зацветавшие деревья на территории замка, внутри атмосферы весны и радости не ощущалось. Отравление Рона, возвращение из больницы Святого Мунго вылечившейся Кэти Белл принесли в коридоры тяжелый, вязкий воздух чего-то зловещего. Даже первокурсники говорили вполголоса, а в выпусках «Ежедневного Пророка» выходили все новые и новые списки пропавших без вести волшебников.

Поздним апрельским вечером в теплице номер четыре, куда нечасто заглядывала даже сама профессор Стебль, было влажно и душно. В воздухе витал запах земли, прелых листьев и неуловимый аромат цап-огурцов. В самом углу, где плющ на распорках обвил деревянные планки и где стояли пыльные стеклянные рамы, сидела, прижав колени к груди, Полумна Лавгуд. На ней не было мантии — лишь школьная рубашка, юбка ниже коленей и аляповатые голубые парусиновые лодочки, на которых уже начала облупливаться краска.

Правая рука девушки сжалась вокруг голубого камня на шее так сильно, что ее костяшки побелели. В тот момент она не думала о нарглах, мозгошмыгах, не слушала пение ветра и не искала серебристых мотыльков на ближайшей ветке.

«Он теплый. Он теплый. Он все еще теплый», — думала Полумна, не в силах разжать пальцы. Камень не обжигал, но он уже давно болезненно вдавливался в ладонь, оставляя в ней глубокую вмятину.

* * *

Это было похоже на наваждение или дурной сон. Когда Гарри только подарил ей камень с наложенными Чарами Теплового Резонанса, Полумна была рада так, как никогда в жизни. Она ясно понимала, что ей в руки попал не амулет, созданный каким-то неизвестным ей волшебником. Его делал сам Гарри, и самодельное металлическое ушко, простенькая цепочка были для нее дороже любого золота, ведь Гарри потратил на это время, делая все своими руками и, возможно, даже не прибегая к магии. Возможность чувствовать тепло его рук, к которому Лавгуд пристрастилась за месяцы, что они были вместе, казалось ей величайшим даром в мире.

И действительно, первые недели или даже месяц так и было. Стоило пальцам замерзнуть или же самой испытать чувство одиночества, как рука сама тянулась к камню. Ладони обхватывали приятно теплый камень, и Полумна даже закрывала глаза, представляя, как Гарри берет ее охладевшие фаланги и нежно греет их своим теплом. Иллюзия была так сильна, что всякий раз, открывая глаза, девушка разочарованно выдыхала, сожалея, что самого Поттера в тот момент не было рядом.

Но один за одним последовали удары. Отравление Рона — к которому Полумна относилась с теплом, как к другу Гарри, хотя рыжеволосый порой смотрел на нее как на ненормальную; вечные подозрения ее парня по поводу Малфоя, темные круги под его глазами из-за бессонных ночей; то, как его тяготил статус «Избранного» — все заставляло Полумну переживать за Гарри. Она без всяких слов видела, как Гарри шел к ней не только потому что любил ее. В ее объятиях и ее словах парень в очках искал островок спокойствия в безумном мире. И Лавгуд знала — она не может показывать Гарри, что сама страдает и переживает ничуть не меньше его самого. Гарри держался лишь за нее и Невилла. Казалось, что даже Рон и Гермиона, его старые друзья (и Полумна искренне считала их одними из лучших друзей ее парня!), не давали его метавшейся душе покоя. И снова ей приходилось безмятежно улыбаться, гладить его по голове, говорить что-то про лунных мотыльков, петь «Чикититу» — и не потому что она лгала или притворялась. Ради Гарри она была готова сделать что угодно на свете, лишь бы только он сохранял разум и мог быть спокойным. Но никому — даже самому Гарри — Полумна не показывала, каких усилий ей это стоило. И играть роль неземной феи было ничуть не проще, чем быть Гарри Поттером. Порой Полумна задавалась вопросом — а действительно ли Гарри видит настоящую Лавгуд? Действительно ли его взору представала истинная Полумна, а не притворявшаяся чудачка, которую, казалось, нельзя было сломать?

* * *

Но со временем камень, который был ее отрадой, стал проклятием. Полумна так сильно начала переживать за Гарри, что поймала себя на том, что каждые десять минут хватается за кулон, лишь бы убедиться, что тот все еще теплый. Она проверяла температуру камня с маниакальным, животным ужасом. И если ей казалось, что он остывает хотя бы йоту, то в ее глазах темнело, и у нее сбивалось дыхание. Полумна отчаянно боялась того, что камень станет холодным — и всякий раз просыпалась в ночи от того, что она так сильно сжимала камень, что у нее на ладонях появлялись глубокие вмятины, которые заживали целый день.

Губы Полумны, сжавшейся в уголке теплицы, дрожали, и она захлюпала носом, почувствовав, как по щекам текут слезы. И как она ни старалась, ей никак не удавалось вернуть обратно свою отрешенную маску, словно она потеряла ее.

— Мама, — шептала Полумна. — Я… не смогу. Если не станет и его… как и тебя…

— Полумна? — от входа в теплицу раздался голос Невилла, и девушка попыталась торопливо вытереть слезы рукавами, но только размазала их по лицу.

Невилл был не один. Из-за его широкой спины выползла рыжая копна волос. Джинни. Полумна спрятала лицо, и у Невилла упала из рук лейка с водой:

— Мерлинова борода, Полумна! Тебя кто-то обидел? — парень торопливо присел перед ней на колени. — Ты… ты плачешь!

Полумна не могла сказать ни слова. Она украдкой подняла глаза на Джинни, опасаясь, что младшая Уизли посмотрит на нее с насмешкой, памятуя об осеннем походе в Хогсмид и танце двух Патронусов. И ее голос был спокойным — но не злым:

— Невилл, отойди, — суетливо шевелясь, парень грузно поднялся, и рыжеволосая села перед Полумной, которая вздрогнула, словно Джинни собирались ее ударить. — Не трясись, дурочка, я не желаю тебе зла. Рассказывай, что могло довести до слез нашу повелительницу нарглов и мозгошмыгов.

Отняв ладони от лица, Полумна посмотрела на Джинни опухшими серебристыми глазами и хлюпнула носом:

— Гарри… Он сгорает, Джинни. Вокруг него больше нет воздуха, только черный дым и тени. Я вижу это каждый день. А всё, что я могу — это плести сказки про мотыльков и петь песни, чтобы он не заметил, как я сама задыхаюсь от этого дыма. Я закрываю глаза, а в ушах кричат ночные птицы. Нам не победить, Джинни. Мы все останемся в темноте. И он тоже.

Голос Джинни прозвучал хмуро, но она положила ладонь на плечо зареванной Полумны:

— Если кто и умрет, то только не Гарри. Его Сам-Знаешь-Кто с пеленок убить пытается, а толку пока никакого.

— Ты не понимаешь! — в голосе Полумны впервые прорезались ярость и отчаяние. Она выдернула из-под рубашки голубой камень и ткнула им в сторону Джинни. — Он зачаровал его! Он теплый, пока Гарри жив! Я просыпаюсь по ночам в страхе, что кулон стал ледяным! Я схожу с ума, Джинни, и я хватаю камень в руки, чтобы убедиться, что он теплый! Гарри пропадет без меня! Он ищет во мне спокойствие — а откуда оно у меня?

Голос Полумны дрогнул, и Джинни смотрела на когтевранку, испытывая смешанные чувства. В глубине души она не могла простить Лавгуд то, что та привлекла Гарри и помешала ей, Джинни, стать избранницей Избранного. Но то была меньшая часть ее мыслей — все больше и сильнее рыжеволосая искренне сочувствовала Полумне, ведь та искренне болела всей душой за Гарри и испытывала невероятные муки ради него. Это не было похоже на «обладание» желанным трофеем — это было скорее принятие тяжелой ноши, что упала на плечи Полумны, когда она добровольно согласилась стать парой для Гарри.

Глубоко вдохнув, Джинни произнесла несколько резким, твердым, но совершенно незлым голосом, обняв дрожавшую когтевранку:

— Дурочка же ты, Полумна…

Лавгуд перестала хныкать и подняла на Джинни обиженный взгляд, но та, нисколько не смущаясь, продолжила:

— Ты не обязана быть для него железной феей, которая всегда плюет на зло вокруг себя. Ты не памятник и не мадам Помфри. Ты не обязана быть сильной для него каждую секунду, когда ты рядом! Ты шестнадцатилетняя девчонка, и мы с тобой вместе собирали чернику у реки в Оттери-Сент-Кэтчпол. И ты не боялась плакать или казаться слабой. Помнишь?

Невилл, доселе молчавший, подал голос:

— Полумна, Гарри сам искренне болеет за тебя. Он часто говорит мне, что хочет отогнать все зло от тебя и позволить тебе быть искренне счастливой. Ты бы знала, как ему на самом деле приятно слушать все твои рассказы про нарглов и болотных дорми, — Полумна взметнула на парня взгляд из-под опухших век. — Он постоянно говорит мне, Рону и Гермионе: «Полумна — самая живая и честная девушка, что я когда-либо знал».

Лавгуд сжалась сильнее. Она перестала плакать, но ее голос был упадническим:

— Честная? Честная? Он считает меня честной, хотя я притворяюсь, что мне все равно? Как он может такое говорить? Нет… — Полумна перешла на тихий шепот. — Я обманываю его.

Джинни и Невилл переглянулись, и рыжеволосая заметила, вопросительно подняв бровь:

— Ты любишь Гарри?

Ответ последовал не сразу, хотя, казалось, он должен был быть очевидным и мгновенным. Несколько секунд белокурая девочка молчала, словно взвешивала ответ, а после ответила:

— Да. Люблю. Так сильно, что в груди становится тесно, словно туда залетела дикая птица и бьется о ребра. Больше я любила только маму… пока она была рядом.

Невилл многозначительно покачал головой, а Джинни продолжила:

— Так а в чем тогда проблема? В том, что ты боишься показаться ему слабой? Боишься, что если ты на секунду спрячешь образ блаженной чудачки, он раскиснет и утонет? Как будто ты одна на этом белом свете, кому Гарри небезразличен. Ох, ну и дурочка же ты… Милая дурочка… — голос у Джинни был теплым, и из ее уст это не прозвучало как оскорбление. — Ты боишься призрака.

Впервые с того момента, как парочка вошла в теплицу, Полумна перестала сжиматься и смогла вытянуть ноги на земляном полу:

— Я не понимаю, Джинни, почему ты так говоришь со мной. Твой голос звучит так, словно между нами никогда не было холодной стены. Разве не ты плакала под дождем в Хогсмиде, когда мой заяц бежал за его оленем? Разве ты не хотела, чтобы на моем месте была ты? Разве ты не была обижена на меня?

Джинни фыркнула:

— Может и была. Может, я и до сих пор обижена. Я не знаю. Но одно я знаю точно — Гарри любит ту, для кого он сам — не символ, не мессия и не супергерой. А просто парень. Человек. Со слабостями и странностями. И ты любишь его не за имя и статус, а за то, какой он есть на самом деле. Это для меня гораздо важнее, чем то, кого он выбрал. Будь на твоем месте Ромильда Вейн — она бы уже сбежала десять раз.

Невилл протянул руку Полумне, помогая ей встать:

— Гарри не один. У него есть друзья. Даже если он однажды поймет, что ты напугана или тебе страшно — он не спасует и не бросит тебя. Мы поддержим его. И никто не обвинит тебя в том, что ты не помогла ему.

Полумна кивнула, и впервые за вечер на ее лице появилась робкая улыбка. Взявшись за камень правой рукой, она закрыла глаза и тихо прошептала:

— Теплый, — и впервые за последний месяц это касание не причиняло ей боли и не сопровождалось паническим страхом. Пылинки, танцевавшие в косых лучах заходящего солнца сквозь пыльные стекла теплицы, больше не казались ей пеплом. Они снова были просто серебристыми пылинками.