Пёс в каменном мешке (джен)

В Азкабан иногда привозили женщин, но не в то крыло, где сидел Сириус, и он никогда их не видел. Он слышал их по ночам: плач, сдавленный и безнадёжный, а иногда пение, и пение было хуже плача, потому что пели так, как поют люди, которые уже не надеются, что их услышат.

Лили он вспомнил не из-за пения. Она просто пришла, как приходила всегда: рыжие волосы, вечно выбивающиеся из причёски, смех на весь Большой зал, учебник, которым она шлёпала Джеймса по затылку. Она могла спорить с МакГонагалл до хрипоты, и она не заплакала и не стала оправдываться, когда Снейп обозвал её грязнокровкой при всех, а просто развернулась и ушла, и в этой походке было столько силы, что Сириус, тогда ещё пятнадцатилетний, проводил её взглядом и подумал: вот это да.

Его мать называла себя леди. Вальбурга Блэк держала спину, не отставляла мизинец, говорила с достоинством и смотрела на людей сверху вниз. Леди из неё была ни на кнат. А из Лили — была. И ещё, конечно, из МакГонагалл — у неё хватало духу отчитывать самого Дамблдора. И из мадам Помфри, которая ставила на ноги половину Хогвартса, и даже из той маггловской старухи, которая однажды накричала на Сириуса, когда он проехался на мотоцикле по её клумбе.

Он вспомнил, как мать однажды застала его за разглядыванием маггловского журнала с фотографиями женщин. Ему было тринадцать, он стащил журнал у приятеля и прятал под матрасом. Вальбурга нашла, вырвала страницы и сожгла их в камине, даже не повысив голоса, а потом сказала: «Леди из этих не выйдет. И тебе, щенок, на них смотреть нечего». Сириус тогда стоял и смотрел, как горят фотографии, и ненавидел её так, что дрожали руки.

Сириус закрыл глаза и попробовал представить, что бы сказала Лили, если бы увидела его сейчас. Она бы села рядом, прямо на каменный пол, и сказала: «Вставай, Блэк. Ты выглядишь хуже, чем после той драки с Малфоем».

Сириус шмыгнул и перевернулся на бок.

— Вставай, Блэк, — прошептал он в темноту.