Ведьма и инквизитор (гет)

Алария стояла посреди комнаты и смотрела на стену.

Не на гравюру наставницы. Рядом с ней, чуть левее, в камне было вырезано грушевое дерево. Старое, раскидистое, с тяжёлыми ветвями, на которых висели плоды. Резчик не пожалел времени: на каждой груше был виден черенок, на каждом листе — тонкие прожилки. Алария смотрела на одну из ветвей и не видела её.

Она слушала.

Во дворе фыркали лошади. Звякнула сбруя. Кто-то спешился: тяжёлые сапоги коснулись голой мёрзлой земли. Затем ещё двое.

Потом заговорила Мелисандра.

Алария узнала её голос сразу, хотя никогда прежде не слышала, чтобы Верховная говорила так. Мягко. Спокойно. Почти ласково, как говорят с почётным гостем, которого давно ждали. Слов было не разобрать, только тон.

Ей ответил мужчина.

Голос был негромкий, глубокий, бархатный. Он не повышался и не понижался, а тёк ровно, как тёплая вода, и в нём было что-то, от чего хотелось закрыть глаза. Алария не понимала ни слова. Но ей и не нужно было понимать. Сама речь, её неторопливый ход, мягкие паузы между фразами — всё это обволакивало, убаюкивало, звало подойти ближе.

Алария поймала себя на том, что сделала шаг к окну.

Она остановилась. Нахмурилась.

Она слушала бы и слушала. Целый час. Целый день. Просто чтобы этот голос не замолкал.

Так не бывает.

Она знала, как звучат чары. Сама пела колыбельную в обеденном зале Инконта. Но в этом голосе не было ни заговора, ни силы, которую можно было бы нащупать чутьём. Только сам голос. И от этого становилось не по себе.

А затем в стенах загудел ветер.

Сначала тихо, низко, будто где-то далеко, в трубах и щелях, кто-то начал тянуть одну долгую ноту. Затем громче. Гул пошёл по камню, по полу, по раме окна. Задрожали склянки на полках. Пламя в камине пригнулось.

Голоса во дворе утонули в этом гуле.

Алария слышала ещё обрывки — то мягкую интонацию Мелисандры, то короткую паузу в речи мужчины. Потом не осталось и их. Ветер выл в стенах Шабаша так, будто старый храм, помнивший железные кольца и костры, сам не желал пускать во двор тех, кто носит знак ястреба.

Будто сам храм был недоволен.

Алария постояла ещё немного. Ветер не стихал.

Она сердито выдохнула, развернулась к полкам и вытянула первую попавшуюся книгу. Тяжёлую, в потёртом кожаном переплёте. Даже не взглянула на название. Опустилась в кресло у камина, раскрыла книгу на середине и уставилась в страницу.

Строчки расплывались. Она перечитала одну и ту же фразу четыре раза, прежде чем поняла, что это перечень северных трав, растущих на солончаках.

Она перечитала её в пятый раз.

-

Горгона вернулась через час.

Каменные рыцари за дверью скрежетнули, расступаясь. Дверь открылась и закрылась. Наставница вошла, ни слова не говоря, прошла через комнату и опустилась в кресло напротив Аларии.

И шумно выдохнула.

Алария подняла глаза от книги.

За все годы ученичества она ни разу не видела, чтобы Горгона показывала усталость. Ни после трёх бессонных ночей у постели больной. Ни после того, как вернулась из Мёртвого леса с обожжённой рукой. Ни после боя со стаей гулей. Горгона всегда держалась прямо, двигалась точно и говорила ровно.

Сейчас она сидела, откинув голову на спинку кресла, и плечи её опустились.

Горгона хлопнула в ладоши.

Дверца старого буфета в углу открылась сама собой. Оттуда, плавно покачиваясь в воздухе, выплыл графин с тёмным вином и тяжёлый серебряный кубок. Они проплыли через комнату и мягко опустились на стол между креслами. Вино в графине даже не плеснуло.

Брови Аларии медленно поползли вверх.

Горгона заметила это. Ничего не сказала. Лишь лениво поманила пальцем, и из буфета выплыл второй кубок. Опустился рядом с первым.

Наливала Горгона сама. Руками. Свой кубок — почти до краёв. Кубок Аларии — наполовину.

Затем подняла свой в сторону ученицы. Молча. Сделала большой глоток, откинулась назад и закрыла глаза.

Алария осторожно взяла кубок. Пригубила.

Вино было густым, тёмным, с привкусом ежевики и чего-то пряного. Вкусное. Намного лучше того, что подавали в трапезной.

Они сидели молча. Потрескивал камин. Ветер в стенах наконец стих, и в комнате стало так тихо, что Алария слышала, как Горгона дышит.

Прошла минута. Другая.

— Я не знаю всей картины, Алария, — сказала наконец наставница, не открывая глаз. — Не задавай мне вопросов. Я и так уже устала от вопросов в своей голове.

Она помолчала.

— Прибыл Вереор. Инквизитор девятого круга.

Вереор.

Имя показалось Аларии знакомым. Она где-то слышала его. Совсем недавно. Не в Ковене — там о девятом круге говорили без имён, просто «они» или «высшие».

Она сдвинула брови, перебирая память.

Маленькая комната с окном на реку. Камин. Барон в дверях с двумя письмами. Тёмно-красный конверт с печатью: крест в круге и девять насечек по краю. Альтаир, читающий его дважды. Складка между его бровей.

— Что? — Горгона открыла глаза и смотрела на неё.

— Он писал Альтаиру, — тихо сказала Алария. — Когда мы убили оборотня. В тот же день, когда Альтаир пришёл в себя, ему пришло письмо. От Вереора. Ему велели оставаться в замке Инконт, ни с кем не говорить о случившемся и ждать указаний. И обещали вознаграждение.

Горгона долго смотрела на неё.

— Вот оно что, — проговорила она наконец.

Больше она ничего не сказала. Отвела взгляд к огню, и Алария видела, как за её неподвижным лицом что-то складывается, переставляется, становится на свои места.

Алария не выдержала.

— Кто прибыл с ним?

Слова вырвались слишком быстро. Слишком жадно. Она сама услышала это и почувствовала, как к щекам приливает краска. Опустила глаза в кубок.

Горгона посмотрела на неё. И уголки её тонких, вечно поджатых губ чуть дрогнули.

Это была улыбка. Мягкая. Почти тёплая.

— Два инквизитора седьмого круга, — сказала наставница. — Их не представили. Они остались снаружи, у лошадей. Я слышала, как Вальдемар шепнул Мелисандре, что это телохранители.

Она отпила вина.

— Он ошибается. Инквизиторам девятого круга телохранители не нужны. Седьмой круг при нём для чего-то другого. Может быть, их отправят на задание. Может быть, они здесь как свидетели. Я не знаю.

Седьмой круг.

Не пятый.

Алария смотрела в тёмное вино и чувствовала, как в груди медленно гаснет то, что вспыхнуло, когда во дворе застучали копыта нескольких лошадей. Она даже не позволила себе подумать об этом словами. Но надежда не спрашивает разрешения. Она загорается сама, от одного звука, от одной мысли, и потом её приходится гасить вручную, как свечу пальцами.

Этим надежда и страшна.

Конечно, его здесь нет. Инквизитор пятого круга не сопровождает девятый в таких поездках. Не в Шабаш, не к Верховной, не туда, куда за сто лет не ступала нога Ордена. Да и как бы он приехал? Ему запретили покидать замок. Он ждёт указаний. От этого самого Вереора.

Алария сделала глоток побольше, чтобы прогнать комок в горле.

— Внутрь вошёл только Вереор, — продолжала Горгона. — Сейчас они с Мелисандрой в главном зале. Верховная мягко напомнила ему, что это первый визит инквизиции в наш храм и что не стоит пугать сестёр. — Наставница едва заметно хмыкнула. — Он согласился. Очень любезно. Но, сдаётся мне, слово Мелисандры перестало здесь что-либо значить в ту минуту, когда он слез с коня.

Алария подняла глаза.

— Что он сказал? Зачем они здесь?

Горгона ответила не сразу. Смотрела в огонь, словно пыталась вспомнить точные слова.

— Мне тяжело сказать, сестра, — проговорила она медленно. — Вереор был учтив. Обходителен. Он говорил долго и красиво. Он сказал сразу всё — и ничего.

Она покачала головой.

— Он говорил о союзе Ковена и Ордена. О доверии. О том, как важно, чтобы между нами не было тайн. О скорби по невинным душам, погибшим в Инконте. — Пауза. — О том, что Церковь всегда защищает тех, кто говорит правду.

Алария замерла.

— Ни Мелисандра, ни Вальдемар не могут ему перечить, — продолжила Горгона. — Не могут даже спросить прямо, зачем он приехал. Девятый круг сам решает, когда объяснять. Думаю, всё будет сказано за закрытой дверью покоев Верховной.

Она подняла кубок и посмотрела сквозь вино на огонь.

— Но я видела их лица, Алария. Мелисандра и герцог смотрят на Вереора как на своего палача.

Горгона отпила.

— И он, разумеется, вполне готов примерить на себя эту роль.

-

Некоторое время они молчали.

Потом наставница поставила кубок на стол и подняла на ученицу тяжёлый, внимательный взгляд.

— Что ты узнала из их разговора в башне?

Алария рассказала.

Медленно, стараясь не упустить ни слова. О том, как Вальдемар спросил: «Где девчонка?» О том, как Мелисандра назвала его по имени, без титула. О письмах, в которых Верховная убеждает Церковь и корону опираться только на слова Ковена. О диадеме, которой герцог грозился воспользоваться, и о резком «нет» Мелисандры. О волке. «Потешил своё самолюбие, Вальдемар?» О Беллисане и перстне, камень которого всё ещё тусклый. О том, что вторая длань стала бледнее покойника.

С каждой фразой лицо Горгоны мрачнело.

Это было почти незаметно. Ничего не менялось ни в её позе, ни в выражении лица. Но взгляд темнел, как темнеет небо перед бурей. Пальцы, лежавшие на подлокотнике, медленно сжались.

Последнее Алария произнесла совсем тихо.

— «С Аларией пора кончать. Отправь её к морю или в Мёртвый лес. Она должна сгинуть на севере». — Она сглотнула. — Мелисандра сказала, что я её сестра. Он ответил, что ему плевать. Сказал, что это приказ. Что завтра меня нужно отправить отсюда.

Она замолчала.

— И она не возразила.

Горгона ничего не ответила.

Она взяла кубок и допила его одним долгим глотком. До дна. Поставила на стол. Взяла графин и налила снова. Почти до краёв.

— В чём дело? — тихо спросила Алария.

Горгона не ответила и на это. Она смотрела на ученицу поверх кубка. Долго.

— Ты знаешь «Сказку о зверином короле»?

Алария растерянно моргнула.

Чего угодно она ждала от наставницы в эту минуту. Объяснений. Приказа. Ругани. Даже молчания. Но не детской сказки.

— Знаю, — сказала она. — Её все знают.

— Расскажи.

— Сейчас?

— Вслух. Так, как знаешь её ты.

Алария смотрела на неё, не понимая. Горгона ждала. Лицо её было серьёзным, без тени насмешки.

Алария опустила глаза в кубок.

Она давно не вспоминала эту сказку. Её рассказывала мать. В Бире, зимними вечерами, когда за окнами выла метель, а в печи догорали дрова. Мать садилась у постели, понижала голос и говорила так, что маленькая Алария натягивала одеяло до самого носа. А потом, когда сказка заканчивалась, мать целовала её в лоб и шептала: «Это всё неправда, солнышко. Спи».

Алария вздохнула и начала.

-

— Давным-давно, когда королевство Александрия было ещё молодым, у первого короля родился сын.

Голос её звучал тихо, ровно. Сам собой подстроился под интонацию, которую она помнила с детства.

— Только родила его не королева. Ребёнка родила ведьма, что жила в лесу. Когда сын появился на свет, ведьма пришла к королю и попросила его признать мальчика. Не её — только мальчика. Пусть о ней никто не узнает, пусть её имя забудут. Но сын короля должен расти королевским сыном.

Камин тихо потрескивал.

— Король отказал. Сказал, что не признает ведьмина отродья. Тогда ведьма разгневалась. И сказала королю: «Как только мой сын окрепнет и солнце на небе погаснет, он придёт и возьмёт своё королевство силой».

Алария помолчала.

— Король испугался. Отправил своих охотников и стражников в лес, чтобы убить ведьму. Но когда они пришли к её избе, там было пусто. Ни ведьмы, ни ребёнка. Только холодная печь.

Горгона сидела неподвижно. Слушала.

— А ведьма не теряла времени. Всю свою силу, все свои годы она отдала сыну. Учила его колдовству. Растила его могущественным. И бросила клич по всем лесам, полям и горам — ко всем зверям, что живут на земле. Пусть каждый принесёт её сыну свой лучший дар. Пусть однажды он станет величайшим колдуном и завоюет королевство. А когда завоюет, звери получат свободу от людей.

Алария подняла глаза на огонь.

— И звери понесли дары.

Первыми пришли зайцы. Они принесли сапоги. Надевший их бежал быстрее любого коня.

Потом пришли волки. Они принесли шкуру своего вожака, которого убили люди. Тот, кто накинет её на плечи, станет сильным и свирепым, как волк.

Пришли медведи. Принесли коготь размером с человеческий меч. Ни один клинок на свете не мог устоять против него в бою.

Прилетели совы. Принесли диадему. Надевший её получал мудрость всех, кто живёт на свете.

Приползли змеи. Принесли свой яд. Выпивший его старик умирал, чтобы родиться вновь, юным.

Алария замолчала на мгновение.

— А последним пришёл лев. Царь зверей. Он склонил голову перед ведьминым сыном и отдал свой перстень. Тот, кто наденет его, станет истинным правителем над всеми. И над людьми, и над зверями.

Она опустила голову.

— Ведьма приняла все дары. Взяла сына и ушла. С тех пор о ней никто ничего не слышал.

Последние слова она произнесла почти шёпотом. Так, как произносила их мать.

— Только королевская семья с тех пор боится каждый раз, когда наступает солнечное затмение.

-

В комнате стало тихо.

Алария подняла глаза на Горгону, ожидая, что та что-нибудь скажет. Объяснит, зачем ей понадобилась детская страшилка посреди всего этого. Посмеётся, может быть.

Горгона ничего не сказала.

Она сидела неподвижно, с кубком в руке, и смотрела на ученицу. Выжидающе. Терпеливо. Как смотрела когда-то, много лет назад, на маленькую младшую сестру, которая никак не могла сообразить, почему её заговор от лихорадки не действует. Не подсказывая. Ожидая, когда та поймёт сама.

Алария нахмурилась.

И вдруг в голове у неё что-то сдвинулось.

Шкура. Огромная волчья шкура, чёрная, как смола, слишком большая даже для вожака самой сильной стаи. Шкура, которая сделала сухощавого управляющего зверем — сильным и свирепым. Днём. Без луны.

«Волки принесли шкуру своего вожака».

Диадема. «Я воспользуюсь диадемой». И резкое «нет» Мелисандры, будто герцог потянулся к раскалённой кочерге.

«Совы принесли диадему».

Перстень. «Камень всё ещё тусклый». Беллисана, бледная, как покойник.

«Тот, кто наденет его, станет истинным правителем над всеми».

Кубок в руке Аларии дрогнул. Вино плеснулось через край и тёмной каплей упало ей на платье. Она не заметила.

Это не может быть правдой.

Это сказка. Её рассказывают детям. Её рассказывают охотники у костра, чтобы напугать новичков. Её рассказывала мать, а потом целовала в лоб и шептала: «Это всё неправда, солнышко».

Но шкура была правдой. Алария сама видела, как та горела. Сама слышала, как выл в коридоре человек, которого жгли изнутри.

Вопросы поднялись в ней разом, как стая птиц, вспугнутая с болота.

Значит, дары реальны? Все? Значит, Вальдемар собирает их? Сколько у него уже есть? Шкура, диадема, перстень — а сапоги? А коготь? Где они? У кого? Что значит «камень тусклый»? Что должно заставить его засиять? Почему для этого нужна ведьма? Почему именно Беллисана?

И зачем были нужны одиннадцать смертей в Инконте?

А потом, глубже, холоднее, — вопросы, которые она боялась даже додумать.

Змеиный яд. Старик умирает, чтобы родиться юным.

Мелисандре, говорят, под двести лет. А выглядит она как женщина в самом расцвете красоты.

И Вальдемар. Тот, кого она видела сегодня во дворе. Не обрюзгший, не грузный. Прямой, жёсткий, словно сбросивший десяток лет.

Солнце на небе погаснет.

Алария подняла глаза на Горгону. Губы её уже разомкнулись. Вопросы рвались наружу, все сразу, сбивая друг друга, — и она знала, что наставница не ответит ни на один, но всё равно не могла их удержать.

— Горгона, это значит…

За дверью раздался скрежет камня.

Каменные рыцари не расступились. Они загородили проход. И сквозь толстые дубовые доски донёсся голос — дрожащий, запыхавшийся, испуганный.

Старая Хильда.

— Госпожа Горгона! Госпожа, вы здесь? — Хильда постучала, робко, будто боялась, что рыцари отрубят ей руку. — Госпожа Горгона, вас ищет Верховная! Велела немедленно в главный зал. Немедленно, госпожа!

Горгона медленно поставила кубок на стол.

Посмотрела на ученицу. Долго. И Алария увидела в её глазах то, что видела сегодня утром в мастерской, когда наставница сунула ей в ладонь глиняную баночку с майским жуком.

Она хотела что-то сказать. И не решалась.

— Иду, Хильда, — громко ответила Горгона, не сводя глаз с Аларии.

Она поднялась из кресла.