Готэм: Опочтарение (джен)

Двумя днями раньше. Суббота.

Из магазина, в котором пахло мокрым картоном, Мэнди вышла с двумя пакетами. Я — с резинкой для волос.

— «Там ничего нет», — напомнила я, глядя на пакеты.

— Я про одежду говорила, а декор там хороший.

В одном пакете лежала белая фоторамка, в другом — зелёная. Мэнди требовались две одинаковые, но белая была последней в магазине, а выпускать её из рук уже не хотелось. Зелёную она взяла в надежде, что дома они всё-таки подойдут друг к другу. Почему нельзя было сразу взять две зелёные, она объясняла мне до остановки.

Я слушала и кивала. Очень приятное чувство, когда чужие деньги потрачены неправильно и ты к этому не имеешь отношения.

У остановки нас ждала машина её мамы. Мэнди переставила пакеты в одну руку и, прежде чем открыть дверцу, повернулась ко мне.

— Ты на мой день рождения ничего пока не покупай.

— Поздно. Я уже выбрала тебе резинку.

— Бекки.

— Могу поносить до праздника. Проверить качество.

Мэнди улыбнулась, но сразу вернулась к своему:

— Хочу день рождения дома отметить: позвать человек пять и просто посидеть вместе.

— У тебя?

— Нет, в магазине с картоном. Конечно, у меня.

— А рамки зачем?

— Они вообще не для дня рождения. — Она поставила пакеты на сиденье и придержала дверцу. — Лучше помоги придумать, чем мы там будем заниматься.

— Ты только что сказала — сидеть.

— Бекки, я серьёзно. Чтобы не просидели весь вечер в телефонах.

Я обещала подумать о других положениях тела. Мэнди велела написать из дома. Мама уже успела попросить о том же.

На следующем перекрёстке я достала телефон и проверила заряд.

* * *

В тот же субботний день Кобблпоту принесли лёд в ведре для шампанского — в большом, серебряном, с двумя ручками в виде виноградных гроздей. Когда-то Освальд сам выбирал эти вёдра для ресторана. Теперь одно стояло на табурете возле ванны, и служащий вылавливал из него последние куски пластиковым совком.

— Достаточно, — остановил его Кобблпот.

Служащий посмотрел на часы над дверью. Это было лишнее. Освальд тоже умел определять время и прекрасно знал, сколько ещё придётся просидеть в воде. За годы болезни он научился ставить встречи между процедурами, одеваться, пока пальцы не вполне слушались, и узнавать по лицу врача, что никакого нового лечения снова не будет. Привыкнуть к самой ванне не получалось.

— Положи полотенце ближе.

Служащий передвинул стопку, забрал ведро и вышел. Из приёмной донёсся приглушённый мужской голос. Мерсер отвечал тише, но через открытую на ладонь дверь всё равно было слышно:

— Мистер Кобблпот занят.

— Я подожду Пингвина.

Освальд закрыл глаза. Кусок льда застрял под правым локтем; он отвёл руку, и тот выскочил на поверхность с негромким стуком о фарфор.

— Мерсер.

Дверь открылась сразу. Мерсер остановился на пороге, держа перед собой папку так, будто принёс её в кабинет.

— Я объяснил, что вы принимаете только по договорённости.

— Тогда объясните ему заодно, как следует ко мне обращаться.

Мерсер кивнул и прикрыл дверь. Освальд посмотрел на часы. Оставалось одиннадцать минут, и человек в приёмной проведёт их с пользой для своей речи.

* * *

После процедуры Освальд оделся и прошёл в кабинет. Там было тепло. На подоконнике стояла орхидея, которую поливал кто-то из прислуги; за окнами проезжали машины, внизу готовили ресторан к вечеру. Освальд сел за стол и осторожно повернул чашку ручкой вправо. На блюдце пролилось немного чая. Он накрыл пятно краем салфетки, прежде чем Мерсер впустил посетителя.

Седой пришёл один, оставив пальто снаружи, и поставил потёртый портфель у правой ноги. Кобблпот указал на стул, но чая не предложил.

— Мистер Кобблпот, — произнёс Седой.

— Вот теперь можно разговаривать.

Седой сел и вытащил из портфеля прозрачную папку, затем вторую. На стол легли больничный счёт, смета ремонта фургона и несколько листов с приколотыми чеками. Освальд не стал их придвигать.

— Мерсер уже передал вам деньги.

— На стекло и первые выплаты. Больница же прислала счёт только в четверг.

— Обратитесь в больницу.

— Обращался. Поэтому счёт пришёл меньше, чем мог бы.

Седой положил рядом первоначальный счёт: сумма в нём была значительно выше. Кобблпот посмотрел на Мерсера, который всё ещё стоял возле двери.

— Коул приехал туда с вооружёнными людьми, — напомнил Освальд. — Насколько я помню, этого никто не требовал.

— Он всегда ездил с вооружёнными людьми.

— И всегда открывал огонь посреди улицы?

— Сначала убили его. Только потом его люди начали стрелять.

— Это должно меня успокоить?

— Это должно объяснить, почему разбираться теперь приходится мне. — Седой расправил загнувшийся угол больничного счёта. — И почему я принёс вам эти бумаги.

Кобблпот отпил чай. Чашку он держал двумя руками, и ему не нравилось, что собеседник может это заметить. Седой, впрочем, смотрел только на бумаги.

Предложение Седому передал Мерсер. Людям Коула были нужны складские помещения и подъезд к эстакаде, а в районе появился некто, с кем следовало договориться, прежде чем там обосновываться. Освальду требовалось узнать, кто стоит за этим человеком, чего он хочет и что расскажет, если поговорить с ним без свидетелей. Интересы удачно совпали: через Мерсера Коулу сообщили всё, что знали о незнакомце, и пообещали помочь уладить неприятности с местными. Сам Кобблпот мог оставаться в стороне и ждать результатов.

Наблюдение обошлось уже дороже годовой аренды склада.

— Мне сказали, он сам по себе, — продолжил Седой. — Ни с кем не связан, любит выпить и за разумные деньги отойдёт в сторону.

— Вам предложили проверить.

— Проверили. Деньги он не взял.

Он произнёс это без выражения, и Освальд не сразу решил, следует ли счесть ответ дерзостью.

— Ваш человек не сумел провести переговоры.

— Мой человек мёртв. За него я с вас не требую компенсации.

Седой повернул папку так, чтобы Кобблпоту было удобнее читать. В расходах действительно не было ни похорон Коула, ни потерянного оружия, ни повреждённых машин его людей — только чужое имущество, лечение и деньги семье водителя. Освальд уже собирался указать на последнюю строчку, но Седой опередил его:

— Мерсер сказал: если придётся платить местным за ущерб, вы поможете с деньгами. Я отдельно спросил, от чьего имени он говорит. Он назвал ваше.

— Вы это обещали? — Кобблпот посмотрел на Мерсера, стоявшего у двери.

— Да, но я рассчитывал на гораздо меньшие суммы.

— Вы ему объяснили, сколько мы готовы заплатить, или просто пообещали деньги?

Мерсер приоткрыл рот, но так ничего и не сказал. Освальд поставил чашку точно на мокрый след.

Седой не работал на него. Его нельзя было оштрафовать, разжаловать или отправить разбираться с собственной ошибкой. Зато через него шли две другие сделки, в которых Мерсер тоже выступал от имени Кобблпота, и деньги по одной ещё не внесли. Отказ от данного слова стоил бы дороже этой папки, и Седой пришёл именно потому, что умел считать.

— Я не собираюсь содержать семью этого водителя всю жизнь.

— Он тоже не собирался лежать в больнице.

— Давайте без острот, — отрезал Освальд.

Седой убрал ладонь с бумаг и впервые за разговор посмотрел Кобблпоту прямо в лицо.

— Я не за всю жизнь прошу. Оплатите эти счета, а если из больницы пришлют новые — тогда и поговорим.

Освальд снова посмотрел на сумму внизу листа. Седой не стал ни придвигать счёт поближе, ни тыкать пальцем в цифры — сидел и ждал ответа. У Освальда некоторые служащие, выпрашивая премию, волновались куда больше.

— Сверьте счета с больницей и мастерской, — велел он Мерсеру. — Всё, что подтвердится, оплатите. И доложите мне, кому ещё вы обещали деньги, не уточнив, сколько именно.

Мерсер отошёл от двери, чтобы забрать папки. Седой придержал одну пальцем.

— Здесь копии. Оригиналы у меня.

— Как предусмотрительно, — сухо заметил Кобблпот.

— Ещё одно. — У двери Седой остановился сам. — Если захотите послать кого-нибудь снова, наших не зовите.

— Вы больше не хотите работать в районе?

— Работать хочу. Проверять его больше не буду.

— Бо́итесь?

— Да. — Седой посмотрел на портфель, словно проверял, закрыт ли замок.

Освальду не понравилось, как легко тот ответил: без попытки сохранить лицо или списать провал на невезение. Седой уже прикинул, сколько ещё людей может потерять, и мнение Освальда о его храбрости явно мало его занимало.

— В кинотеатре, — Кобблпот помедлил, — тоже ваши были?

— Нет. Чувак мне звонил, когда девчонка пропала. Я ему сразу сказал: мы здесь ни при чём.

— Он вам звонил?

— У него мой номер. Я сам дал.

Седой перехватил портфель поудобнее, но уходить не спешил.

— И ещё кое-что. В кинотеатре был Супер.

Кобблпот поднял на него глаза.

— Откуда вы знаете?

— Навёл справки, прежде чем к вам идти. Чувак оттуда вышел с девчонкой, а Супера вынесли.

После ухода Седого Мерсер некоторое время перекладывал счета. Кобблпот дождался, пока тот закончит выравнивать ненужную стопку.

— Полиция до сих пор не нашла этого Чувака?

— Пока нет.

— А Седой нашёл. Репортёр нашла. Девочка, насколько я понимаю, тоже без особых затруднений.

— Он бывает у аптеки. И в баре. — Мерсер положил бумаги. — Адрес квартиры у меня есть.

— В полицию адрес передали?

— Через нашего знакомого в участке. В среду. В пятницу он сказал, что информацию проверяют.

Освальд откинулся в кресле. Под рубашкой ещё тянуло холодом, хотя в кабинете было тепло. Он взял чашку, но чай тоже успел остыть.

— Больше пока не дёргайте его.

— Почему?

— Потому что в первый раз это было похоже на помощь. Во второй они начнут выяснять, зачем нам так нужно, чтобы его нашли.

Мерсер медленно кивнул, убрал бумаги в папку и взял чашку, которую Кобблпот подвинул к краю стола.

— Выясните, где остановилась проверка.

* * *

Когда я вернулась домой, там пахло курицей. Мама стояла перед открытой духовкой, прихваткой приподнимая край противня: снизу что-то шипело и пахло горелым жиром. На столе лежали три картофелины; одну почистили наполовину и бросили.

— Мы кого-то ждём? — спросила я.

Мама выпрямилась.

— Дэвид придёт. Если ты не против.

Я посмотрела на курицу.

— А если против, он что, через дверь есть будет?

— Я могу ему позвонить. — Она действительно потянулась к телефону.

— Мам, да я шучу! Пусть приходит.

Мама убрала руку с телефона, но всё ещё смотрела на меня с подозрением, словно ждала, что я передумаю.

— Мы давно собирались. Потом всё… В общем, я подумала, дома будет удобнее.

В последние дни мама предпочитала, чтобы всё происходило дома. Здесь она могла в любой момент заглянуть в мою комнату и убедиться, что я на месте, целая и никуда не делась, пока она ставила чайник.

— Во сколько? — Я сняла куртку.

— Через сорок минут.

— Тогда тебе надо перестать смотреть на курицу и одеться.

Мама оглядела свою футболку.

— Я так плохо выгляжу?

— Для курицы нормально.

Она легонько дёрнула меня за рукав, когда я проходила мимо, а я в ответ толкнула её плечом и поставила чайник.

Телефон завибрировал. Я написала Мэнди: «Дома. У нас мужчина на ужин».

«Целиком?»

«Посмотрим, что останется после мамы».

Мама переодевалась, а я дочищала картошку. С первой я счистила слишком много, зато вторую берегла, будто она была последней в доме: ковыряла глазок самым кончиком ножа, стараясь не срезать лишнего.

Из комнаты донеслось:

— Ты сегодня поела?

— Да.

— Что?

— От Мэнди откусила.

— Бекки, я серьёзно спрашиваю!

— Сэндвич и чай.

— Сэндвич целый?

Я положила нож.

— Мам, я картошку чищу. Ты хочешь, чтобы я её тоже съела?

Она появилась в дверях с незастёгнутым браслетом и протянула мне запястье. Я вытерла руки, но крохотная застёжка всё равно выскальзывала из пальцев. Очень полезно иметь в доме дочь — поменьше, с пальцами потоньше.

— Я просто спросила. — Мама смотрела, как я воюю с застёжкой.

— Знаю.

Застёжка наконец сошлась.

— Вот. Теперь иди красься. Я тут буду.

Мама подержала мою руку и отпустила.

Я дорезала картошку, залила водой и поставила на плиту, а когда мама ушла краситься, заглянула в духовку. Курица выглядела готовой, но с таким же успехом она могла выглядеть готовой ещё полчаса назад. Я закрыла духовку и решила не брать на себя ответственности шеф-повара.

Пока картошка варилась, я убрала со стола, а мама дважды приходила проверять курицу. Потом на её телефоне загорелся экран. Она прочитала сообщение, подошла к календарю на холодильнике, зачеркнула время возле одной даты и написала другое.

— Опять тебе смены поменяли? — спросила я.

— На следующую неделю новый график прислали.

Она ещё немного смотрела на календарь, держа колпачок от ручки в зубах.

— Вы же с Дэвидом на этот вечер договаривались.

— Перенесём. — Мама вынула колпачок изо рта и закрыла ручку.

В дверь позвонили.

— Открой, пожалуйста. Я сейчас.

Она убежала в ванную, а я вытерла руки ещё раз, хотя они уже были сухие.

У Дэвида был бумажный пакет и красная полоса на лбу от шапки. С шапкой он ещё не разобрался: держал её под мышкой, пока пытался переложить пакет, чтобы протянуть мне руку.

— Привет, я Дэвид.

— Я знаю.

Он замер с пакетом в обеих руках, и я спохватилась:

— А я Бекки.

— Я тоже знаю.

Мы пожали руки. У него оказались холодные пальцы.

— Проходите.

Шапка упала, когда он снимал пальто. Я подняла её и положила на полку. Дэвид поблагодарил так серьёзно, будто мы успешно закончили первую часть знакомства.

Пакет он понёс за мной на кухню.

— Это к чаю. Куда поставить?

Я подвинула хлебницу. Он поставил пакет и осмотрелся. Я услышала, как в ванной потекла вода, и решила предупредить заранее:

— Только не спрашивайте, как я себя чувствую.

Дэвид повернулся ко мне.

— Хорошо.

— И про школу. Там тоже ничего интересного.

Он кивнул, и я поняла, что получилось как-то негостеприимно.

— Маму можно спрашивать о чём угодно.

— Учту.

Мы помолчали. Дэвид взглянул на противень, потом на картофельные очистки.

— Помочь чем-нибудь?

— Уже всё сделали.

— Тогда хоть руки помою. Здесь можно? — Он кивнул на раковину.

Это я ему разрешила.

Третий стул принесли из моей комнаты. На нём лежали джинсы, толстовка и футболка, которую я искала утром, и пришлось отнести всё на кровать. Дэвид сделал вид, что не заметил. Очень вежливо с его стороны, особенно когда я вернулась за выпавшим носком.

За столом он сел на этот стул, попробовал придвинуться и сразу уехал назад.

— Он на колёсиках, — спохватилась я.

— Уже понял.

Мама ухватилась за спинку стула и подтолкнула его к столу, но Дэвид в ту же секунду оттолкнулся ногами от пола. Вдвоём они перестарались: он ударился коленом о стол, так что вода в стаканах плеснула через край. Я схватилась за свой стакан, а мама прижала ладонью съехавшую тарелку.

— Всё, — объявил Дэвид. — Дальше пешком.

На этот раз он придержал стул и осторожно придвинулся, проверяя, куда девать колени.

Курицу мама разрезала сама. Мне положила кусок без кожи, а потом сняла со своего румяную корочку и переложила на мою тарелку: вспомнила, что я люблю её больше всего.

— А тебе?

— Мне мяса оставь.

Я придвинула тарелку поближе, пока она не передумала.

Дэвид передал мне картошку.

Первые несколько минут все были очень заняты едой. Я ждала вопросов. Дэвид, видимо, вспоминал, какие остались разрешённые.

— Как погуляли? — спросила мама.

Я рассказала про рамки.

— Можно было взять две зелёные, — рассудил Дэвид.

— Спасибо. — Я показала на него вилкой. — Вот. Человек сразу понял.

— А белую сдать? — предложила мама.

— Ей белая больше нравится.

— Тогда зачем зелёная?

— Я тоже это спросила.

Дэвид потянулся за хлебом. Мама подвинула корзинку, не прерывая расспросов. Он взял кусок, а второй положил ей на край тарелки. Мама отломила от него корочку.

Это было мило. Оказывается, они уже умели есть вместе.

Потом они вспомнили кафе, где Дэвиду принесли не тот заказ. Он только дошёл до того, как подозвал официанта, а мама уже перебила:

— Подожди, ты сначала половину съел. А потом уже стал спрашивать, твой ли это заказ.

— Я не сразу понял, что мясо другое. Думал, может, они его так готовят.

— А когда понял, всё равно продолжал есть.

Дэвид развёл руками.

— Он же вкусный был. Зачем зря остывать?

— Вот это ты и сказал официанту. Тот даже извиняться перестал.

Мама уже смеялась. Я тоже улыбнулась, хотя пока не поняла, что смешного. Дэвид хотел рассказать по порядку, но мама всё время забегала вперёд. Оказалось, официант перепутал заказы: сэндвич Дэвида вместе с картошкой отнёс за соседний столик, а ему принёс чужой, без гарнира. Пока Дэвид выяснял, что не так с мясом, сосед успел съесть всю его картошку.

— И что? — спросила я.

— Сосед предложил поменяться, — невозмутимо ответил Дэвид.

— Уже начатыми?

— Вот и я спросил. В итоге сэндвичи доели чужие, а картошку мне принесли новую.

— Дипломатия, — подвела итог мама.

Он посмотрел на неё, и они опять засмеялись.

Я подвинула стакан и обнаружила под ним мокрый кружок. Пока они смеялись, вытерла дно салфеткой, сложила её пополам и поставила стакан сверху. С историей вроде разобрались, а спросить их о чём-нибудь другом я не успела.

Мама спросила Дэвида, как поживает его сосед. Оказалось, с соседом тоже что-то случилось — не с тем, который ел картошку, а с другим, из квартиры наверху. Этот купил беговую дорожку.

Я немного послушала, дожидаясь паузы, но рассказ про соседа оказался длинным.

— Мам, передай соль.

Она передала солонку, не глядя: Дэвид тряс ладонью над столом, показывая, как у него дрожит лампа, когда сосед встаёт на дорожку.

— Мам.

— Что?

— А где та чистая тетрадь, про которую ты говорила?

Она отвлеклась от Дэвида.

— В нижнем ящике. Под квитанциями.

Я знала, где тетрадь. Сама утром её туда положила.

— Ага.

— Тебе сейчас нужна?

— Нет.

Мама ещё секунду смотрела на меня, а я принялась солить картошку. Когда подняла глаза, она уже повернулась к Дэвиду.

— И во сколько он бегает?

Я машинально тряхнула солонкой ещё раз и отправила кусок в рот. Зря.

Дэвид заметил моё лицо.

— Горячая?

— Солёная.

Он придвинул блюдо с оставшейся картошкой. Я взяла другую и размяла её вместе с первой. Получилось много, зато теперь это можно было есть.

Мама отодвинула пустую тарелку.

— Мы с Дэвидом хотели на следующей неделе куда-нибудь сходить. Теперь придётся выбрать другой вечер, когда у меня не будет смены.

— Сходите.

— Я думала, вы с Мэнди могли бы…

— Посидеть со мной?

Мама положила вилку.

— Провести вечер вместе.

— А если у неё дела?

— Тогда договоримся по-другому.

Дэвид возил кусочком хлеба по последним следам соуса на тарелке, стараясь не смотреть ни на меня, ни на маму.

— Я могу побыть одна. — Вышло громче, чем я хотела.

— Бекки, давай позже.

Я посмотрела на Дэвида. Он перестал двигать хлебом.

— Мы уже начали.

— А закончим позже, — ответила мама.

Некоторое время было слышно только холодильник. Я опустила глаза. Картошки ещё хватало, можно было заняться ею.

— Курица вкусная, — сообщил Дэвид в тишину.

Мама прикрыла рот ладонью, и Дэвид растерянно посмотрел на неё.

— Что?

У неё дрогнули плечи, и сдерживаемый смешок всё-таки вырвался наружу.

Я не собиралась смеяться, честное слово. Но он так посмотрел на свою тарелку, потом на остатки курицы, будто проверял, где соврал, и я тоже не выдержала.

— Нет, вкусная, — выговорила мама сквозь смех. — Всё правильно.

— Ну хоть с этим разобрались.

Дэвид откинулся на спинку и опять немного уехал. Затем он вызвался помыть посуду. Мама сначала отказалась, потом посмотрела на противень и выдала ему губку.

Я убрала в холодильник остатки. Дэвид снял часы, положил возле хлебницы и начал с самой большой тарелки.

— На ней трещина, — предупредила я.

Он перевернул тарелку.

— Вижу.

— Давно уже. Это не вы.

— Спасибо.

Мама позвала меня в комнату — разобрать вещи, которые мы перенесли туда с кухни перед ужином. Я взяла со стола стопку квитанций, она — коробку с лекарствами и расчёску. Несколько секунд мы обе перекладывали их с места на место, пока мама не заговорила вполголоса, чтобы на кухне не услышали:

— Я не собиралась приставлять к тебе няньку.

— А Мэнди зачем?

— Вы часто видитесь. Я подумала, тебе будет спокойнее, если она придёт.

— Мне или тебе?

Мама опустила глаза на коробку в руках.

— Мне тоже. Но я не прошу вас сидеть дома каждый вечер.

— Просто у неё тоже могут быть планы. И у меня.

— Хорошо. Сначала спрошу, потом будем договариваться.

Я постучала краем стопки по столу, выравнивая квитанции. Мама больше ничего не говорила, и от этого мне было труднее продолжать спор.

— Если останусь дома одна, я тебе позвоню, — пообещала я. — Сама, не дожидаясь, пока начнёшь проверять.

Она кивнула.

Тут из кухни донёсся звон. Дэвид сразу крикнул:

— Всё целое!

Мы обе прислушались. Вода снова зашумела.

— Ну как тебе Дэвид? — спросила мама тише.

Я пожала плечом.

— Нормальный. Только вы вдвоём всё время вспоминали то, чего я не знаю.

Она ответила не сразу: сначала поставила коробку на полку и села на край кровати.

— Про сэндвич я, кажется, третий раз слушаю.

— Ты смеялась.

— Он каждый раз по-разному рассказывает.

Я провела пальцем по загнутому краю верхней квитанции.

— Про соседа можно было покороче.

— Согласна.

Мама потянула меня за край кофты. Я подошла, и она прижалась лбом к моему плечу. Волосы щекотали подбородок.

— Мам.

— Сейчас.

Она немного посидела так и отпустила.

— Пойдём. Он там один весь пирог съест.

Пирог оказался яблочный. Дэвид вытащил коробку из бумажного пакета; через прозрачное окно в крышке виднелись румяная корочка и ровная полоска яблок. Всё выглядело очень прилично, пока он не открыл крышку целиком: пирог съехал к стенке коробки, тесто с одного края смялось гармошкой, а поверх него собралась почти вся начинка.

— Я его, видимо, в автобусе помял, — вздохнул Дэвид.

— Чуть-чуть, — утешила я.

Мама достала нож, отрезала кусок и попыталась перенести его на тарелку. Яблоки соскользнули обратно в коробку, а на ноже осталась полоска корки. Она подхватила начинку с другой стороны, но только сдвинула её ближе к стенке.

Мы посмотрели на результат.

— Можно ложкой, — предложил Дэвид.

— Можно прямо из коробки, — подхватила я.

Мама убрала нож.

— Давай достанем миски.

С мороженым получилось хорошо. Даже очень: пирог всё равно пришлось бы жевать, а тут часть работы уже сделали за тебя.

Я сфотографировала свою миску и отправила Мэнди.

«На день рождения предлагаю это».

Она ответила почти сразу:

«Что это с ним?»

«Ехал в автобусе в час пик».

«Главное, доехал».

Я улыбнулась и положила телефон рядом.

Дэвид рассказывал, где купил пирог. Оказалось, там ещё продавали булочки с корицей. Мама любила с изюмом, он — без. Они начали выяснять, зачем вообще портить булочку изюмом. У меня по этому поводу тоже было мнение, и я придвинула миску и вступила в разговор.

Потом мама попросила ещё мороженого, и я достала коробку. Оставалось на две порции. Разделила на три.