Готэм: Опочтарение (джен)

В семь утра я застряла в собственной кофте. Голова прошла, левое ухо — нет. Я постояла в темноте, подышала себе в подмышку и дёрнула сильнее.

— Порвёшь! — крикнула из кухни мама.

Удивительная женщина. Сквозь две стены слышит, как погибают восемнадцать долларов. Я выбралась, пригладила ухо и посмотрела в зеркало. За ночь ничего не исправилось.

Пять футов четыре дюйма*, если стоять прилично, что я делала исключительно у школьной медсестры. Плечи узкие, бёдра уже начали округляться, не спросив разрешения, живот над резинкой трусов складывался в маленькую сердитую складку. На правой голени желтел синяк. Происхождение неизвестно. У меня вообще ноги жили насыщенной жизнью и не обо всём докладывали.

Я одёрнула кофту, втянула живот и повернулась к зеркалу боком — проверить, помогло ли. С животом было неясно, зато нос смотрелся уверенно. Он вообще никогда не сомневался, куда ему торчать. Вот и сейчас подался вперёд, будто уже собрался выходить и ждал только меня.

— Ну, хоть кто-то готов, — похвалила я его.

Волосы с одной стороны примялись, с другой стояли чёрным кустом. Намочила ладонь, прижала. Куст выждал, пока я отвернусь, и восстановился. Я натянула джинсы и пошла на кухню.

На кухне пахло подгоревшим хлебом: пока я воевала с кофтой, тостер успел выплюнуть вторую порцию. Мама, уже в пальто, стояла у стола и ела мой тост. Тот, который я надкусила, прежде чем уйти одеваться. Между сахарницей и её сумкой оставалось ровно столько места, чтобы поставить мою чашку. Там уже стояла мамина.

— Это мой.

— В тостере ещё есть.

— Я его уже надкусила.

Она посмотрела на тост. На полукруглый след моих зубов.

— Заметила.

Я сунула в рот второй тост и полезла под стол за серыми кроссовками. Один обнаружился сразу. В другом стояла мамина нога.

— Ты чего?

— Туфля натёрла. Хотела проверить, мягкие ли.

Мама вытащила ногу. Задник остался смятым. Я присела перед ней и расправила его пальцем. На её пятке белел пластырь, сквозь середину проступило розовое.

— Возьми серые.

— Они тебе нужны.

— У меня новые ботинки.

— Серые с юбкой ужасно. — Она пошевелила пальцами в чулке.

— В туфлях ты до автобуса не дойдёшь.

Мама посмотрела на часы над холодильником и доела тост.

— Поставь у двери, ладно?

Серые я поставила возле двери. Себе достала жёлтые ботинки, купленные в субботу на распродаже. В магазине они были удобные. В магазине вообще всё хорошее, особенно я в зеркале примерочной.

* * *

К остановке левая пятка уже знала, что мы совершили ошибку.

Автобус показался из-за поворота, когда я ещё стояла на светофоре. На переходе застряла тележка с ящиками из булочной: грузчик зацепил колесом бордюр и теперь дёргал её на себя. Из открытых задних дверей фургона шёл тёплый хлебный запах. Я смотрела мимо ящиков на автобус и ждала, когда освободится дорога. Автобус подошёл к остановке. Я уже приготовилась смотреть ему вслед, но водитель махнул мне через лобовое стекло: иди, подожду. Последние шаги я прошла, слегка поджимая пальцы. Получалась походка человека, который крадётся к собственному автобусу с дурными намерениями.

В автобусе пришлось стоять возле мужчины с рюкзаком. Поручень был липкий, из приоткрытого люка дуло только на макушку. Рюкзак ехал с большим комфортом: занимал полпрохода и регулярно поворачивался ко мне всеми своими карманами.

— Извините, рюкзак можно снять? — спросила я после третьего удара.

Мужчина не услышал. На повороте я упёрлась в рюкзак локтем, чтобы его пряжка не приехала мне в рот. Это он заметил.

— Девочка, поосторожнее.

— Так снимите. Он мне уже всю дорогу в лицо лезет.

Мужчина оглянулся на рюкзак, будто впервые обнаружил его у себя за спиной. Потом всё-таки стянул одну лямку. Я протиснулась дальше, пока проход был свободен.

У школьной остановки притормозила чёрная машина, и из неё вышла Мэнди. У неё была такая причёска, которую можно испортить только судебным решением. Наверняка в ванной стояла целая полка: гели, муссы, бальзамы. Я бы для начала согласилась на один бальзам. Личный. Чтобы не доливать в него воду, когда на дне ещё есть, но уже не выдавливается. У меня ветер задрал волосы на затылке и решил, что так и было.

— Новые? — спросила она, посмотрев вниз.

— В субботу купила. — Я выставила ногу.

— Классные. Покрутись.

Я повернула ногу, чтобы было видно пряжку сбоку. Мэнди наклонилась.

— У тебя кровь.

— Это отделка.

— Я серьёзно. Вон пятнышко на носке, сзади. — Она потянулась к краю ботинка.

Я отдёрнула ногу.

— Не трогай. Больно.

У Мэнди в сумке нашлись пластыри. Конечно, нашлись. Там наверняка был маленький вертолёт на случай дорожных работ. Она протянула два.

— Приклей сейчас.

— На урок опоздаем.

— Ещё пять минут. Успеем.

Мы сели на низкую кирпичную ограду у школьных ворот. Мимо шли наши, приходилось поджимать ноги. Кто-то на ходу дописывал домашнее задание, положив тетрадь на спину приятелю. Я развязала шнурки, стянула ботинок и попробовала отлепить носок от пятки.

— Не смотри.

— Да я пластырь открываю.

— Вот и открывай.

— У тебя ещё и носок порвался.

— Это сейчас так модно.

Она отвернулась к воротам. Я сняла носок, промокнула пятку салфеткой и приклеила пластырь, второй сунула в карман. Мэнди держала мою сумку на коленях. Когда я потянулась за ней, она не сразу отдала.

— Могу дать тебе другие ботинки. У меня есть почти такие, только чёрные. Мне велики.

— Не надо. Эти разносятся.

— Так пока разнашиваешь. Всё равно в шкафу стоят.

Из ворот окликнули Мэнди. Там стояли две девчонки из нашего класса. Они помахали ей и посмотрели на нас: на её сумку, которая стоила как мамина зарплата, на мой ботинок у меня в руке.

— Отдай кому-нибудь другому, — бросила я. — Я вроде пока мелочь у метро не собираю.

Мэнди перестала улыбаться. Отвела взгляд и сунула мне сумку.

— Ясно.

Я торопливо натянула носок и сунула ногу обратно в ботинок. Край пластыря завернулся. Прекрасное начало дня.

* * *

На историю мы успели со звонком. Я ещё завязывала шнурки кривым узлом, когда миссис Белл вызвала нас делать доклад.

Доклад делала я. Мэнди делала презентацию. Это справедливое разделение труда, если учитывать, что я умею читать, а Мэнди умеет заставить школьный проектор уважать себя.

Презентацию она собрала в PowerPoint, а потом распечатала. Школьный кодоскоп умел показывать обычные бумажные листы: кладёшь страницу под лампу, и она появляется на белой доске. Сам аппарат купили недавно. Способ показа наверняка одобрил бы мой дедушка.

Ещё вчера Мэнди возмущалась: почему нельзя показывать сразу с ноутбука? Тогда у неё было бы законное право принести на уроки свой БиБук от Wayne. Ради образования, конечно. Просто открыть его перед всем классом и заодно спасти пару деревьев.

Но у нас в школе уважали всё бумажное. Доклад на экране ещё можно было принять за развлечение, а стопка листов уже доказывала, что человек трудился. Единственный школьный компьютер с принтером стоял у директора. Там, видимо, уже наступило будущее.

Жалюзи опустили ради проектора, но одна полоса застряла наискось. Через щель солнце било прямо на доску. Мэнди подвинула учительскую кружку, разложила распечатки и пристроила первый лист. На доске возникло светлое пятно с мутными буквами. Она поправила страницу, покрутила ручку сбоку — и буквы стали чёткими. У меня на её месте уже лежала бы ладонь поперёк названия доклада.

Перед классом мне всегда становилось жарко. Сначала под волосами, потом между лопатками. Лицо, по моим ощущениям, приобретало цвет варёной колбасы. Я перенесла вес на правую ногу. Правая тоже была недовольна. Я прижала листы к животу.

— Громче, — шепнул кто-то с последней парты.

Я ещё ничего не сказала.

— Это была пауза, — сообщила я. — Для тех, кто медленно включается.

Пара человек засмеялась. Стало легче, и я начала.

Доклад был про мост Марлоу: как его взорвали за одну ночь, восемь лет восстанавливали и дважды торжественно открывали. В первый раз — для мэра и фотографов. Во второй — для машин. На третьем слайде вместо восстановленного моста появился разрушенный. Я запнулась на слове «открытие».

— Назад, — шепнула я Мэнди.

— Там карта.

— Тогда дальше.

Мост исчез. На четвёртом слайде выяснилось, что у меня перепутаны две даты.

— Здесь ошибка, — прервала меня миссис Белл.

— Да, — ответила я. — Мост тоже открыли не с первого раза.

Она сняла очки.

— Год открытия, пожалуйста.

Я исправила дату. Потом всё пошло нормально. Я даже оторвалась от листов и рассказала про подрядчика, который получил деньги за вывоз обломков и высыпал их в реку двумя кварталами ниже. Эту историю я нашла ещё вчера и берегла. Очень по-нашему: не видно из окна мэрии — значит, проблема решена.

Мэнди меняла листы точно вовремя и ни разу на меня не посмотрела. Мы получили «хорошо». За партой я толкнула её коленом.

— Видала? Историческая наука опять выжила.

— Угу.

— Ну, с мостом слегка промахнулись.

— Я ту картинку вставила, которую ты прислала.

Я хотела сказать, что присылала две картинки и нужная была второй. Вместо этого перевернула лист с зачёркнутой датой.

— Ладно. Всё равно «хорошо».

Она открыла тетрадь. Я посмотрела на её профиль. Аккуратный нос, блестящие волосы, серёжка в виде крошечного гвоздика. У меня от таких серёжек мочки чесались. Даже уши хотели чего подешевле.

— Ты чего?

— Ничего.

Это женское «ничего» я знала. Мы с мамой могли на одном таком «ничего» дотянуть до воскресенья. Но заканчивалось всё скандалом и битьём посуды — моей чашки, потому что бить у нас особо нечего. Потом мы рыдали друг у друга в жилетку.

* * *

В столовой свободные места нашлись у двери на кухню. Каждый раз, когда она открывалась, оттуда тянуло паром и гремела посуда. Приходилось то повышать голос, то вдруг слышать себя на весь стол.

Мэнди села напротив, но сумку положила на соседний стул. Обычно там сидела моя нога. Я ковырнула вилкой макароны.

— Можно ногу сюда?

Мэнди молча убрала сумку под стол. От этого стало хуже.

— Ну скажи уже.

— Что?

— Что я сделала.

— Давай просто поедим.

— Мэнди.

— Я просто предложила тебе ботинки. — Она потёрла большим пальцем край бутылки с соком.

— А я просто отказалась.

— А можно было просто сказать «нет»? Зачем про мелочь?

Я посмотрела в тарелку. Одна макаронина прилипла к зубцу вилки. Я тряхнула. Она держалась.

— Все стояли, смотрели.

— Кто все?

— Ну, у ворот.

— Я вообще-то на твою пятку смотрела.

Я ничего не ответила. Мэнди подождала и кивнула:

— Ладно.

И занялась своим обедом. Вот за это я иногда её ненавидела. Нормальный человек должен был ответить какую-нибудь гадость. Тогда я бы тоже ответила, мы бы разогнались, а через пять минут уже смеялись над кем-нибудь третьим. А Мэнди ела.

Я сняла макаронину пальцем.

— Я сама их выбрала. — Она подняла глаза, и я добавила: — Ботинки. Три магазина обошла.

— Так я не говорю, что плохие.

— Они правда не жали.

Мэнди посмотрела под стол.

— Когда мерила, — договорила она.

— Ну да.

— У меня так было с зелёными. — Она отломила кусок хлеба.

— У тебя были зелёные ботинки?

— Были.

— Надеюсь, ты никому в них не показывалась.

— На день рождения к тебе в них пришла.

Я посмотрела на неё. У неё дрогнул рот. Я подвинула к ней свой пудинг. Мэнди посмотрела на него, потом на меня.

— Ты его не любишь.

— Не порть момент.

Мэнди сняла с пудинга крышку и облизнула уголок. Рядом с подносом завибрировал телефон. Она заглянула в школьный чат, задержала палец над экраном и повернула телефон ко мне.

Кто-то после нашего доклада раскопал в районной группе фотографии с первого открытия моста Марлоу. На одной мэр стоял у микрофона с ножницами в руке, а сбоку двое полицейских держали Чувака за локти. Под фотографией написали: «Вот это надо было в презентацию».

— Это же ваш Чувак. А он там что делал?

— Почему наш? Можно подумать, мы его выбирали!

Я придвинула телефон. Эту историю мама рассказывала. Чувак полез под ленточку, потому что ему надо было на ту сторону. Мэр как раз говорил, что мост снова принадлежит горожанам. Чувак заявил, что он и есть горожанин, и спросил, чего тогда его не пускают.

— Пройти хотел, — объяснила я. — Не понял, что мост пока только для торжественных речей.

Мэнди увеличила фотографию.

— Слушай, я его вчера видела. Возле прачечной. Мы там на светофоре стояли. Он с полицейским разговаривал.

Чувака у нас знали все. Он спал на лавках, ругался у круглосуточного, участвовал в драках возле бара. Иногда его увозили. Потом он опять сидел с кофе, и продавщица из булочной просила его убрать ноги от двери.

— Если ему руки за спину завели, это не разговор.

— Ничего ему не завели. Полицейский даже смеялся.

— Может, Чувак пообещал бросить пить.

Мэнди поскребла ложкой крышку.

— А его правда так и зовут — Чувак? Или это вы у себя во дворе придумали?

— Не мы придумали. Он отзывается, мы особо не вникаем.

— Бекки, я про настоящее имя. Ты же его сто лет видишь. Неужели ни разу не слышала, как его зовут?

— Могу познакомить. Сама спросишь.

— Да ну тебя. Просто увидела фотографию и вспомнила про вчера. Ты рядом живёшь, я думала, ты знаешь.

Я подцепила вилкой остывшие макароны.

— Вот и живи теперь с этим.

Мимо протиснулись двое с подносами. Мэнди придвинула пудинг к себе, переждала грохот посуды.

— У вас вообще спокойно. Мы вчера от папиных знакомых ехали, они у вас в районе квартиру снимают. Говорят, вечером можно нормально выйти.

— Можно. Только сначала проверь, кто на лавке лежит.

— А что он тебе сделал?

— Мне? Ничего. Мы с ним как-то не сблизились. Мама ещё в младшей школе велела обходить его стороной.

— Ну вот. Ничего же.

— Что «ну вот»? Он бухает, наркоту покупает, орёт под окнами. На прошлой неделе я его у магазина видела — у него всё лицо в крови было. Стоит, сигареты покупает.

Про наркоту я добавила от себя. Я видела, как он сидел на лавке, выдавливал таблетки из блистера и запивал дешёвым виски прямо из бутылки. У него была справка и целый список лекарств от лечащего врача из клиники. Виски в списке, надо полагать, не было. Но «пьёт таблетки по назначению» звучало так, будто его надо пожалеть, а я сейчас добивалась не этого.

Мэнди перестала скрести ложкой.

— Его побили?

— Я не спрашивала.

— Может, надо было скорую вызвать.

— Мэнди, он продавцу сдачу пересчитывал. С ним всё было прекрасно.

Она посмотрела на меня, потом доела пудинг.

— Всё равно странно. Если он такой, почему полицейский с ним смеялся?

— Спроси у полицейского. — Я пожала плечами. — С ними я тебя познакомить не могу.

У двери уже толпились с подносами. Я убрала ногу со стула и осторожно поставила её на пол. Пятку тут же защипало.

* * *

После уроков Мэнди задержалась со мной у ворот. Машина уже ждала на другой стороне улицы; водитель стоял у открытой двери и смотрел в телефон.

— Давай подбросим. Тебе же больно.

— Уже нормально.

Я для убедительности прошла два шага, не хромая. Лучше бы не старалась. Мэнди посмотрела на мои ноги, но спорить не стала.

— До завтра.

— Ага. Спасибо за пластырь.

Она перебежала дорогу и махнула уже оттуда. Каждый раз, когда я садилась к ней в машину, мне казалось, что все смотрят. Пока пересечёшь улицу, пока водитель откроет тебе дверь. Мэнди говорила, что всем плевать. Ей легко говорить. На неё и так смотрели.

Следующего автобуса ждать почти четверть часа. До дома пешком, если срезать через наш квартал, — двадцать минут. Я поправила сумку и пошла. Минут через десять я добралась до нашей аптеки на углу.

На стеклянной двери изнутри висел листок: «Закрыто по техническим причинам». Один угол отклеился и загнулся, спрятав часы работы. Внутри было темно. Дверь я всё-таки дёрнула. Потом села на ступеньку и сняла левый ботинок. Пластырь сполз под пятку, носок прилип снова.

Я кое-как сняла носок и положила его на ботинок. Достала из кармана второй пластырь, приклеила. Устроила босую ногу на другом ботинке и попыталась решить, насколько прилично дойти в носках. В нашем районе — вполне. Вопрос был в том, сколько носков дойдёт. Мимо проехал автобус. Мой. Я проводила его до перекрёстка, после чего решила на дорогу больше не смотреть.

Из-за угла выкатился Чувак. Вот Мэнди бы обрадовалась. Могла бы спросить имя. Я предпочла бы, чтобы он прошёл мимо.

На нём было пальто, которое кто-то, по всей видимости, уже пытался похоронить. В руке — бумажный стаканчик. Он остановился возле урны, посмотрел внутрь, потом на меня. Я сразу натянула носок и втиснула ногу в ботинок, даже не расправив язычок. Язычок тут же сбился в комок и впился в подъём. Очень зря.

— Чего? — спросила я.

Он указал стаканчиком на мою ногу.

— Маленькие?

— Нет. Нога большая.

Он кивнул, будто получил исчерпывающий медицинский ответ, и сел на другой конец ступеньки. От него пахло табаком и чем-то кислым. Он вытянул ноги, загородив половину ступеньки, и заглянул в стаканчик. На меня больше не смотрел. Всё равно сидеть расхотелось. Я подхватила сумку и встала.

— Там стекло, — буркнул он в стаканчик.

Под моей подошвой хрустнуло. У края ступеньки лежали мелкие зелёные осколки; в тени я их не заметила. Чувак посмотрел на меня снизу вверх.

Я посмотрела на него сверху вниз, что со мной случалось нечасто и потому требовало немедленного использования.

— Вижу.

Он пожал плечами. Я дохромала до угла, свернула и только там остановилась, упёршись ладонью в кирпичную стену. Подняла ногу и вывернула подошву к свету. Стекло застряло в резине. Выковыряла ключом. Ключ потом вытерла о носок.

* * *

Дома первым делом швырнула ботинки в коридор. Один попал в стену. Второй — в первый. Хоть где-то сработали парой. Потом вернулась и поставила их ровно.

Мама пришла в половине восьмого. В серых кроссовках. Я сидела на кухне, положив ноги на второй стул. Под пятками лежало старое полотенце. Рядом с тарелкой остывшей яичницы валялись обёртки от пластырей: заклеить содранное место, не приклеив заодно пальцы, у меня пока не получалось.

Мама остановилась в дверях. Посмотрела на ноги. На меня.

— Только ничего не говори, — предупредила я.

— Я вообще молчу. — Она сняла пальто.

— У тебя лицо очень говорящее.

Мама отвернулась к чайнику. Поставила его под кран; вода загрохотала по пустому дну. Плечи у неё затряслись.

— Между прочим, без меня на этом полотенце сейчас лежали бы твои пятки.

— Знаю, — сдавленно ответила мама. — Спасибо за кроссовки.

— А ты ржёшь.

Она засмеялась уже вслух. Я тоже. Сначала нехотя, потом пришлось убрать ноги со стула, потому что смеяться с вытянутыми ногами у меня почему-то не получалось.

Мама вытерла руки, подвинула к себе стул и похлопала по колену.

— Давай сюда. Где болит?

— Везде, но начни с пятки. — Я положила ей на колено левую ногу.

Она оторвала новый пластырь. Я держала ногу ровно и на этот раз ничего не советовала.

После ужина мама ушла складывать бельё, а я осталась за столом. За кухонным окном было уже темно, в стекле отражались лампа и моя кружка. Взяла телефон. Написала Мэнди: «Какой размер у чёрных?» Стёрла. Написала: «Я утром была свинья». Посмотрела. Добавила: «Но ботинки правда красивые».

Ответ пришёл почти сразу: «Я знаю».

«Что свинья или что красивые?» — написала я.

«Да».

Я фыркнула.

— Что? — спросила из комнаты мама.

— Ничего!

Мэнди прислала фотографию чёрных ботинок. Я увеличила, посмотрела подошву, застёжку, носы. Нормальные ботинки. Даже очень.

«Размер какой?»

«Седьмой»**.

Мой. Я ещё раз посмотрела на фотографию и написала: «Принеси завтра». И, пока не передумала, отправила второе: «Спасибо».

Телефон положила экраном вниз. Потом всё-таки взяла снова.

«Только пакет непрозрачный».

———

* Около 162 см.

** Американский женский размер 7 — примерно 37,5-38-й российский.

Бас приехал раньше машины. Он прокатился между складами, потумцкал железный забор стройки и забрался Чуваку в зубы.

Чувак открыл один глаз. Белый «Чероки» медленно поворачивал с эстакады. Новейший. Узкие фары, чёрная крыша, шины, на которых наверняка ещё читалась маркировка. Над капотом дрожал нагретый воздух, тонированные стёкла мелко вибрировали. Изнутри человек с очень убедительным голосом сообщал всей окраине, сколько у него денег и кому он намерен прострелить голову. Чувак закрыл глаз. Не помогло.

Он сидел на верхней трубе, свесив ноги над щебнем. Три ряда ржавых труб лежали у разрытого края строительной площадки; за ними проваливалась в тень канава. Дальше торчал бетонный остов будущего жилого комплекса. На заборе улыбалась женщина с ключами, надпись над ней обещала новую жизнь у реки. Реку было учуять даже отсюда.

Бумажный стаканчик стоял возле бедра. Кофе давно кончился, но Чувак всё равно время от времени подносил его к губам, вспоминал, что стаканчик пустой, и ставил его обратно. Его самого слегка трясло. Под воротником пальто блестел пот, хотя ветер был холодный. Язык прилипал к нёбу. Где-то за правым глазом медленно раздвигали ржавые ножницы, и каждый удар баса им помогал. У закрытой аптеки было лучше: там хотя бы сидела девчонка в жёлтых ботинках и молчала большую часть времени.

«Чероки» остановился. Музыка осталась. Водительская дверь распахнулась, и на щебень вышел огромный чернокожий мужчина в светлой куртке. Сначала поставил ногу, потом не торопясь выпрямился. Куртка лежала на плечах, как чехол на дорогой мебели. Он провёл ладонью по затылку и осмотрел стройку.

Из двух других дверей выбрались его спутники. Первый — узкий, жилистый, в красном спортивном костюме — сразу поправил что-то под расстёгнутой олимпийкой. Второй, с аккуратной бородкой, держал телефон. Он обошёл лужу, поднял камеру и взял в кадр трубы. Большой мужчина даже не посмотрел на него.

— Убери.

Телефон исчез. Мужчина поправил манжету, не оборачиваясь, щёлкнул брелоком — «Чероки» мигнул фарами — и пошёл к Чуваку. Двое двинулись за ним, разойдясь по сторонам ровно настолько, чтобы это хорошо смотрелось. Чувак сглотнул кислое. На этот раз удержал.

— Вот ты где, — протянул большой.

Он остановился перед трубами. Белые кроссовки стояли на угольной крошке; ему это не нравилось, но он пока решил не показывать. Чувак посмотрел на кроссовки. Потом на него.

— Ты Чувак?

— А? — не сразу отозвался тот.

Красный прыснул, но большой поднял два пальца, и смешок оборвался.

— Меня зовут Коул.

Чувак осторожно кивнул. От кивка стало хуже.

— Люди сказали, ты тут за порядком смотришь.

С труб капало. Под землёй работал насос: пять ровных ударов, потом скрежет, потом ещё пять.

— Чего?

— Мне нравится. — Коул улыбнулся. — Никаких имён, никаких разговоров. Уважаю. Сам люблю тихих людей.

Из машины донеслось длинное певучее ругательство. От низкой ноты стаканчик пополз по трубе, и Чувак прижал его ладонью.

— Сделай потише.

— Сделаем. — Коул чуть наклонил голову. — Сейчас договоримся — всё сделаем.

Он достал из внутреннего кармана плотную пачку денег. Стянул бумажную ленту, уронил её под ноги, посмотрел на верхнюю купюру и положил пачку на трубу, рядом со стаканчиком. Красный одобрительно причмокнул.

— Смотри сюда, брат, — начал Коул. — Я сегодня с хорошим настроением. Приехал сам. Без посредников, без всей этой херни. Потому что мне сказали: на районе есть человек. С человеком надо поговорить.

Чувак уставился на деньги.

— С каким?

Бородка тихо засмеялся. Коул продолжал смотреть на Чувака.

— С тобой.

— А. — Чувак вытер нос тыльной стороной ладони.

— Вот именно. — Коул ткнул пальцем в пачку. — Это за то, что мы познакомились. По пятницам будет ещё. Нравится пятница?

— Сегодня пятница?

Красный отвернулся, закусив губу. Коул перестал улыбаться ровно на секунду.

— Слушай внимательно. Скоро здесь появятся мои машины. Мои люди. Будут работать. Ты их увидишь — пройдёшь дальше. К тебе кто-нибудь подойдёт, начнёт жаловаться — отправишь ко мне. Скажешь: теперь спрашивайте мистера Коула. — Он выпрямился и развёл руки, показывая, насколько всё просто. — Ты сидишь. Деньги идут. Даже вставать не надо. Я прямо сюда тебе привезу, если у тебя, сука, офис здесь.

Красный засмеялся первым, Бородка поддержал. Чувак смотрел мимо них, на белую машину.

— Музыку.

— Посмотри на меня. — Коул шагнул ближе и дождался, пока Чувак медленно переведёт взгляд. — Я к тебе нормально пришёл. При моих людях. Положил перед тобой нормальные деньги. Не заставляй меня теперь выглядеть идиотом.

Вдали хлопнула дверь фургона. Через дорогу, у склада сантехники, водитель в зелёном жилете спускал с кузова ручную тележку. Одно колесо застряло на борту. Водитель подёргал её, выругался и полез обратно. Чувак проводил его взглядом.

— Эй, на меня смотри. — Коул наклонился к Чуваку, заслоняя ему вид на фургон.

— Я не понял, — признался Чувак.

— Чего ты не понял?

— Чего надо-то?

Красный больше не смеялся. С эстакады съехали три чёрных джипа. Они шли близко, один за другим. Первый притормозил возле белого «Чероки», второй встал за ним, третий проехал немного дальше и остановился наискось. Колёса захрустели по битому кирпичу.

— Надо взять деньги, — не оборачиваясь, растолковал Коул. — Сказать: «Спасибо, мистер Коул». И пожать мне руку.

Из чёрных машин вышли шестеро. Один доедал что-то из бумажного пакета. Другой расправлял на ходу рукав. Высокий в чёрной майке посмотрел на одинокого человека на трубах, потом на приятеля: серьёзно? Ради этого? Приятель пожал плечами. Дверцы хлопали одна за другой, и Чувак вздрагивал от каждого хлопка.

— Или? — спросил он.

Коул вздохнул, почти с облегчением: наконец-то добрались до понятной части.

— Или мы всё равно здесь работаем. Только ты уже нигде не сидишь.

Красный оттянул полу олимпийки. Совсем немного, чтоб было видно рукоять.

— Ты тут не торгуешься, — добавил Коул. — Или берёшь деньги, или мы тебе устроим проводы. С цветами и музыкой. Только музыку ты уже не услышишь.

Чувак опустил глаза. Несколько секунд он разглядывал свои ботинки, потом сжал губы, прикрыл рот рукой и замер.

— Только не на обувь, блядь. — Красный попятился.

— Господи. — Коул скривился. — Возьми уже бабки.

Чувак убрал руку ото рта и полез под пальто. Коул протянул ладонь — большую, сухую, с тяжёлым перстнем на мизинце.

Из-под пальто появился револьвер. Тяжёлый, с длинным стволом и массивным барабаном. Воронение на гранях стёрлось до светлого металла. Чувак держал его низко, возле бедра, потом чуть поднял кисть, и ствол посмотрел Коулу в грудь. У Коула изменилось лицо.

Чувак выстрелил. Звук ударил в бетонный остов, вернулся с верхних этажей, раскатился под эстакадой. Коул отступил на шаг, будто хотел пропустить кого-то перед собой. Протянутая рука осталась висеть. Потом ноги под ним сложились.

Чувак уже опрокидывался назад. Мелькнули подошвы, полы пальто скользнули по ржавчине. Он исчез за верхним рядом труб, в провале канавы; внизу глухо стукнуло железо. Ещё раз — уже дальше, под настилом, где трубы уходили к фундаменту. Стаканчик ещё катился, когда Красный начал стрелять.

* * *

Первые пули ударили в трубы. Ржавчина взлетела рыжими облачками. Что-то завизжало над головой Бородки. Он присел, выхватил пистолет и тоже выстрелил — туда, где секунду назад торчали ботинки.

Потом открыли огонь приезжие. Высокий в майке стрелял стоя, с вытянутых рук. Его приятель палил поверх открытой дверцы. Мужчина с бумажным пакетом бросил обед под машину и вытащил короткий автомат.

— Где он?!

— За трубами!

— Я вижу, что за трубами!

Очередь прошила строительный забор, на нарисованной женщине появились чёрные дыры. Ещё одна вырвала куски бетона из колонны. Кто-то стрелял в канаву. Кто-то — в тёмный первый этаж. Кто-то услышал выстрелы сбоку и развернулся туда.

У склада сантехники рассыпалась витрина. Водитель фургона выпустил тележку и упал между кузовом и тротуаром. Попробовал подняться, посмотрел на свою ногу и пополз, оставляя на светлом бетоне длинные красные мазки. Тележка выкатилась на дорогу, её колёсико продолжало вертеться.

— Не туда, дебил! — заорал кто-то, но ему никто не ответил.

Белый «Чероки» всё ещё играл музыку: бас, три быстрых удара, бас. Красный прижался к его переднему колесу. Рядом лежал Коул. Глаза у него были открыты. Куртка темнела, под затылком медленно намокала бумажная лента от денег.

Бородка дёргал ручку пассажирской двери. Заперто. Он дёрнул ещё.

— Ключи у него! — крикнул Красный, и Бородка посмотрел на Коула.

И в этот момент высокий в чёрной майке перестал стрелять. Просто сел возле капота. Пистолет стукнул о фару и упал отдельно. Его приятель ещё не заметил — продолжал палить в стройку и орать:

— Выходи! Выходи, сука!

Из канавы донёсся кашель. Красный повернул голову. Между трубами было темно, в самом низу блеснула вода, и по ней разбежались круги.

Хлопнул выстрел. Человек у открытой дверцы ткнулся лицом в стекло. Колени подломились; он повис на ремне собственного оружия, зацепившемся за зеркало.

— Слева! — закричал мужчина с автоматом. — Слева, блядь!

Он дал очередь вдоль забора. Рядом с Бородкой лопнула белая обшивка крыла, и Бородка упал на живот.

— Ты в нас стреляешь!

Мужчина уже пятился к строительному контейнеру. Его напарник в серой толстовке подбежал с другой стороны, прижался спиной к ребристой стенке и сунул телефон между ухом и плечом.

— Тут этот... Тут он... — Он слушал, тяжело дыша. — Да один! Я говорю, он один!

За контейнером что-то упало. Мужчина с автоматом обернулся. Красный увидел только его локоть, мелькнувший из-за угла контейнера, и короткую вспышку внизу. Автомат ударился о железо. Очередь ушла куда-то вверх, с края бетонного перекрытия посыпалась крошка. Серая толстовка исчезла за углом.

— Эй! — крикнул Красный.

Из-за контейнера вылетел телефон и упал на щебень экраном вверх. Красный крикнул ещё раз. Экран продолжал светиться.

* * *

Бородка лежал щекой на асфальте. Под машиной виднелись ноги Красного, ноги Коула и белый бумажный пакет. Ветер тащил пакет по дороге, но тот всё время цеплялся за камень. Бородка очень хотел, чтобы он наконец отцепился.

Где-то справа завёлся двигатель — взревел, захлебнулся, снова взревел. Один из чёрных джипов дёрнулся вперёд с распахнутой дверью; водитель ещё втягивал ногу в салон. Два сухих удара. Джип пересёк дорогу и врезался в тележку. Та подскочила, перевернулась; машина въехала одним колесом на тротуар и упёрлась в тумбу у склада. Загудел клаксон — долго, ровно.

Последний из приехавших бежал к эстакаде. Он прихрамывал, раз в несколько шагов оборачивался и стрелял через плечо. Пули выбивали искры из дороги. Красный закрыл голову руками. У забора мелькнула серая подкладка пальто. Бегущий остановился так резко, словно перед ним натянули проволоку. Постоял, наклонив голову, потом упал на бок и съехал с насыпи. Пальто исчезло.

Теперь были слышны только музыка, клаксон и человек у фургона, который звал на помощь.

Бородка поднял голову. Над трубами висела пыль. Медленно опускалась на купюры, разлетевшиеся по всей стройке, на пустой стаканчик, на белые кроссовки Коула.

— Сколько их? — прошептал он.

Красный не ответил, и Бородка повторил громче:

— Сколько, блядь, их там?

Красный смотрел на пистолет в своей руке. Палец никак не хотел выпрямляться. За белым джипом заскрежетал щебень, и оба повернулись.

Чувак стоял в нескольких шагах от них. На плече у него висела паутина, от манжеты тянулась нитка. Правая штанина вымокла до колена. В одной руке он держал тяжёлый револьвер, другой прижимал висок. Бородка видел, как шевелятся его губы.

— Что? — выдохнул он.

— Музыку выключи. — Чувак зажмурился.

Бородка посмотрел на дверь. Потом на Коула. Пополз к нему, нашарил карман, вытащил ключ. Нажал не ту кнопку, и «Чероки» дважды бодро просигналил. Чувак медленно опустил руку от виска.

— Извини, — пробормотал Бородка. Он не помнил, когда последний раз говорил это слово.

Со второй попытки дверь открылась. Он полез через сиденье, ткнул в экран, промахнулся, задел регулировку. Музыка стала громче.

— Блядь, — прошипел Красный.

Бородка нашёл кнопку. Бас оборвался. Остался клаксон чёрной машины через дорогу.

Чувак немного постоял с закрытыми глазами. Потом наклонился, упёрся свободной рукой в колено, и его вырвало на щебень. Красный не двигался. Бородка тоже.

Чувак сплюнул, вытер рот рукавом и посмотрел на пистолет Красного. Тот осторожно положил его на землю.

— Дальше, — велел Чувак.

Красный оттолкнул оружие двумя пальцами. Чувак кивнул на Коула, потом на чёрные джипы.

— Забирайте падаль и валите из моего района.

— Всё. Поняли. — Бородка несколько раз быстро кивнул. — Мы сейчас. Мы просто...

Чувак посмотрел на него, и Бородка замолчал. С противоположной стороны улицы снова донеслось:

— Помогите!

Чувак повернул голову. Водитель фургона сидел возле колеса и обеими руками держался за ногу. Сквозь пальцы текло. Он увидел револьвер и перестал звать. Чувак посмотрел на расстрелянную витрину, на тележку под джипом и перевёл взгляд на Красного.

— Скорую. Сейчас.

Красный полез за телефоном, уронил его, поднял.

— Да. Я сейчас, я...

— Набирай.

Красный ткнул в экран и поднёс телефон к уху. Чувак качнул стволом в сторону телефона.

— На громкую.

Из динамика ответил женский голос. Красный сбивчиво назвал улицу, склад, эстакаду. Сказал про стрельбу. На вопрос о пострадавших посмотрел на Коула. Чувак взял его за подбородок и повернул голову к фургону.

— Вон тот. Живой. Кровит.

Красный повторил, выслушал ответ и закивал.

— Едут. Сказали, едут.

Чувак отпустил его и посмотрел через дорогу.

— Эй. Страховка есть?

Водитель покачал головой. Зубы у него стучали. Чувак снова повернулся к Красному.

— Ты платишь.

— Да. Конечно. За скорую, всё...

Чувак коротко всхлипнул, прижал свободную руку ко рту. Плечи дёрнулись ещё раз. Красный не сразу понял, что он смеётся.

— За скорую, — повторил Чувак сквозь пальцы.

Он шагнул ближе. Красный вжался затылком в белое крыло, попробовал отодвинуться вдоль машины, но Чувак поймал его за ворот и вернул на место. Затылок глухо стукнул о металл. Ствол упёрся под челюсть, и Красный задрал подбородок.

Чувак всё ещё улыбался. Дышал ртом, часто; от него пахло блевотиной. Красный чувствовал, как ствол мелко подрагивает у горла, и боялся сглотнуть.

— А дальше он сам, да?

Красный попробовал мотнуть головой. Ствол вдавился глубже.

— Нет, я…

— Тихо.

Чувак подождал. Улыбка понемногу сошла. Он смотрел Красному в лицо, словно пытался вспомнить, о чём они только что говорили.

— За всё. Скорая. Больница. Операции, лекарства. Сколько понадобится.

Он помолчал, пережидая тошноту. Отпустил ворот, опустил револьвер. Красный так и сидел с задранным подбородком.

— Пока на работу не выйдет — деньги ему домой. Чтоб жрал, квартиру оплачивал. Семье чтоб было на что жить. Понял?

— Понял.

— У нас есть наличные. — Бородка торопливо полез во внутренний карман. — Мы можем сейчас...

— Ему отдашь. — Чувак перевёл на него взгляд, и Бородка замер с раскрытым бумажником. — И номер свой оставишь. Настоящий. Чтоб ему за вами не бегать. Ни за одной сраной бумажкой. Сами звоните. Сами платите.

— Сделаем.

— Стекло. Фургон. Всё, что тут разнесли. — Чувак кивнул на разбитую витрину. — За свой счёт.

Оба закивали.

— Хоть один счёт ему придёт — я к вам приеду.

Красный открыл рот, посмотрел на Коула и закрыл. Чувак отступил, освобождая проход.

— До скорой здесь будете. С ним. Потом уберёте своих и съебётесь.

Бородка первым поднялся на ноги. Красный встал следом, держа перед собой телефон; из динамика всё ещё говорила женщина.

— И ещё.

Оба замерли. Чувак показал револьвером на чёрный джип.

— И это выключите.

Клаксон всё гудел.

— Семеро погибших, водитель грузового фургона в больнице и человек, которого сейчас разыскивает полиция Готэма.

Ведущая повернулась к другой камере. За её плечом появился белый внедорожник с распахнутой пассажирской дверью. На переднем крыле темнели пулевые пробоины.

БОЙНЯ У ЭСТАКАДЫ

— Перестрелка на восточной окраине города произошла сегодня во второй половине дня. По предварительным данным, все погибшие связаны с организованной преступностью. Очевидцы утверждают, что им противостоял всего один человек. На месте работает наша съёмочная группа. Рэйчел, что известно к этой минуте?

Картинка сменилась: корреспондентка стояла перед полицейской лентой. Ветер прижимал волосы к помаде; она убрала прядь свободной рукой, не отрывая взгляда от камеры. В углу экрана горело: ПРЯМОЙ ЭФИР.

— Джоан, движение здесь до сих пор перекрыто. Следователи работают на стройплощадке за моей спиной и в нескольких зданиях напротив. Стреляли на обе стороны улицы. Пули обнаружены в витринах, припаркованных автомобилях и на втором этаже действующего склада.

Камера поднялась над её плечом. За лентой мигали синие огни. Возле чёрного джипа человек в перчатках раскладывал жёлтые номерки. Их было так много, что ему приходилось ставить ногу боком.

— Всё началось возле этой новостройки.

Показали трубы, брошенный стаканчик, купюры, разлетевшиеся по щебню, и возле каждой — жёлтый номерок.

— Четыре внедорожника, девять мужчин. По словам свидетелей, один из прибывших разговаривал с человеком, сидевшим здесь, на трубах. Чем закончился этот разговор, видно на записи камеры склада через дорогу.

На экране появилось серое изображение с неверной датой в углу. Белая машина, трое возле труб, чёрные джипы въезжают в кадр по одному. Внизу, совсем близко к камере, мужчина в жилете возится с тележкой. Человек на трубе был крошечным и сидел, опустив голову. Запись остановилась, и вокруг него нарисовали жёлтый круг.

— Именно этого человека полиция просит помочь установить. Обратите внимание на длинное тёмное пальто. Лица на записи практически не видно.

Картинка снова пошла, и сидящий поднял руку.

Монтажный скачок — и теперь все двигались сразу. Открывались двери, люди пригибались, один мужчина пятился, вытянув перед собой оружие. У трубы взлетала пыль. Тележка пересекала нижний край экрана сама по себе. Звука не было, и от этого запись напоминала плохо снятую репетицию — каждый делал что-то своё и никто не смотрел в нужную сторону.

— Сам момент гибели людей мы не показываем. После первого выстрела мужчина в пальто исчезает за трубами. Дальнейшие события эта камера фиксирует лишь частично. Полиция пока не установила, откуда были сделаны все ответные выстрелы.

Показали записанный ранее разговор Рэйчел с мужчиной в рабочей куртке. Над его левым плечом виднелась вывеска склада сантехники.

ДЭН ХАРПЕР. ВЛАДЕЛЕЦ СКЛАДА

— Сколько нападавших вы видели?

— Которых?

— Тех, кто стрелял в прибывших мужчин.

— Я под прилавком лежал. — Харпер посмотрел на неё.

— Но вы слышали стрельбу с нескольких направлений?

— Я слышал, как у меня над головой унитазы лопались. Вам показать?

Камера прошла по разбитому торговому залу. На полке стоял белый умывальник с рваной дырой, ниже лежали осколки, ценники, оборванный провод.

— Семнадцать лет торгую, — проворчал Харпер за кадром. — Первый раз мне выставку расстреляли.

— Вы знали человека на трубах?

— Видел.

— Как его зовут?

Харпер помедлил.

— Чувак.

— Простите?

— Так его зовут. Чувак.

— Он живёт поблизости? — Корреспондентка чуть подалась вперёд.

— Поблизости он бывает. Где живёт, не знаю.

— Вы считаете его опасным?

Харпер посмотрел на остатки витрины.

— Сегодня я магазин закрою. Как вы считаете?

* * *

Следующий фрагмент был снят телефоном из окна: камера дрожала, половину кадра занимала занавеска. Внизу между машинами метались люди, но разобрать лица было невозможно. Грохнула очередь.

— От окна отойди! — крикнула женщина совсем рядом с микрофоном.

Изображение дёрнулось к потолку, и несколько секунд зрителям показывали люстру. За кадром стреляли. Потом кто-то застонал, и снова раздался женский голос:

— Ты скорую вызвал?

На этом запись оборвалась.

— Пострадавший водитель доставлен в городскую больницу, — продолжила корреспондентка. — Его оперируют. По словам работодателя, медицинской страховки у него нет. И здесь у этой истории появляется ещё одна необычная подробность.

На экране возникли носилки возле открытой скорой. Лицо раненого закрыли размытым пятном, фельдшер закреплял ремень. Рядом переминался человек в красном спортивном костюме, держа телефон обеими руками.

— Я с ним поеду.

— Отойдите от машины.

— Мне надо с ним! Я за скорую плачу!

Фельдшер выпрямился.

— Вы родственник?

— Я оплачиваю, я сказал. Всё оплачиваю. Запишите мой номер.

— Сэр, отойдите от машины. — В кадр вошёл полицейский.

Красный повернулся к нему. На лице у него было выражение человека, которому только что запретили выходить из горящего дома.

— Да дайте номер оставить!

Полицейский взял его за локоть. Красный не сопротивлялся, только продолжал что-то говорить, пока его вели к патрульной машине.

— Этот мужчина и его спутник прибыли на место вместе с погибшими. Оба задержаны. До задержания они передали пострадавшему деньги и настойчиво предлагали оплатить лечение. Мы успели задать несколько вопросов второму мужчине.

Человек с бородкой стоял у полицейской машины. Один рукав был порван, к щеке прилипла грязь. Он всё время смотрел мимо камеры.

— Вы знакомы с раненым?

— Теперь знакомы.

— Почему вы решили оплатить его лечение?

— Человеку помощь нужна.

— Кто-то потребовал этого от вас?

Бородатый перевёл взгляд на корреспондентку.

— Мы сами.

— Очевидцы говорят о вооружённом мужчине, который подошёл к вам после стрельбы. Что он сказал?

— Мы всё оплатим.

— Я спрашиваю о другом.

— А я вам отвечаю.

Полицейский открыл заднюю дверь. Бородатый нагнулся, но вдруг выпрямился снова.

— И магазин! — выпалил он прямо в объектив. — Стекло, машину. Всё. Передайте, если увидите.

— Кому передать?

Полицейский положил ладонь ему на затылок, и дверь закрылась.

* * *

— Полиция предостерегает от поспешных выводов, — уточнила Рэйчел. — Следователи пока не подтверждают, что все семеро погибли от рук одного человека. На вечернем брифинге журналисты спросили представителя департамента, мог ли стрелок обладать сверхспособностями.

На записи брифинга у микрофонов стоял офицер с усталым красным лицом. На воротнике осталась светлая полоса от пота.

ДЕПАРТАМЕНТ ПОЛИЦИИ ГОТЭМА

— Мы расследуем гибель семи человек и ранение гражданского лица. Устанавливаем последовательность событий, принадлежность оружия, причастность каждого из участников.

— Задержанные подтверждают, что стрелок был один?

— С ними работают следователи.

— Возможно ли, что речь идёт о человеке со сверхспособностями?

Офицер посмотрел в сторону задавшего вопрос.

— Пока у нас есть свидетельства применения огнестрельного оружия.

— Но один человек против девяти вооружённых...

— На месте обнаружено несколько единиц оружия. Мы выясняем, кто из него стрелял. Если кто-либо располагает полной записью происшествия, прошу передать её следствию.

— Местные жители называют разыскиваемого Чуваком. Он вам известен?

Офицер на секунду сжал губы.

— Личность устанавливается.

— Он представляет опасность для жителей? — спросили из-за камеры.

— Не пытайтесь задержать его самостоятельно. При встрече сообщите в полицию.

* * *

Картинка вернулась к прямому включению. Рэйчел снова стояла у ленты. Позади неё эвакуатор поднимал чёрный джип, переднее колесо повисло над асфальтом. Из-под машины рабочий вытянул искорёженную тележку.

— Личности погибших официально пока не названы. По информации нашего источника, среди них есть человек по фамилии Коул, которого следователи связывают с группировкой, недавно появившейся в городе. Подтверждения этой информации мы ожидаем от полиции.

Она прижала пальцем наушник.

— Что касается раненого водителя: его работодатель сообщил нам, что обещание оплатить лечение действительно было сделано. Будет ли оно исполнено — пока неизвестно. Мы продолжим следить за его состоянием. Джоан.

— Спасибо, Рэйчел, — кивнула ведущая. — И ещё раз покажем изображение разыскиваемого.

На весь экран вывели увеличенный фрагмент записи. Лицо распалось на квадраты, зато пальто было видно хорошо: поднятый воротник, одно плечо выше другого. Человек сидел, сгорбившись, и держал возле колена бумажный стаканчик. Снизу появилась надпись:

ЕСЛИ ВАМ ИЗВЕСТНО МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА…

* * *

— Это он. — Я ткнула пальцем в экран.

Мама перестала складывать полотенце.

— Кто?

— Чувак.

— Я слышала, как его зовут.

Я подвинулась к краю дивана. Пятка задела обивку; я дёрнула ногой, но даже не выругалась. На экране он снова поднял стаканчик ко рту. Тот самый.

— Он сегодня возле аптеки сидел. Рядом со мной.

Мама медленно опустила полотенце на колени.

— Когда?

— После школы.

— Ты с ним разговаривала?

— Мам.

— Что он тебе сказал?

Я посмотрела на экран. Чувака уже убрали, теперь ведущая рассказывала про ремонт моста.

— Что там стекло.

— Где?

— На земле.

Мама молчала. Я потянулась за телефоном: хотелось написать Мэнди какую-нибудь гадость. Про её любимый тихий район, про бесплатную медицину. Что-нибудь достаточно смешное, чтобы мама перестала так на меня смотреть.

Экран загорелся раньше, чем я успела его разблокировать. «Ты новости видела?» Следом пришло ещё одно сообщение:

«Я думаю, он Супер».

* * *

— Из эфира вышли, — сообщили Рэйчел в наушник.

Когда погас накамерный свет, она наконец увидела улицу. До этого были объектив, белое пятно над ним и голос Джоан в ухе. Теперь — грязная вода вдоль бордюра, смятый стаканчик под ногой оператора и Харпер, пытавшийся прикрыть дыру в витрине листом фанеры. Лист был короче, чем нужно, и из магазина принесли второй.

Рэйчел вынула наушник, за ухом саднило.

— Всё? — спросил оператор.

— Пока да.

Лу опустил камеру. На телефоне висело сообщение редактора: «Для одиннадцати нужно что-нибудь новое». Она ответила: «Проверю больницу». Из больницы пока не перезванивали.

Харпер прижал фанеру коленом. Один из рабочих полез в карман за шурупами, рассыпал их на тротуар и выругался.

— Дэн, — позвала Рэйчел. — Тут кофе где-нибудь можно взять?

Он показал подбородком вдоль улицы.

— Два квартала. Жёлтая вывеска.

— Спасибо.

— Кофе дерьмо.

— Нам подходит, — отозвался Лу, складывая штатив.

* * *

У жёлтой вывески не горели две буквы. Лу припарковал машину у пустой велостойки и взял камеру с собой: оставлять технику в салоне он однажды уже пробовал.

Внутри мыли пол, стулья стояли на половине столов, из-под кассы тянуло хлоркой. Над кофемашиной без звука показывали вечерние новости другого канала. Те же внедорожники, та же лента, снятая чуть левее.

Человек в дальнем углу смотрел на мелочь у себя на ладони: одно плечо выше другого, поднятый воротник. На правой штанине засохла светлая полоса грязи.

Рэйчел остановилась так резко, что Лу задел её кофром.

— Чего?

Она придержала его за рукав. Человек пересчитал монеты ещё раз, сдвигая их ногтем. За его спиной отражалась в стекле жёлтая вывеска; отражение проходило прямо через голову. Рэйчел подошла к столику.

— Можно присесть?

Он посмотрел на неё, потом на микрофон, который она всё ещё держала в руке.

— На этот не садись. — Он кивнул на стул.

Рэйчел присмотрелась: у сиденья действительно отломился угол. Она взяла другой стул.

— Я Рэйчел. Мы сегодня работали у эстакады.

— Видел.

— Вы Чувак?

Он ссыпал мелочь в карман. Одна монета осталась на столе, и он накрыл её ладонью.

— Кофе будете? — спросила Рэйчел.

— Я заказал.

— Ясно.

Лу остановился у соседнего стола; камера пока лежала в открытом кофре. Чувак посмотрел на него, на дверь, снова на Рэйчел.

— Водитель как?

— Последнее, что нам сообщили, — ещё оперируют.

— Давно?

— Я после эфира звонила. Обещали уточнить.

Он кивнул и убрал ладонь. Монета прилипла к коже, потом упала ребром и закрутилась. Чувак прижал её пальцем.

— Вы заставили тех двоих оплатить лечение?

— Они заплатили?

— Мы видели, как они отдавали деньги. Больницу ещё проверяем.

— Проверьте.

Он сказал это так, будто она пришла с отчётом и забыла половину бумаг. Рэйчел крепче сжала микрофон. Захотелось напомнить, что она не его подчинённая и сама знает, кому звонить. Но в больнице она пока выяснила только состояние водителя, а спросить, поступила ли оплата, не догадалась. От этого его тон раздражал ещё сильнее. Она положила микрофон на стол.

— Поэтому я здесь. Хочу услышать, что произошло.

— Кофе же хотели.

— И кофе тоже. — Она посмотрела на него.

У него чуть дёрнулся угол рта.

* * *

Официантка принесла толстую белую чашку, на блюдце лежали два пакетика сахара.

— Доедать будешь?

Чувак посмотрел на тарелку с половиной сэндвича.

— Убери.

— Зря заказывал.

Она забрала тарелку и повернулась к Рэйчел.

— Вам?

— Кофе. Два.

— Кухня уже закрывается.

— Мы только кофе будем, готовить ничего не нужно.

Официантка ушла, и Рэйчел дождалась, пока перестанут звенеть тарелки.

— Можно записать разговор?

— Зачем? — Чувак подцепил ногтем край сахарного пакетика.

— Чтобы в эфире были ваши слова. Сейчас все говорят вместо вас.

— И чего говорят?

— Что вы охраняете район. Что это была разборка. Что вас там вообще было несколько человек.

Он поднял глаза на Лу. Тот стоял, положив ладонь на ручку камеры.

— Только свет не включай, — предупредил Чувак.

Лу посмотрел на Рэйчел, она кивнула. Оператор сел за соседний стол и поставил камеру на кофр. Отсюда получался тесный кадр: лицо, воротник, край чашки. Рэйчел подвинула микрофон ближе.

Чувак некоторое время смотрел, как Лу наводит резкость, потом убрал со стола смятые салфетки, сложил одну в другую и положил возле стены.

— Ваше имя? — спросила Рэйчел.

— Ты уже спросила.

— Настоящее.

— Чувак годится.

Она не стала настаивать.

— Вы знали Коула до сегодняшнего дня?

— Нет.

— О чём он с вами говорил?

— Что теперь тут его люди будут работать. Чтобы я не мешал.

— Чем заниматься?

— Не дошли до этого.

— Деньги на трубах — его?

— Угу.

— Вы отказались?

Чувак поднёс чашку к губам, но не отпил.

— Я попросил выключить музыку.

Лу чуть приподнял голову над камерой.

— Музыку? — переспросила Рэйчел.

— В машине.

— И тогда вам стали угрожать?

— Потом. Они много говорили.

— Оружие достали первыми они?

— Я.

Она помолчала. На кухне с грохотом выдвинули металлический противень; Чувак зажмурился и переждал звук.

— На записи видно, как вы поднимаете руку. Но перед этим один из мужчин отводит полу куртки. Вы видели у него оружие?

— Видел.

— Вы решили, что он сейчас выстрелит?

Чувак наконец отпил кофе и поставил чашку точно в мокрый круг на столе.

— Ты мне помогаешь, что ли?

— Я выясняю последовательность.

— Сначала я выстрелил в Коула. Потом они начали палить.

— Вы могли уйти?

Он провёл большим пальцем по ручке чашки.

— Не пробовал.

Рэйчел посмотрела на Лу. Тот едва заметно кивнул: пишет.

— Почему?

Чувак долго смотрел в кофе.

— Хотел, чтобы он заткнулся.

* * *

— Сахар там. — Официантка поставила перед Рэйчел чашку.

Вторую она отнесла Лу. Он взял её свободной рукой, не отрываясь от видоискателя. Над кофемашиной началась реклама: женщина в белой блузке беззвучно смеялась, прижимая к щеке полотенце. Рэйчел повернулась обратно к Чуваку.

— Семь человек погибли.

— Знаю.

— Всех семерых убили вы?

Он поднял на неё глаза.

— Я стрелял. Они стреляли друг в друга. Спроси тех, кто пули выколупывает, чьи.

— Вас сейчас разыскивают. Вы собираетесь сдаться?

— Нет.

— Почему вы тогда согласились на запись?

Чувак посмотрел в объектив.

Рэйчел ждала. Люди часто говорили самое полезное в тот момент, когда молчать становилось труднее, чем ответить.

Он выпрямился — совсем немного: до этого воротник подпирал ему щёку, теперь открылось лицо. Чувак сдвинул чашку, мешавшую положить руки на стол.

— А что ты хочешь? Чтобы я извинился?

— Я хочу понять, почему после стрельбы вы помогли раненому.

— А надо было оставить?

— Нет. Но вы только что сказали, что застрелили человека, потому что он вам надоел. А через несколько минут уже заботились о другом. О его больничных счетах, о семье.

— Тебе какой больше нравится?

— Кто?

— Я.

Рэйчел не ответила сразу.

— Это один и тот же человек.

Он смотрел на неё, потом коротко хмыкнул. Смех застрял где-то в горле. Чувак прижал кулак ко рту, попробовал вдохнуть, но вышел ещё один такой же звук.

Лу поправил камеру, Чувак заметил движение и опустил руку. Теперь он смеялся в объектив. Официантка перестала тереть стойку.

Рэйчел чувствовала под пальцами горячую чашку. Ручка оказалась развёрнута к стене; она всё собиралась повернуть её и никак не поворачивала.

— Простите. Вам нужна минута?

Он кивнул, всё ещё смеясь. Лу потянулся к кнопке записи.

— Погоди, — остановил его Чувак.

Он вытер рот ладонью и пригладил волосы, при этом глядя прямо в объектив, словно там было зеркало.

— Давай ещё раз.

— Что ещё раз?

— Спроси, что я хочу сказать жителям.

Рэйчел медленно убрала руку от чашки.

— Я этого не спрашивала.

— Так спроси.

Улыбка осталась, но голос уже не дрожал. Из-под стойки выкатилось ведро, официантка придержала его ногой. Рэйчел слышала, как вода плещется о пластмассовые стенки.

— Что вы хотите им сказать?

Чувак чуть наклонился к микрофону.

— Завтра вечером…

Он остановился и посмотрел на свои руки, лежавшие на столе, на микрофон между ними. Рэйчел подождала. Чувак убрал руки под стол.

— Нет.

— Что будет завтра вечером?

— Ничего.

Он отодвинулся, ножки стула коротко взвизгнули по плитке.

— Выключи.

Лу посмотрел на Рэйчел.

— Выключи, — повторил Чувак. Тихо, почти вежливо.

Лу нажал кнопку и развернул откидной экран к себе. Несколько секунд никто не говорил. Чувак сидел, сцепив руки между коленями, так что костяшки побелели.

— Что вы собирались сказать? — спросила Рэйчел.

Он покачал головой.

— Вы кому-то угрожали?

— Ещё нет.

Она посмотрела на лежащий микрофон. Чувак тоже.

— На сегодня хватит, — подвёл он черту.

* * *

Рэйчел убрала микрофон в сумку. Телефон завибрировал на столе — редактор, — и она сбросила звонок.

— Водителю надо будет на что-то жить, пока он в больнице, — напомнил Чувак.

Рэйчел подняла глаза. Он опять сутулился и ногтем соскребал с чашки присохшую крупинку сахара.

— Запомню.

— Вот и спроси. Когда позвонят. За лечение могут заплатить, а остальное забыть.

Она достала из сумки визитку, перевернула и написала номер мобильного.

— Если вам станет что-нибудь известно, звоните. И если всё-таки захотите закончить разговор.

Он посмотрел на карточку.

— А когда тебе скажут?

— Что?

— Про ногу.

Она задержала ручку над столом.

— Могу сообщить. Куда?

Чувак помедлил, потом продиктовал номер. Рэйчел записала его в телефон и послала короткое сообщение: «Рэйчел». В кармане пальто завибрировало.

— Это мой.

Он кивнул. Лу закрыл кофр. Официантка подошла со счётом, и Рэйчел потянулась за бумажником.

— Отдельно, — буркнул Чувак.

Он сгрёб со стола оставшуюся монету и полез за остальными.

* * *

В машине пахло нагретой обивкой и остывшей едой. Лу поставил кофр между сиденьями, но двигатель не завёл.

— Посмотри. — Он повернул к ней камеру с раскрытым экраном.

В маленьком прямоугольнике Чувак убирал салфетки со стола.

— Дальше.

Лу промотал.

«Тебе какой больше нравится?»

«Кто?»

«Я».

Она досмотрела до конца, потом попросила вернуть к тому месту, где он смеялся. Сначала ему было трудно дышать: он отворачивался, закрывал рот. Потом замечал камеру. Рэйчел уже знала, что последует, и всё равно подалась назад, когда он убрал руку от лица.

— Он сам себя остановил, — подал голос Лу.

Она кивнула. На экране Чувак приглаживал волосы.

В машине зазвонил телефон — опять редактор.

— Где вы? — спросил он. — Что с больницей?

— Пока не ответили. У нас есть разговор с ним.

На том конце замолчали.

— С кем — с ним?

— С человеком со стройки. Лицо, голос. Он подтверждает, что стрелял первым.

— Сколько?

— Одиннадцать минут.

— Присылайте сейчас. Я подниму юриста. Анонс успеваем?

Рэйчел посмотрела на маленький экран. Чувак наклонился к микрофону: «Завтра вечером…» Лу остановил запись.

— Успеваем. Но этот кусок отдельно не режьте. Он дальше сам себя обрывает. Это нужно оставить.

— Приезжай. Сядешь с монтажёром.

Она закончила звонок.

— На канал, быстро, — велела она Лу.

Он завёл двигатель. По дороге Рэйчел открыла заметки, написала первую фразу, стёрла, написала заново. Позвонила в редакцию, попросила поднять полную запись со склада, потом ещё раз набрала больницу. На светофоре Лу протянул ей бумажный пакет с остывшей картошкой. Она взяла одну, не заметив вкуса.

* * *

В десять сорок восемь сюжет стоял в сетке одиннадцатичасового выпуска первым после заголовков. Три минуты двадцать секунд, без музыки: стройка, признание, вопрос о раненом. Потом — смех и рука, которую он убирает от лица.

Рэйчел дважды пересмотрела последние сорок секунд и попросила вернуть паузу перед его «выключи». Монтажёр вздохнул и вернул. Так было правильно.

На соседнем мониторе появилась заставка с лицом Чувака:

ЭКСКЛЮЗИВ. ЧЕЛОВЕК СО СТРОЙКИ

Редактор заглянул в монтажную.

— Юрист посмотрел. Слова «убийца» нигде нет?

— Нет. «Разыскиваемый». Всё остальное он говорит сам.

— Хорошо. После сюжета Джоан задаст тебе два вопроса. Текст у тебя в почте.

Рэйчел кивнула. Уже из коридора он обернулся:

— Хорошая работа.

Она позволила себе улыбнуться только после того, как он ушёл.

Монтажёр нажал последнюю кнопку, и полоса отправки дошла до края.

— В аппаратной.

Рэйчел собрала листы. Теперь оставалось сесть перед камерой и дождаться вопроса Джоан. Зазвонил телефон: главный редактор, на личный номер.

— Да. Мы готовы.

— Забудь.

Рэйчел остановилась у двери.

— Что?

— Интервью. В эфир не пойдёт.

Она посмотрела на монитор. Её фамилия всё ещё стояла рядом с первым сюжетом.

— Юрист его согласовал.

— Я знаю.

— Тогда в чём проблема?

— Рэйчел, послушай внимательно. Интервью не ставить ни в выпуск, ни на сайт. Ни целиком, ни кусками. Исходник никому не передавать. С камерой к нему больше не ездить.

— Вечернее включение уже прошло. Запись по всей сети.

— Пусть остаётся.

Рэйчел помолчала.

— А если полиция его задержит?

— Дадите новость. Больницу проверяй. Свидетелей записывай. Его интервью не трогать.

— Хорошо. Без видео. Я могу пересказать…

— Нет. Его слова тоже нельзя выпускать в эфир. Ни-че-го.

Из коридора кто-то крикнул, что Джоан нужен новый текст подводки.

— У нас его признание. У нас лицо. Его уже поставили первым…

— Значит, снимут с первого.

Она крепче прижала телефон к уху.

— Кто вам позвонил?

— Материал снят. Это окончательно.

— Я могу хотя бы узнать…

— Забудь, Рэйчел.

Он отключился. Монтажёр смотрел на неё, положив ладонь на мышь. На мониторе строка с её фамилией исчезла. Первым стал пожар на складе за рекой.

Рэйчел вышла в коридор. Редактор стоял у принтера с листами подводки в руке. Увидел её и сразу опустил глаза.

— Ты знаешь почему? — спросила она.

— Нет.

— Ты спросил?

Редактор положил листы на крышку принтера и вычеркнул анонс интервью, продавив бумагу ручкой. Ниже осталась короткая сводка о перестрелке: семеро погибших, состояние водителя, полиция ищет человека по прозвищу Чувак.

— Это оставляем? — спросила Рэйчел.

— Это да.

Он забрал листы и пошёл в студию. Рэйчел осталась возле принтера с тремя страницами текста, который уже никому не был нужен.

Телефон завибрировал: «Из больницы не звонили?» Она прочитала сообщение дважды и ответила: «Сейчас узнаю». Отправила, постояла ещё немного и набрала больницу.

На следующий вечер мама спросила:

— Не слишком?

Я посмотрела поверх телефона.

— Что именно?

Она стояла в дверях моей комнаты, держась за косяк, а свободной рукой оттягивала подол чёрного платья. Из-под распущенных волос выглядывала серёжка; вторая всё время цеплялась за прядь, и мама её высвобождала. Обычно в это время волосы у неё были собраны карандашом, а платье называлось «где мои домашние штаны».

— Всё.

— Для вынести мусор — да.

Мама отпустила подол.

— Я серьёзно. Другое надеть?

Я отложила телефон.

— Повернись.

Мама повернулась. На спине торчал уголок ярлычка; я встала, заправила его внутрь и расправила ткань. Под пальцами у неё были тёплые лопатки — узкие какие-то, я раньше не замечала.

— Нормально. Можно показывать людям.

— Спасибо за разрешение. — У зеркала она потёрла пальцем под нижней губой. — Бекки, я ненадолго.

— Не обещай ему сразу ничего. Сначала посмотри меню.

— Ребекка.

— Что? Вдруг там хорошие десерты.

Мама попыталась нахмуриться. Тут в сумке звякнул телефон, и она сразу полезла за ним. Прочитала сообщение и провела большим пальцем по экрану.

— Что там? — спросила я.

— Он уже в ресторане. Сидит за столиком, ждёт меня.

Телефон она убрала, а улыбку — нет. Прятать мама не умела ничего и меня тоже не научила.

— Ужин себе закажешь. Деньги на кухне.

— А имя у него есть?

— Я тебе говорила. Дэвид.

— Мало ли. Может, вчерашний не прошёл собеседование.

— Один и тот же Дэвид.

Я потянулась поправить ей прядь у виска. Мама перехватила мою руку.

— Эту не трогай. Я её полчаса укладывала.

Она наклонилась и поцеловала меня в макушку. Пахло духами, которые мама держала за дезодорантом и почти никогда не выгуливала.

— Если выйдешь — напиши. И без прогулок возле стройки. Ты меня слышала?

— Я вчера телевизор вместе с тобой смотрела.

— Поэтому и говорю. — Она задержалась в дверях, не сводя с меня глаз.

— У меня сегодня на стройке ни одной встречи не назначено. Напишу, если выйду.

Мама кивнула и пошла за туфлями, я проводила её до двери. Мама осторожно обулась, поправила задник на натёртой пятке и ещё раз проверила сумку. Ключи были там же, где минуту назад.

— Красиво, мам.

Она оглянулась.

— Платье. Ты же спрашивала.

— Спасибо.

На этот раз мама не стала отшучиваться. Сжала мою руку и вышла. Я придержала дверь, чтобы та не хлопнула ей вслед. Из подъезда донёсся быстрый стук каблуков.

Я вернулась на кухню. На столе лежали десять долларов. Мама ушла на свидание, а я осталась сама добывать себе ужин. Надеюсь, её-то этот Дэвид нормально накормит.

* * *

В холодильнике были горчица, половина лимона и контейнер. Контейнер я открыла, и в нос ударило кислым. Под крышкой что-то серое лежало в луже и уже не напоминало ужин. Похоже, местная цивилизация успела изобрести ядерное оружие и немедленно им воспользоваться. Я закрыла крышку и задвинула контейнер обратно. Ядерную зиму я им обеспечу.

В морозилке нашёлся пакет горошка. В хлебнице — завязка от пакета. Я вернулась к холодильнику, постояла перед горчицей и закрыла дверцу ногой.

Заказать еду на десять долларов оказалось увлекательным занятием. Я выбрала бургер за шесть сорок девять. Приложение добавило доставку, обслуживание и ещё какую-то плату за то, что я недостаточно много захотела. Получилось двенадцать девяносто девять, чаевые предлагались отдельно. Я закрыла приложение.

Написала Мэнди:

«Ты живая?»

Вместо ответа пришла фотография. На столе стояли пиццы, много. За столом был чей-то локоть, кусок платья Мэнди и парень из выпускного класса, который очень удачно опирался на спинку стула. Я увеличила пиццы, потом парня, потом вернула пиццы, потому что они хотя бы могли пригодиться.

«Приезжай», — написала Мэнди.

«Кто там?»

Она перечислила человек шесть. Троих я знала, двоих видела, шестой, вероятно, был породой собаки.

«И ещё люди».

Вот именно из-за ещё людей я и спросила. Если прийти, пришлось бы стоять в чужой гостиной с тарелкой и делать вид, что я случайно оказалась здесь в лучшей своей футболке. Мэнди сказала бы: «Это Бекки», — и все бы посмотрели на меня. Я бы опять ляпнула что-нибудь не то, а кто-нибудь не расслышал бы и попросил повторить. На этом месте я устала заранее.

«Далеко», — написала я.

«За тобой заехать?»

Я положила телефон экраном вниз, и через несколько секунд он завибрировал.

«Бекки».

«Мы тебя ждём».

Я перевернула телефон.

«Не ждите. Я сегодня дома».

Мэнди прислала фотографию куска пиццы на отдельной тарелке.

«Этот твой. Передумаешь — пиши».

Вот стерва. Я набрала «не передумаю», посмотрела на сыр, свисающий с края тарелки, и стёрла.

* * *

Книги кончились вчера — не вообще в мире. В мире их, наверное, продолжали писать, печатать и вообще ну что они там с книгами делают? Производят на заводе? Но последняя моя закончилась, была зачитана до дыр, библиотека закрылась, а новую часть автор обещал «совсем скоро» уже второй год. Я сняла с полки какую-то старую, раскрыла посередине и сразу вспомнила, кто предатель. Даже обидно стало: такой приличный человек первые двести страниц. Я поставила её обратно.

Я включила видео. Девушка с идеальной кожей объясняла, как перестать сравнивать себя с другими. В чёрной полосе над роликом отражался мой прыщ возле носа. Я пролистнула. Кто-то падал с велосипеда, кто-то делал бутерброд, кто-то реагировал на человека, который реагировал на чужую реакцию. Попалась перезалитая запись вчерашнего репортажа со стройки. На обложке Чуваку пририсовали светящиеся красные глаза. Я задержала палец, потом пролистнула и её.

Я легла поперёк кровати. Под лопаткой оказался пульт; я вытащила его и бросила на подушку. Удобнее не стало. На кухне щёлкнул холодильник. У соседей кто-то смеялся: сначала мужчина, потом женщина, потом ещё несколько человек сразу.

Я взяла телефон и снова открыла фотографию Мэнди. Парень возле стула смотрел куда-то за кадр. У него была ямочка на щеке. Я потрогала пальцем собственную щёку, поймала себя на этом и швырнула телефон на одеяло.

— Всё. Хватит.

Приказ был отдан, а исполнять его было некому, пришлось самой. Я встала и полезла в шкаф.

* * *

Собиралась я только за едой. Поэтому дважды сменила футболку: первую — потому что домашняя, вторую — потому что в ней получалось, будто я собиралась куда-то ещё. В третьей было нормально, пока не подняла руки, так что пришлось надеть сверху толстовку.

Волосы я собрала, оставив две пряди возле лица, потом зачем-то пошла проверить результат в коридорном зеркале. Видимо, комнатное могло ошибаться. Девочка как девочка. Только взгляд такой, будто сейчас украдёт у тебя велосипед и ещё объяснит, почему ты сам виноват. Я показала ей язык.

На обувной полке стояли чёрные ботинки Мэнди. Она всё-таки принесла их утром в непрозрачном пакете, как было велено. На пакете огромными белыми буквами значилось название магазина, куда я ходила как в музей: погреться и полюбоваться. Из доступного там был только вход. Я поправила свежий пластырь и обулась. Ботинки оказались мягкими. За день я уже перестала ждать боли от каждого шага, хотя левая пятка ещё ныла.

Я положила в карман деньги, ключи и телефон. Написала маме:

«Иду за едой. Недалеко».

Она ответила почти сразу:

«Хорошо. Поешь нормально».

Я посмотрела на десятидолларовую бумажку. Когда я была маленькой, мы с мамой останавливались у одного её дальнего родственника. Он выдавал мне на карманные расходы доллар и каждый раз говорил: «Только не потрать всё в одном месте».

Я слушалась: покупала жвачку в одном магазине, а за леденцом шла в другой, сдачу приносила показывать. Потом мама объяснила: он шутил над собственной щедростью — дал мелочь, а напутствовал так, будто вручил целое состояние. Я тогда ещё долго злилась. Мог бы сказать до того, как я обошла полрайона.

Постараемся, мама. Главное — не спустить всё в одном месте. Например, на один бургер.

* * *

Дверь подъезда захлопнулась, и колючий ветер сразу залез под толстовку. Я втянула голову в плечи и засунула руки в карманы. Одна нащупала купюру, другая — ключ. Пока дошла до угла, перестала дёргать рукава. На углу пахло жареным луком. Я пошла на запах, как приличное животное.

У прачечной две женщины курили возле корзины с бельём. Мальчишка на самокате проскочил между ними, едва не задев корзину; одна успела схватить его за капюшон. Самокат уехал ещё на пару футов, мальчишка остался. Получилось почти приземление на авианосец. Женщина развернула его к себе и что-то сказала сквозь зажатую в губах сигарету. Дальше он катил самокат рядом.

Из окна над парикмахерской орали:

— Я тебе ключи скину!

— Только не как в прошлый раз!

Я подняла голову на всякий случай. Из окна высунулась рука, и внизу мужчина поймал связку у самой груди, прижал обеими ладонями и только тогда выругался. Наверху уже закрывали окно.

В закусочной на углу продавали бургер с картошкой за восемь девяносто пять. Я уже взялась за ручку, когда увидела очередь до двери. Мужчина перед кассой сверял чек с бумажкой, а кассирша стояла над раскрытым пакетом. Никто никуда не двигался. Можно было подождать, но я отпустила ручку.

Через квартал была пицца. Ещё через два — круглосуточная забегаловка, где порции картошки накладывали так, будто пытались от неё избавиться. Я выбрала картошку и ещё три квартала, в течение которых не надо было возвращаться в пустую квартиру.

По дороге я проверила телефон. Мэнди прислала короткое видео: все кричали что-то в камеру. Саму Мэнди было видно только в конце: она смеялась и отнимала у кого-то свой телефон. Я записала ей в ответ пустой тротуар.

«У меня тоже светский выход».

Она поставила сердечко, и я убрала телефон поглубже.

* * *

Белый «Чероки» стоял возле забегаловки. Я узнала его раньше, чем поняла, что именно увидела: те же узкие фары, чёрная крыша. Только на этом крыло было целое. Я остановилась у соседней витрины и сделала вид, что меня очень интересуют сменные фильтры для пылесосов.

Другой «Чероки», Бекки. Их делают на заводе, не только специально для вчерашних покойников.

За стеклом забегаловки сидел Бородка. Тут уже аналогия с заводом не помогла.

Вчера по телевизору щека у него была в грязи, его показывали у полицейской машины. Теперь грязь смыли, и под ней темнела ссадина. Он был в другой куртке и сидел под фотографией завтрака за четыре девяносто девять. Я даже обиделась на полицию: у людей, похоже, имелся абонемент туда и обратно.

Напротив него устроился незнакомый мужчина с седыми висками. Они заняли столик у окна, в двух шагах от кассы. С улицы сквозь отсвет вывески было видно две чашки, бумаги, калькулятор. Рядом с Бородкой на диванчике лежала чёрная сумка. Бородка что-то объяснял, прижимая палец к листу.

Я сделала шаг назад. Это было правильное движение. Мне следовало развить успех и сделать ещё несколько сотен. Вместо этого я снова посмотрела через стекло.

Бородка достал из сумки толстый конверт. Седой открыл его, заглянул внутрь и начал считать деньги, складывая купюры под ладонью. У меня в кармане хрустнули десять долларов.

Я вспомнила, как Бородка торопливо говорил в камеру:

«Всё. Передайте, если увидите».

С виду он и сейчас был не страшный: помятый, невыспавшийся, с пластырем на костяшке. Всё время трогал чашку и не пил. Я задержалась у витрины ещё на секунду. Смотреть, как Бородка нервничает над бумажками, было почему-то приятно.

Потом я решила, что можно хотя бы купить картошку. В конце концов, стреляли они вчера на пустой стройке. А здесь были кассир, посетители и меню с детскими молочными коктейлями. Я как-то забыла про побитые сортиры и раненого водителя.

Дверной колокольчик звякнул, в лицо дохнуло горячим маслом. Между столиками стоял детский стульчик, у стены двое рабочих в одинаковых куртках доедали ужин. Один смотрел видео в телефоне; сквозь шипение фритюрницы пробивался жестяной хохот.

Бородка поднял глаза. Я прошла к кассе, стараясь не смотреть на него слишком старательно.

— Большую картошку. И бургер.

— Одиннадцать двадцать.

— А без бургера?

Кассир посмотрел на меня поверх очков.

— Четыре пятьдесят.

— Тогда только её.

Кассир убрал палец с одной кнопки, нажал другую и протянул номерок. Я расплатилась, сгребла сдачу в карман и отошла от кассы к окну. У стены лежала стопка бесплатных газет; верхняя прилипла к высохшему кофейному пятну. Я взяла номерок обеими руками, чтобы не полезть её отдирать.

Бородка смотрел на меня, чуть сдвинув брови. Я отвела глаза к меню. Когда посмотрела снова, он всё ещё разглядывал моё лицо. Я должна была посмотреть в телефон, или на стену, или вообще домой. Но у меня иногда рот начинает работать до того, как включаются мозги.

— Ну что, оплатили?

Он перестал вертеть чашку, Седой оторвался от денег.

— Что? — спросил Бородка.

Вот тут можно было сказать: «Я про парковку». Он бы счёл меня идиоткой, и мы бы расстались, обогащённые новым знанием друг о друге. Я кивнула на бумаги. Между нами оставался только узкий проход.

— Скорую. Больницу. Что вам там велели.

Седой медленно сложил купюры обратно в конверт, Бородка отставил чашку.

— А ты откуда знаешь?

— Телевизор смотрю. Вредная привычка.

Он посмотрел на мою толстовку, на ботинки, снова на лицо.

— Ты местная?

— За углом живу.

Зачем-то ещё и рукой показала. За спиной кассир высыпал картошку в металлическую миску. Запах был такой, что у меня во рту стало мокро.

Бородка наклонился чуть вперёд.

— Чувака знаешь?

Я пожала плечом.

— А кто его здесь не знает?

Это прозвучало лучше, чем я рассчитывала. Он перестал смотреть на ботинки и теперь смотрел только на меня.

Я расправила плечи. Номерок больше не нужно было держать обеими руками; я постукивала им по ладони. На вечеринке Мэнди пришлось бы стоять с тарелкой, пока кто-нибудь вспомнит спросить, в каком я классе. А здесь даже Седой откинулся к спинке и ждал. Пауза затянулась. Я могла просто дождаться картошки, но тогда они снова занялись бы своими бумажками.

— Он спрашивал, — ляпнула я.

Кассир поставил под лампу бумажный пакет.

— Тридцать два!

Я посмотрела на свой номерок. Тридцать два.

— Что именно? — спросил Бородка.

Я уже слышала какой-то панический писклявый голос, который буквально орал мне, что надо остановиться. Где-то внутри. Негромко, но вполне разборчиво.

— Всё ли вы оплатили.

Бородка провёл языком по губам.

— Сказали же, оплатим. Сегодня ещё не все счета есть.

Седой убрал калькулятор с края стола и повернул ко мне один из листов, но ладонь с него не снял.

— Тридцать два! — повторил кассир.

— Сейчас, — пробормотала я. Непонятно кому.

— Ты его сегодня видела? — спросил Бородка.

— Ну.

— И что ты ему сказала?

— Что по телевизору вас видела.

— А он?

Я облизнула губы.

— Спросил про деньги. Я же говорю.

Я сжала номерок, и бумажка согнулась пополам. Рабочие у стены поднялись, оставили подносы и пошли к выходу. Хохот из телефона оборвался. Теперь было слышно каждое наше слово.

Бородка посмотрел на Седого, и тот едва заметно кивнул.

— Сядь, — велел Бородка.

— Я вообще-то еду забираю.

— Подожди минуту. Ты ему передашь, что здесь написано. А то опять скажет, что мы только обещаем.

— Так сами и передайте.

— Где? Ты знаешь, где он сейчас?

Я посмотрела на свой пакет под лампой.

— Мне домой надо.

Он переложил сумку к окну и подвинулся, освободив край диванчика.

— Нам тоже. Сядь, я объясню.

Я осталась стоять. Чтобы сесть, пришлось бы протиснуться между столом и Бородкой, а потом просить его выпустить меня.

— Я и отсюда слышу.

Он постучал ладонью по сиденью, но я не двинулась. Седой развернул лист поперёк стола и прижал пальцем первую строчку.

Телефон завибрировал у меня в кармане. У двери звякнул колокольчик, какая-то женщина громко рассмеялась. Кассир поднял голову и сдвинул мой пакет к краю стойки. Я не обернулась. Я вытащила телефон слишком быстро: он зацепился за край кармана, выскользнул, я прижала его к животу и только потом перехватила как следует.

Мэнди.

«Ну что, нашла приключения?»

Я смотрела на сообщение, пока над ним не появилось второе.

«Приезжай уже, дурочка. Я тебе пиццу оставила».

— Ты ему пишешь? — спросил Седой. За всё это время он заговорил впервые.

Я подняла глаза.

— Нет. Подруге.

— Тогда убери. — Он смотрел спокойно, но больше не отводил глаз. — Давай сначала про Чувака.

— Давай.

Сказали это у меня за спиной. Бородка поднял голову. Его рот приоткрылся, но ничего полезного оттуда не вышло. Седой перестал смотреть на меня.

Я обернулась.

Чувак стоял возле кассы, привалившись плечом к стойке. От него до нашего стола было шага два. Интересно, сколько он успел услышать. Под левым глазом наливался роскошный фингал, веко припухло, у скулы засохла кровь. Правый глаз был открыт слишком широко, зрачок почти сожрал радужку.

Чувак улыбался — не нам, а чему-то возле автомата с салфетками.

На нём было всё то же пальто, на плече белела штукатурка. В руке болтался мятый стаканчик, и Чувак время от времени шевелил челюстью, будто пытался удобнее устроить во рту собственные зубы. От одного пива у нас во дворе так на салфетки не улыбались.

За локоть его держала рыжая девица лет двадцати пяти. Она потянула вниз короткую юбку, но та тут же поползла обратно, открыв стрелку на колготках через всё колено. Из-под воротника косухи качнулась серьга почти до плеча; вторая мочка была голая. Рыжая перекатила резинку за щёку и постучала ногтем по стойке.

— Два двойных, — сообщила она кассиру. — Картошку большую. И кофе. Свежий, милый. У вас прошлый можно было ножом намазывать.

Кассир повернул к ней кофейник, из-под крышки шёл пар.

— Пять минут назад сварил. Здесь будете?

— Если он до стула дойдёт — здесь.

Она отпустила локоть Чувака, достала из кармана косухи деньги и положила на стойку. Кассир пробил заказ и принялся наливать кофе. Чувак поднёс свой стаканчик ко рту. Рыжая забрала его и перевернула. Ничего не вылилось.

— Пустой, говорю.

— А.

— Ты его с самого бара сосёшь. На, держи своё сокровище. — Она сунула стаканчик ему обратно.

Чувак наконец посмотрел на меня. Взгляд задержался на лице, съехал на номерок, потом на мой пакет на краю стойки.

— Твоё остывает.

— Я уже забираю.

Ноги остались на месте. Чувак посмотрел мимо меня, на стол. Седой медленно положил обе руки на стол — ладонями вниз, рядом с конвертом.

— Мы как раз хотели с тобой поговорить.

Рыжая повернула голову.

— О, знакомые. Здрасьте. — Ей никто не ответил. — Ну и хрен с вами.

Чувак кивнул на меня.

— Через неё?

— Девочка сама подошла, — зачастил Бородка. — Мы вообще сидели, никого не трогали. Она про счета спросила.

Я почувствовала, как уши стали горячими. Вот сейчас. Сейчас этот идиот расскажет остальное. Чувак повернётся ко мне и спросит: «Ты кто вообще?» Очень хороший вопрос для придурочной девчонки, которую он один раз видел у аптеки.

Чувак отлепился от стойки и шагнул к нашему столу. Поставил пустой стаканчик на конверт, посмотрел, куда поставил, и передвинул на стол. Бородка прижал конверт к столу и закрыл рот.

— Со мной хотели поговорить? — спросил Чувак.

Седой кивнул.

— Со мной и говорите.

Он подцепил ногой свободный стул с соседнего столика, и тот проехал по плитке со скрипом. Чувак придержался за спинку и сел с торца стола, прямо в проходе. Теперь между мной и мужчинами была его сутулая спина. От него пахло старым табаком, потом и сладковатым дымом. Край рукава обтрепался, из него торчала светлая нитка; он намотал её на палец и принялся разглядывать.

Бородка сидел совершенно неподвижно. Я не понимала, может ли Чувак сейчас вообще следить за разговором. Судя по лицу Бородки, проверять это он не собирался.

Я отступила к кассе — сначала на шаг, потом ещё на один. Бородка проводил меня взглядом, но ничего не сказал.

Кассир подвинул мне пакет.

— Соль внутри.

— Забирай, подруга, — посоветовала Рыжая. — А то я сожру.

— Спасибо.

Голос получился тонкий, совсем чужой. Захотелось откашляться и сказать ещё раз, нормально, но я решила не привлекать внимания к этому провалу. Дно пакета было тёплым и чуть влажным от масла. Я держала его двумя руками.

Можно было уже уйти. Я даже переставила ногу к двери, но почему-то осталась. Казалось, если сейчас повернуться спиной, они обязательно посмотрят и поймут, как я тороплюсь. Пришлось изобразить человека, которому ещё что-то нужно возле кассы. Я взяла салфетку, потом ещё одну. Кассир молча подвинул ко мне весь держатель.

— В больницу аванс перевели, — говорил Седой. — Окончательного счёта ещё нет. Вот платёж, вот список тех, с кем разговаривали.

Бумага прошуршала по столу.

— Деньги семье? — спросил Чувак.

— Сегодня передали жене. На первое время. Она расписалась, вот.

— За магазин?

— Деньги оставили. За стекло и товар. Если насчитают больше — доплатим.

— За фургон счетов ещё нет, — встрял Бородка. — Его в мастерской не смотрели.

Чувак перестал крутить нитку.

— Посмотрят — оплатите.

— Оплатим.

Я посмотрела на Чувака. Он вытащил расписку из-под остальных листов и повёл грязным пальцем вдоль строчки, сбился, вернулся. Я успела подумать, что он вообще не понимает, на что смотрит.

— Это за сегодня? — спросил он.

— Да.

— А дальше жена должна вам звонить?

— Мы сами. Номер записали.

— Когда?

Седой потянул лист к себе, но Чувак не убрал палец.

— Завтра позвоню. Узнаю, что нужно.

Чувак ещё немного подержал расписку, потом отпустил. Седой подровнял её с остальными листами и посмотрел на него. Бородка тоже.

Рыжая забрала со стойки кофе и поставила перед Чуваком, пустой стаканчик смяла и швырнула в урну. Попала.

— Вот этот пей. Смотри не перепутай с пепельницей.

Чувак взял стакан обеими руками, отпил и отодвинул от себя. Рыжая поймала его за край, прежде чем кофе доехал до бумаг. Потом взяла стул у опустевшего столика рабочих и села рядом с Чуваком, вытянув ноги в проход.

— Долго у вас? Нам ещё жрать принесут.

— Мы заканчиваем. — Седой убрал локоть, освобождая ей место.

Я посмотрела на дверь: до неё было шага четыре. Между столиками спокойно прошла бы даже я с собственным самомнением. Рыжая заметила, куда я смотрю, и подобрала ноги.

— Проходи, подруга.

— Спасибо.

Опять спасибо. Я за всю неделю столько вежливости не расходовала. Я пошла к выходу.

— Эй.

Моя рука застыла на дверной ручке. Чувак смотрел на мои ноги.

— Эти не жмут?

Я опустила глаза на чёрные ботинки.

— Нет. — Я чуть повернула ногу, показывая мягкий край над пяткой. — Эти подруга дала. Те дома.

Он кивнул и вернулся к бумажке, а я зачем-то улыбнулась. Вспомнил. Я чуть не сказала ему ещё и про пластырь.

Улыбка ещё держалась на лице, когда я посмотрела на Бородку. Он тоже посмотрел на мои ботинки, потом поднял глаза. И кивнул — коротко, как знакомой.

Я почувствовала, как под толстовкой похолодела спина. Я сдвинула ноги вместе, и носы ботинок стукнулись. Можно было подумать, мы тут всё вместе решили: Бородка платит, я проверяю, Чувак спрашивает.

Очень удачно получилось, Бекки. Прямо все поверили.

Седой тоже поднял на меня глаза, потом вытянул из стопки расписку, перевернул, написал что-то на обороте и придвинул к Чуваку.

— Здесь мой прямой. Если что-то не так — сразу мне звони.

Чувак поднял расписку за угол, посмотрел на оборот и положил возле своего кофе. Бородка промолчал.

Мне захотелось сказать: вы не так поняли. И сразу представилось, как все трое поворачиваются ко мне. Как Бородка спрашивает: а как надо было понять? И как я стою посреди забегаловки с картошкой и объясняю троим взрослым мужчинам, зачем только что соврала.

Я нажала на ручку, но дверь не открылась. Толкнула сильнее.

— На себя, — подсказал кассир.

Я потянула на себя и вышла.

* * *

Снаружи я сразу отошла от окна, потом ещё немного. Возле тех самых фильтров для пылесосов остановилась и достала картошку — просто чтобы что-то сделать руками. Она уже остыла; на пальцах остались масло и соль. Я прожевала две штуки и поняла, что проглотить не могу. Во рту стало сухо и солоно, пришлось заставить себя. Комок прошёл тяжело, с болью где-то за грудиной. Ещё десять минут назад я ради этой картошки прошла мимо двух других закусочных.

Пакет зашуршал. Я посмотрела на руки: они мелко тряслись. От голода, конечно. Я ведь сколько времени не ела. Я прижала пакет к животу, чтобы хоть он не трясся.

В отражении витрины было видно дверь забегаловки. Она открылась, и я резко повернула голову. Вышла женщина с двумя детьми. Одному она поправляла шапку, другой нёс стакан обеими руками и пытался достать губами трубочку. Я отвернулась к фильтрам.

Они теперь знают моё лицо: нос этот дурацкий, волосы, ботинки, которые я сама же дала им рассмотреть. Они знают, что я местная, — потому что я сказала. И что знакома с Чуваком — потому что мне мало было просто купить еду.

Я вытащила резинку из волос, и пряди упали на щёки. В зеркальном стекле сразу стало видно, что это я, только растрёпанная. Собрала обратно.

— Дура, — сообщила я своему отражению.

Мужчина, проходивший мимо, обернулся.

— Это я не вам.

Он ускорил шаг. Я тоже пошла. До перекрёстка дошла быстро, но там пришлось ждать зелёного. Машины проезжали так близко, что ветер от них шевелил пакет.

Хотелось домой: закрыть дверь на оба замка и пнуть ботинки в угол, чтобы мама из кухни спросила, чего я опять грохочу. Мамы дома не было. Я представила её за столиком напротив Дэвида. Она, наверное, тоже сейчас старалась придумать что-нибудь смешное. Только нормальное — такое, после которого не оказываешься за одним столом с людьми из вечерних новостей.

Я открыла переписку с ней.

«Поешь нормально».

Ниже мигала пустая строка. Что написать? Мам, я познакомилась с мафией. Нет, не случайно. Сама подошла. Нет, они меня не трогали. Просто теперь, возможно, считают, что через меня можно найти человека, который вчера убил их приятелей. Я убрала палец с клавиатуры.

На светофоре уже был зелёный, и сзади кто-то раздражённо обошёл меня. Я перешла дорогу и остановилась у освещённой прачечной. За стеклом мужчина складывал детскую пижаму. Очень тщательно, рукав к рукаву: смотрел на неё, переворачивал, снова складывал. Мне хотелось постоять рядом с ним, можно даже молча, и подождать, пока он сложит всё остальное.

Телефон опять завибрировал: Мэнди прислала вопросительный знак.

«Пришли машину», — написала я.

«Куда?»

Я отправила адрес прачечной, и она позвонила.

— Ты чего там забыла? — спросила Мэнди. На заднем плане гремела музыка. Кто-то звал её обратно.

— Гуляю.

Получилось так жалко, что я зажмурилась.

— Бекки?

— Всё нормально.

Послышался стук двери, музыка стала тише.

— Что случилось?

Я посмотрела на своё отражение: всё та же толстовка, торчащие волосы, мятый пакет у живота. Никаких видимых изменений. Можно было даже фотографию маме отправить.

— Я потом расскажу.

Мэнди немного помолчала.

— Ты одна?

Я посмотрела вдоль улицы. У забегаловки всё ещё стоял белый «Чероки» с закрытыми дверцами.

— Одна.

— Хорошо. Подожди секунду.

Её голос отдалился; слов я не разобрала. Потом в трубке что-то щёлкнуло, и Мэнди снова заговорила прямо мне в ухо:

— Машина сейчас будет. Стой там.

— Угу.

Я сглотнула. На языке всё ещё была соль.

— Мэнди.

— Что?

— Ты только не трубку клади пока.

— Не кладу.

В трубке кто-то искал Мэнди. Она ответила: «Сейчас», — и снова стала слышна только приглушённая музыка. Я прислонилась плечом к тёплому стеклу прачечной. За спиной ровно гудели сушилки. Мужчина внутри наконец сложил пижаму и потянулся за следующей вещью.

— Пиццу мне оставила?

— Оставила.

— Ту, с фотографии?

— Ту самую. Пришлось спрятать. Тут на неё уже покушались.

— Хорошо.

— Приедешь — сядешь со мной на кухне. Там тихо.

Я кивнула, вспомнила, что она не видит, и выговорила:

— Ага. Давай на кухне.

Есть я больше не хотела.

Проснулся он от собственного смеха. Очень неудачное начало дня.

Лежал, смотрел в потолок и ждал, пока отпустит. Потолок был чужой: трещина, жёлтое пятно, провод вместо люстры. Ничего смешного. Рот всё ещё улыбался, при каждом выдохе из горла вылезал короткий смешок, и треснувшую губу тянуло. Я прижал язык к нёбу и попробовал дышать носом. Левую ноздрю заложило; через правую пахло холодной картошкой и пепельницей.

Я закрыл лицо ладонью.

— Заткнись.

С пола отозвались:

— Сам заткнись.

Рыжая спала на матрасе, завернувшись в одеяло. Мне достался диван. Диван был короткий, матрас — нет, но вопрос о справедливом распределении спальных мест вчера обсуждать было некому. Я к тому времени мог обсуждать только один предмет за раз и желательно без движения. Сейчас стало лучше: мог обсуждать два. Диван и смерть.

Она высунула руку из-под одеяла, пошарила по полу, нашла носок и отбросила.

— Ты чего ржёшь?

— Не знаю.

— Сон?

Сна я не помнил. Попробовал ответить, но вместо слов опять вырвался смешок.

— Наверное.

Рыжая приподнялась на локте и посмотрела на меня, потом на стакан возле дивана.

— Вода там. Только не опрокинь. Там ещё удлинитель.

Я нащупал стакан, выпил два глотка и на третьем закашлялся. Рыжая вытащила удлинитель из-под дивана и отодвинула ногой.

— Я же сказала.

— Не опрокинул.

— Ты стакан ещё держишь.

Я поставил стакан на пол. Она легла обратно, но одеяло на голову уже не натянула.

Сел и подождал, пока комната закончит противоракетный манёвр. На полу возле ботинка лежала серьга; я поднял её и положил на стол.

Вчера Рыжая из-за этой херни чуть не разобрала барную стойку. Серьга всё время была у неё в кармане — выяснилось уже здесь, когда она полезла за зажигалкой. Мне достался фингал, бармену — разбитый нос. Серьга пережила вечер прекрасно.

— Нашёл? — спросила Рыжая.

— На столе.

Она прищурилась, разглядывая серьгу, и протянула руку. До стола не достала.

— Положи к другой. В кружку.

В кружке лежали вторая серьга, две монеты и использованная спичка. Положил.

— Ты хоть извинилась?

— Перед кем?

— Перед барменом.

Она повернулась ко мне всем лицом.

— А ты?

Я посмотрел на свои костяшки. На правой руке кожу стянуло коркой; когда сжал пальцы, она лопнула.

— Понятно. — Рыжая перевернула подушку холодной стороной вверх.

Я встал и пошёл умываться.

* * *

В зеркале над раковиной обнаружился человек, которого следовало куда-нибудь сдать. Глаз заплыл, губа треснула, на подбородке засохла кровь, не вся моя. Волосы торчали так, будто меня вытаскивали из машины за голову. Зато рот наконец закрылся, и я долго полоскал его водой.

Умыться целиком не получилось. Стоило задеть скулу, как глаз начинал пульсировать. Я намочил край полотенца и промокнул подбородок. На ткани осталось бурое пятно.

— Полотенце какое взял? — донеслось из комнаты.

Посмотрел. Синее.

— Синее.

— Верни! Твоё на батарее.

На батарее лежала серая тряпка.

— Поздно.

Рыжая выругалась. Я застирал угол, повесил полотенце обратно пятном к стене. Постоял и повернул наружу: всё равно найдёт.

Из комнаты донеслось:

— Молоко купи.

— Чего?

— Молоко. Белое такое. В кофе льют.

Я открыл холодильник. Внутри стояла пустая бутылка.

— А это зачем?

— Чтоб помнила купить.

Рабочая система. Теперь помнил я.

На столе нашёлся карандаш. От коробки с бургерами оторвал чистый угол и написал:

Молоко.

Подумал.

Сигареты.

Ещё подумал и дописал:

Забрать бельё.

Хороший список, скромный. Если не торопиться, хватит на весь день.

Рыжая приоткрыла глаз.

— Опять пишешь?

— Ага.

— Хлеб добавь.

Добавил хлеб.

— Только мягкий. Вчерашний у нас есть.

На краю стола лежала половина батона. Я нажал на корку, и стол качнулся.

— Понял.

Я натянул пальто. Подкладка завернулась, рука застряла; пришлось вытащить её и начать заново. Рыжая наблюдала с матраса.

— До магазина дойдёшь?

— Собираюсь.

— Если опять в бар свернёшь, хоть молоко сначала занеси.

Я проверил карман: телефон, деньги, квитанция. За подкладкой ничего не потерялось.

— Вернусь.

— Я тебе ключ на тумбочку положила. Не забудь.

Я взял ключ. У двери пришлось переступить через её сапоги; один поднял и поставил рядом со вторым. Рыжая уже закрыла глаза.

Вот теперь опасный человек полностью подготовился к выходу.

* * *

А что вы, детишки, думали? Я в рай попал?

Это хренов, мать его, Готэм.

У подъезда кто-то обоссал домофон. Где-то на третьем этаже орали друг на друга люди, которые ещё вчера собирались жить вместе долго и счастливо. Мусорный бак горел, но лениво, без огонька. Возле него стоял мужик и грел ладони. Я обошёл лужу.

— Прикурить есть?

Мужик показал на бак. Справедливо.

Здесь нет справедливости. Есть отдельные удачные совпадения. Например, кто-то поджёг мусор ровно тогда, когда тебе понадобился огонь.

Я нашёл у края обгорелую щепку, сунул концом в огонь. Мужик подвинулся, пропуская меня ближе. Над горящим пакетом скручивался чёрный дым; пришлось задержать дыхание, пока прикуривал.

— Всю ночь орёте, — проворчал он.

— Мы?

Он ткнул подбородком на третий этаж.

— Они.

Сверху донеслось: «И ключи оставь!» Что-то ударилось о стену.

— Уже расходятся, — предположил я.

— Третий раз.

Я бросил щепку обратно в бак. Мужик снова протянул к огню ладони.

В конце улицы взвыла сирена. Я посмотрел налево, направо и пошёл в другую сторону. По телевизору довольно доходчиво объяснили, что хотят со мной познакомиться. Сегодня у меня другие планы. Молоко, например.

И нет, сейчас с крыши никто не спрыгнет.

Здесь нет, мать его, Бэтмена. Я проверял.

Поначалу даже старался. Слушал местные байки, смотрел новости, выспрашивал у людей, которые по ночам занимаются вещами, располагающими к встрече с крупной летучей мышью. Полиции они боялись. Конкурентов боялись. Некоторые боялись собственных жён. Бэтмена не боялся никто, потому что не было его — ни сейчас, ни раньше, насколько я сумел выяснить.

А вот Джокер здесь есть. То есть я. То есть должен был быть я.

Ну и представьте себе моё охренение.

* * *

У продуктового разгружали фургон — другой фургон, другой водитель. Этот был целый и ругался с продавцом из-за ящиков. Я остановился чуть в стороне, пропустил его с грузом.

— Дверь подержи, — буркнул он из-за верхнего ящика.

Я упёрся ладонью в стекло. Он прошёл боком, задел моё пальто мокрым картоном и крикнул продавцу, что пересчитывать надо было до разгрузки. Он даже не посмотрел на меня. Хорошо: мне нравилось, когда водитель занимался ящиками. Очень содержательная жизнь у человека. Взял ящик, отнёс ящик. Домой придёт на своих ногах.

Я зашёл в магазин. Над кассой работал телевизор, и там опять были мои трубы. Звук был выключен, зато внизу ползла надпись про неизвестного стрелка. На стоп-кадре я сидел, свесив ноги, и выглядел именно так, как себя тогда чувствовал. Мерзко выглядел.

Кассир посмотрел на экран, потом на меня. Салфетка, которой он протирал прилавок, остановилась у самой кассы. Он скомкал её и убрал под стойку. Из подсобки всё ещё спорили про ящики.

Я взял корзинку.

— Молоко где?

— В конце.

Я пошёл в конец зала. У холодильников пахло мокрой тряпкой. Рядом с ценой на молоко висел жёлтый кружок с нарисованной улыбкой.

Улыбнись низким ценам!

Я посмотрел на цену. Кружок был психически крепче меня.

Я взял бутылку, на пальцах осталась холодная влага. Постоял с бутылкой у открытого холодильника, пока тот не запищал. Рядом женщина выбирала йогурт. Достала упаковку из-за моей руки, сказала «извините» и пошла дальше, не поднимая головы. Я закрыл дверцу.

В отражении под жёлтым кружком стоял мужик с разбитой мордой. Угол рта у него опять полз вверх.

* * *

Я-то не хочу быть Джокером. Вот совсем. Мне не нужен фиолетовый костюм, мне не нужно смешить город, мне не нужно доказывать человечеству какую-то особенно глубокую хуйню.

Я видел достаточно версий этой истории. В той жизни это можно было выключить. Закрыть вкладку, отложить комикс, пойти поссать. Здесь, когда отворачиваешься, люди никуда не исчезают: продолжают орать, истекать кровью, искать деньги на операцию.

И мне очень не нравится, как быстро я научился среди этого жить.

Первое время я думал: главное — не делать определённых вещей. Не наряжаться, не придумывать себе кличку, не лезть на сцену. Потом заметил, что сцена мне уже не нужна.

Неделю назад стоял в очереди за кофе. Передо мной какой-то ублюдок тыкал кассирше в лицо купоном.

— Здесь написано: второй бесплатно.

— Акция до вторника была.

— А я когда должен был прийти? С работы отпроситься?

Она повернула купон датой к нему. Он оттолкнул бумажку обратно.

— Управляющего позови. Ты читать умеешь вообще?

Кассирша сняла очки и долго тёрла край одного стекла фартуком. За мной женщина переставила сумку с одного плеча на другое. Никто никуда не уходил.

Я полез за мелочью. Можно было доплатить за его сраный кофе. Можно было велеть ему заткнуться. Обе мысли я проскочил почти сразу. Мне уже хотелось высыпать деньги на пол. Пусть собирает при всех. Хотелось объяснить ему, что бесплатно бывает именно так, и посмотреть, как он наклонится. Я даже место выбрал — между его туфлями и мусорным ведром.

Монеты нагрелись в кулаке. Кассирша что-то спросила, но я не расслышал — смотрел на неё и представлял, как она улыбнётся, когда я всё это проделаю.

— Вам что? — повторила она.

Мужик уже ушёл. Купон лежал возле кассы, надорванный пополам. Она держала пустой стаканчик и смотрела на мой рот.

Я заказал кофе и расплатился купюрой. Мелочь так и держал в кулаке, пока не вышел на улицу.

Купон, понимаете? Всё начинается с какой-нибудь ничтожной херни. А я успеваю мысленно разогнаться так, что обратно идти страшно.

Мне бы хотя бы обычным психопатом остаться. Из тех, которых забирают в дурдом, отбирают шнурки и велят не трогать санитара. Посидел, поел кашу, поругался с телевизором. Вот до чего доторговался. Уже это кажется приемлемым.

А вообще-то я хочу просыпаться потому, что выспался. Покупать хлеб. Разговаривать с человеком и не следить за каждым движением собственного рта.

Но нет. Кому-то понадобилось выкрутить всё на максималки. Судьба, мать её.

* * *

Хлеб стоял у кассы. Я взял батон, положил рядом с молоком и попросил сигареты. Кассир потянулся к верхней полке.

— Другие. Слева.

Он взял пачку справа.

— Ещё левее.

Пришлось показать пальцем. Он проследил за рукой, достал нужную пачку и положил возле хлеба. Пробил покупки, назвал сумму и уставился мне в переносицу. На экран он больше не смотрел.

Я отсчитал деньги, но из первого кармана не хватило. Сунул руку во второй — кассир сразу отодвинулся от стойки, — нашёл ещё купюру и положил сверху.

— Всё?

— Да. Всё.

Он не пересчитал, просто сгрёб деньги в ящик.

— Пакет нужен?

— Ага.

Он достал пакет и долго не мог разлепить края: пальцы скользили. Я смотрел, как он с ними возится, и чувствовал, что он это замечает.

— Дай сюда.

Отдал сразу, и я сложил покупки сам. Он подвинул сдачу через весь прилавок, чтобы я мог забрать её, не подходя ближе.

— Чек, — напомнил я.

Он оторвал ленту и положил на монеты.

— Там всё правильно. Можете проверить.

До этого проверять я не собирался. Теперь посмотрел на сумму, потом на него.

— Верю.

Лучше бы просто кивнул. Он стиснул край стойки.

Я сложил чек и убрал к сдаче. Попробовал сказать «спасибо», но он уже отворачивался к полке с сигаретами, и получилось в спину. Дверь я придержал, пока доводчик не перехватил её сам. Колокольчик всё равно звякнул. Кассир обернулся. Я вышел.

На улице я закурил, прислонившись к глухой стене. Пальцы тряслись.

Вчера я пытался заглушить всё, что происходило у меня в голове. Сегодня расплачивался сразу за вчера и за попытку. Удобно: можно целый день заниматься собственным телом, на другие безобразия сил почти не остаётся. Почти.

До аптеки было меньше квартала. Я постоял, глядя в ту сторону, потом достал бумажку. Молоко купил. Сигареты купил. Хлеб купил. Зачеркнул первые два пункта. Карандаш продавил влажный картон и оставил на колене серую черту; я потёр её пальцем, но только размазал.

Бельё. Мне оставалось забрать бельё.

* * *

Откуда взялся Чувак?

Из игры, детишки. Из очень дурной игры.

Когда стало понятно, к какому именно образу меня тащит, я попытался подобрать что-нибудь поближе. Казалось, знакомую роль будет проще удержать. Чувак из Postal тогда показался подходящим: пальто, скверный характер, подозрительные знакомые, занятость человека, который может полдня искать, где купить молоко, а потом попасть в местные новости.

Звучит знакомо, да?

Я прекрасно помню, что в той игре можно было устроить. Сам устраивал: сидел по другую сторону экрана, ржал и начинал заново. Теперь мне предлагают пожить внутри. Нет уж, спасибо. Чуваком из игры я тоже быть не хочу. Очень не хочу. Я видел, куда можно доиграться, и без всяких фиолетовых костюмов.

Просто вытащил из памяти то, за что ещё получалось ухватиться: список, магазин, очередь, дом, в который надо вернуться. Конец дня, после которого наступает следующий, и тебе снова чего-то не хватает для завтрака.

Первый такой список я написал на обороте чека. Вышел за хлебом, по дороге услышал драку за гаражами. Уже свернул туда, когда полез за сигаретами и нащупал бумажку.

Хлеб.

Одно слово — даже зачёркивать нечего, если не купил.

Я тогда дошёл до магазина. Пока стоял у кассы, всё прислушивался: не орут ли ещё. На обратном пути у гаражей было пусто, только в пыли лежала кепка. Поднимать я её не стал.

Можно держаться за это. Пока покупаешь молоко, хочется верить, что ты ещё способен просто купить молоко и уйти. За слово «Чувак» тоже можно. На него отзываются, когда хотят попросить огня, спросить дорогу или предложить выпить. С ним пока получается жить на одной улице с людьми.

Другое имя мне очень не хочется услышать вслух. Ни от них, ни от себя.

Ну давайте. Попробуйте сыграть в Going Postal на моём месте. С этой башкой, в этом городе, без возможности загрузить сохранение.

А я на вас посмотрю.

* * *

До прачечной я пошёл длинной дорогой: возле короткой стояла патрульная машина, двое копов разговаривали с продавцом лотерейных билетов. Я не стал мешать.

На следующей улице ремонтировали витрину, из дверного проёма тянуло свежими досками. Вдоль стены лежали старые рамы; в замазке торчали зелёные зубцы стекла. Рабочий подметал осколки в совок, а те звенели и рассыпались по щелям тротуара.

Харпер стоял посреди тротуара с бумажным стаканчиком и смотрел, как двое рабочих вытаскивают раму. Меня заметил сразу.

— Чувак.

Остановился.

— Чего?

Он кивнул в сторону стройки.

— Можно в следующий раз подальше от магазина?

Я посмотрел на пустой прямоугольник витрины.

— Можно.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Один из рабочих обернулся. Харпер махнул ему: занимайся.

— Деньги пришли. — Харпер понизил голос. — За стекло и товар. За тележку пока считают со страховой.

Я кивнул.

— А твой как?

— Прооперировали. Жена утром звонила.

— Нога?

— Сохранили.

Я переставил пакет в другую руку.

— Он в себя пришёл?

— Да. Спрашивает, кто фургон забрал.

Харпер сжал стакан. Крышка отщёлкнулась с одного края; он придавил её большим пальцем.

— Скажи, что оплатят.

— Я сказал. Он про товар спрашивает. Который на тележке был, под джипом.

Из магазина позвали Харпера. Рабочий держал рулетку поперёк проёма. Харпер показал ему: минуту.

— Я ему объяснил, что всё списали. Теперь он хочет знать, на сколько.

Я посмотрел на пакет у своих ног. Поставил его, оказывается, и даже не заметил.

— Ты с него вычитать собираешься?

Харпер перестал возиться с крышкой.

— Нет. Я ему это уже три раза сказал.

— Ладно.

— И жене сказал. Только он спрашивает снова. Думает, она от него это скрывает.

Рабочий опустил рулетку; металлическая лента со щелчком ушла в корпус. Я поднял пакет. Ручки слиплись, пришлось подцепить ногтем.

— Долго ему там?

— Пока не говорят. Жена сегодня вещи повезёт. Я ключи от фургона ей отдам. — Харпер залез в карман куртки и достал связку с пластмассовым брелоком. Повертел, убрал обратно. — Ты к нему только не ходи.

Я поднял глаза.

— Не собирался.

— Ну и хорошо. Ему вчера твою фотографию показали, он потом врача позвал. Попросил ещё раз объяснить, кто будет платить.

Я перехватил пакет поудобнее. Батон упёрся в край бутылки, пришлось поправить. Харпер посмотрел на бутылку молока, просвечивающую через тонкий пластик.

— Домой идёшь?

— Бельё забрать.

Он кивнул и наконец обернулся к рабочему.

— Сейчас. Иду.

Прежде чем войти, он поставил кофе на подоконник. В проём протиснулся боком — из старой рамы торчал гвоздь, — пригнулся и исчез в магазине.

Я пошёл дальше.

Очень удобно считать, что во всём виноваты приезжие. Они припёрлись с оружием. Они стреляли по витрине. Они попали в водителя. Всё правда.

Первым выстрелил я.

Канава была за спиной и до того, как я достал револьвер. Можно было попробовать уйти сразу. Не факт, что получилось бы, но попробовать я не захотел. Захотел выстрелить.

Так что про местного защитника мне тоже не надо. Я сам себе достаточно вру.

* * *

В прачечной работали три машинки из пяти. Четвёртая стояла открытая, на пятой висела записка, запрещавшая бить её ногами. На выдаче была очередь, и я встал последним.

Внутри было жарко, под воротником сразу взмокла шея. У одной сушилки бельё сбилось в тугой ком и било в стекло при каждом обороте. Приёмщица разговаривала по телефону, зажав его плечом, и искала что-то в раскрытой тетради.

Передо мной женщина складывала в сумку маленькие штаны: одни, другие, третьи. Рядом вертелся пацан и бил пластиковым динозавром по стойке.

Тук.

Тук.

Тук.

Я посмотрел на динозавра.

— Нельзя, — одёрнула его женщина, не поднимая головы.

Пацан убрал игрушку, и пять секунд было тихо.

Тук.

Динозавр был зелёный, с облезлой белой пастью. Пацан поднимал его ровно настолько, чтобы следующий удар пришёлся мне в больной глаз. Не игрушкой, конечно. Звуком.

— Хватит, — не выдержал я.

Он замер с поднятой рукой и посмотрел на меня, потом на мать. Она обернулась. Одни штанишки так и остались у неё в руках, вытянутые перед собой.

— Он сейчас. Мы уже уходим.

Пацан спрятал динозавра за спину, но я видел зелёный хвост у него под локтем.

Можно было сказать что-нибудь про зубы: у него как раз переднего не хватало. Отлично получилось бы.

Я потёр переносицу.

— Голова болит, — объяснил я. — Стучит сильно.

Женщина кивнула и затолкала штаны в сумку. Пацан не сводил с меня глаз. Я отошёл к стене, освобождая им проход. До двери они дошли молча. Уже на улице он снова начал что-то рассказывать, размахивая игрушкой.

Я закрыл глаза.

Вспомнилась вчерашняя девчонка: стоит у двери с картошкой, дёргает ручку не туда. Думает, если не бежать, то никто не заметит, как она перепугалась. Я и заметил-то её толком, когда увидел ботинки — чёрные, другие. Хоть кто-то за эти два дня исправил свою ошибку.

Что она делала у тех двоих, я не спросил. По её лицу примерно догадался, что ничего хорошего. Они потом пытались что-то рассказать про неё; я велел вернуться к счетам.

Надо было ещё сказать, чтобы забыли девчонку.

Я открыл глаза. Надо было. Пока она стояла у двери, всё ещё можно было сказать при ней, чтобы слышала. Я вместо этого разглядывал расписку, пытался понять, почему строчка съезжает под палец.

Потом принесли бургеры. Рыжая сняла с моего верхнюю булку, достала маринованный огурец и переложила себе. Я возмутился — на это меня хватило.

В кармане вместе с квитанцией из прачечной лежала вчерашняя расписка. На обороте Седой написал номер для связи. Я достал её и посмотрел. Позвоню. Только сначала заберу бельё.

— Следующий!

Я протянул квитанцию. Приёмщица сравнила номер с записью в тетради и ушла между полками. Я убрал расписку, чтобы не перепутать бумажки. Она вернулась с перевязанным пакетом: рубашки, полотенце, две пары носков.

— Проверьте.

Я раздвинул край упаковки. Рубашки лежали воротниками в одну сторону. На верхней пуговица держалась на длинной нитке.

— Она у вас такая и была, — предупредила приёмщица.

— Знаю.

— А то потом возвращаются.

Я пересчитал носки. Четыре. Всё моё, всё на месте. Я прижал пакет к груди, чтобы завязать бечёвку. От чистых вещей пахло порошком, и я на секунду задержался, прежде чем затянуть узел.

— Зашить можете?

Приёмщица посмотрела на пуговицу.

— Пришить. Можем. Завтра будет готово.

Завтра пришлось бы идти ещё раз. Я уже видел, как захожу, протягиваю квитанцию, жду возле этой машинки. Ещё один день с рубашкой вместо какой-нибудь херни.

— Давайте.

Она вынула рубашку, переписала номер заказа на маленький бланк и оторвала мне половинку.

— После двух. Не потеряйте.

Я убрал её отдельно, в нагрудный карман.

— Спасибо.

Приёмщица подняла глаза от тетради.

— Пожалуйста.

Оставшиеся вещи она перевязала заново. Я просунул ладонь под бечёвку и подхватил пакет с продуктами.

* * *

На выходе я достал список и зачеркнул бельё. Почти всё зачёркнуто. Хлеб забыл зачеркнуть, хотя он торчал из пакета. Остановился у стены, прижал картон коленом и провёл по слову карандашом.

Теперь всё, можно домой. Там есть кофе, там Рыжая опять сунет пустую бутылку в холодильник. Можно лечь на короткий диван и попытаться поспать без сновидений.

Успею ещё.

Я развернул картон чистой стороной и написал:

Позвонить насчёт девчонки.

Убрал его вместе с распиской.

На противоположной стороне улицы двое мужчин начали орать друг на друга возле помятой машины. Один наступал, тыча пальцем в чужую грудь. Второй смеялся ему в лицо. Я постоял, послушал, потом перехватил пакеты поудобнее и пошёл домой.

Молоко нагревалось.

К полудню я почти убедила себя, что ничего не произошло. Ну, поговорила с людьми, ну, люди оказались не очень. Зато всё закончилось, домой я вернулась, мама ничего не заметила.

Вчера вечером так легко не получалось. Мэнди заметила всё: встретила у машины, посмотрела на мятый пакет и забрала его у меня, даже не заглянув внутрь. На кухне мне достался стул спиной к стене. Из гостиной дважды заходили за льдом; Мэнди оба раза показывала на морозилку и продолжала сидеть напротив. Когда я потянулась за водой, придержала стакан снизу, будто он мог пролиться сам по себе. Расспрашивать начала только после второго куска пиццы.

— Ну?

— Картошка была плохая.

Она посмотрела на пакет возле мусорного ведра.

— Бекки.

Я соскребла ногтем засохший сыр с края тарелки.

— Помнишь тех из новостей?

Мэнди придвинула свой стул ближе. Я рассказала ей про забегаловку, про мужчин, про то, как появился Чувак. Момент, где я сама полезла к ним и представилась практически его пресс-секретарём, немного сократила — раза в четыре.

— Они знают, где ты живёшь?

Я вспомнила, как ещё и рукой показала.

— Адрес я не говорила.

— А телефон?

— Нет. Мэнди, я не совсем дура.

Она не стала уточнять, насколько именно. Посидела со мной, пока я отковыривала от тарелки последние крошки, потом спросила, останусь ли ночевать. Я сказала, что мама будет ждать, и Мэнди снова договорилась насчёт машины. Уже у двери она сунула мне в руки пакет, и я чуть не отшатнулась.

— Пицца. Твою картошку я выкинула.

Пакет пах тёплым тестом. Я разжала пальцы и взяла его за ручки.

Теперь мама гремела кастрюлей на кухне, в холодильнике появилась еда. Дэвид, судя по её настроению, предварительное собеседование прошёл.

Я сидела на кровати с книгой, которую уже читала. Предатель ещё помогал всем советами. Приятно иметь дело с человеком, от которого точно знаешь, чего ждать. Один и тот же совет я прочитала три раза. С улицы хлопнула дверца машины. Я подняла голову, послушала, как под окном кто-то спорит о парковке, и вернулась к началу абзаца.

Зазвонил телефон, номер незнакомый. Я посмотрела на него и дождалась второго звонка, потом третьего. Наверное, доставка. Или маме опять что-нибудь привезли не туда. Или опрос, насколько я довольна качеством своей жизни. Последним я бы сейчас ответила подробно.

— Алло.

Голос прозвучал низко и хрипло — наверное, от нервов. В трубке пошуршали, потом заговорил мужской голос:

— Насчёт девчонки.

Я перестала дышать.

— Какой девчонки?

— Вчерашней. Её не трогайте. И передавать через неё ничего не надо. Звоните мне.

Я сидела совершенно прямо. Книга медленно сползала с колен, и я подхватила её за угол. Из кухни донеслось шипение: мама что-то вылила на сковороду. Я чуть не позвала её.

— Кто это?

На другом конце затихли.

— А это кто?

— Вы мне позвонили.

Снова бумага, что-то глухо стукнуло.

— Погоди.

Голос был знакомый. Без лица, фингала и пальто я узнала его не сразу. В телефоне он казался ниже и ближе, будто человек сидел у меня в комнате и говорил, отвернувшись к стене.

— Чувак?

Пауза.

— Ага.

Книга упала, но я не стала её поднимать.

— Откуда у вас мой номер?

— У кого — у вас?

— У вас. У тебя. Господи.

Я встала с кровати. Зачем — непонятно, просто сидеть больше не получалось.

— Это они дали?

— Кто?

— Эти. Вчерашние.

— Они дали, — подтвердил он.

У меня похолодели пальцы. Я посмотрела на дверь комнаты: мама на кухне что-то напевала, до неё было шагов десять.

— Мой номер?

— Свой.

Мы помолчали.

— Так. Давайте сначала.

— Давай.

— Кому вы звоните?

— Седому.

— Я не седая.

— Слышу.

— И не мужчина.

— Уже понял.

— А сразу не слышно было?

Он выдохнул в трубку.

— На бумажку смотрел.

— Очень помогает слушать.

— Не особо.

Я прошла к окну и вернулась. Нога зацепила книгу, и на обложке согнулся угол.

— Последние две цифры какие? — спросил он.

Я назвала. На том конце выругались — без выражения, очень устало.

— Перепутал.

— Что?

— Цифры.

— Только последние?

Он назвал ещё несколько, и я повторила их про себя.

— Остальные мои, — уточнила я.

В трубке скрипнул карандаш. Я посмотрела на телефон, как будто на нём можно было увидеть, врёт человек или у него действительно настолько плохо организована жизнь.

— Вы ошиблись номером?

— Ага.

— И попали ко мне?

— Похоже.

За окном мусоровоз поднимал бак. Грохотало так, что я почти не услышала следующее:

— А ты кто?

Я закрыла окно.

— Девочка.

— Это я понял.

— Которая вчера была с картошкой.

Он помолчал.

— Ботинки.

— У меня вообще-то есть и другие части тела.

— Ага. Рот, например.

Я открыла его и закрыла. Я уже набрала воздуха для ответа — нормального такого ответа, после которого взрослые обычно говорят: «Как ты разговариваешь?» Во рту наконец хватало слюны, чтобы его произнести. Произнесла я другое:

— Очень смешно.

— Не особо.

Из трубки донёсся женский голос:

— Ты молоко в шкаф поставил!

Чувак отозвался куда-то в сторону:

— Переставь.

— Сам переставь! Я его зачем в холодильнике ищу?

— Сейчас.

Звякнуло, и Чувак выругался куда-то мимо телефона.

— Это моя кружка, — сообщила женщина.

— Целая.

— Пока.

Хлопнула дверца, снова зашуршала бумага. Я села на край кровати.

— То есть вы правда звонили не мне.

— Правда.

— По поводу меня.

— Угу.

Я попробовала совместить эти два обстоятельства, но получалось плохо.

* * *

Нормальные люди на этом месте прощаются. «Извините, ошибся». «Ничего страшного». Конец. Можно возвращаться к книжному предателю, он хотя бы никуда не звонит.

Я держала телефон.

Чувак тоже не отключался. Было слышно, как он дышит, потом что-то отодвинул. Сел, наверное.

— Они собирались? — спросила я.

— Что?

— Меня трогать. Вы ведь поэтому звоните?

— Не спрашивал, собирались или нет.

— То есть вы не знаете?

— Не знаю.

Я упёрлась локтем в колено и зажала лоб ладонью.

— Отлично.

— Чего?

— Ничего. Очень успокаивает.

Он помолчал.

— Я с ними поговорю.

Я провела ногтем по шву на одеяле, и под ногтем собралась серая шерсть.

— А пока? Если встречу?

— Проходи мимо.

— А если они сами заговорят?

— Скажешь, что ничего не знаешь. Пусть мне звонят.

— Они теперь думают, что я вас знаю.

— Ты вчера сама что-то такое говорила.

Я почувствовала, как лицо становится горячим.

— Вам рассказали?

— Начали.

— И?

— Не дослушал.

Очень хотелось на этом остановиться. Я взяла с одеяла нитку и намотала на палец.

— Я не специально их искала.

— Угу.

— Правда. Они там сидели, а мне заказ ещё не отдали.

Он молчал. Нитка затянулась на пальце, я попробовала подцепить её ногтем и не смогла.

— Я сказала, будто вы спрашивали про деньги.

В трубке было тихо.

— Что?

— Что вы меня послали узнать. Ну, не прямо послали. Я сказала: «Он спрашивал». Они сами решили.

Нитка врезалась в кожу. Я сняла её и принялась распутывать.

— А потом вы пришли.

— Угу.

— И спросили про деньги.

Он кашлянул. Мне показалось, что засмеялся, и сразу захотелось бросить трубку.

— Вам смешно?

— Нет.

Я подождала. Он ещё раз кашлянул, подальше от телефона, потом вернулся.

— Не делай так больше.

— Я уже поняла.

— Ладно.

— Я думала, там люди. Кассир, мужики какие-то ужинали. Что они мне сделают?

С кухни донёсся стук ножа. Мама резала что-то на доске — быстро, с ровными промежутками.

— Доели и ушли? — спросил Чувак.

Я посмотрела на дверь.

— Да.

— Вот.

Хотелось сказать, что можно было ответить помягче. Но я слишком хорошо помнила, как за рабочими закрылась дверь и стало слышно каждое слово.

— Больше не буду, — пообещала я.

— Хорошо.

И всё. Я ждала продолжения: что нельзя лезть во взрослые дела, что надо думать головой, что он мне в следующий раз ничем не поможет и вообще откуда такие берутся. Продолжения не было.

Я убрала с колена ладонь. На коже остался красный полумесяц от ногтя.

— Вы ведь меня почти не знаете.

— Ага.

— А они решили... — Я замолчала.

— Что?

— Не знаю. Что я какая-то ваша связная.

Он долго ничего не отвечал, и я прижала телефон крепче.

— Ты просто за едой пришла, — рассудил он наконец. — Я им объясню.

Последние слова он произнёс раздельно, и на том конце перестала шуршать бумага.

— Только я ведь не просто за едой, — призналась я. — То есть сначала да. Потом сама...

— Я слышал.

— Ладно.

Я разжала пальцы.

* * *

На кухне мама выключила воду.

— Бекки, есть будешь?

Я прикрыла телефон ладонью.

— Буду!

— С кем ты там?

— По телефону!

Очень содержательный ответ. Семейная традиция.

— Я слышу, что не по телевизору! Иди, пока горячее.

Я убрала ладонь.

— Бекки? — спросил Чувак.

— Да.

— А.

— Удивительно, правда? Имя. У девочки с ботинками.

— Нормальное имя.

Я посмотрела на свои колени.

— А у вас?

— Что у меня?

— Имя.

— Чувак.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Он сказал это совершенно ровно, без шутки. Я покрутила нитку между пальцами и решила дальше не спрашивать.

— Ладно. Чувак так Чувак.

— Угу.

С его стороны опять заговорила женщина. Разобрать удалось только слово «кружка» и довольно подробное мнение о его умственных способностях.

— У вас всё нормально? — спросила я.

— Не особо.

— Я слышу.

— Ну вот.

И я вдруг фыркнула, хотя не собиралась. Просто слишком хорошо вспомнила, как он вчера смотрел в пустой стаканчик. Человек с револьвером, при котором взрослые бандиты держали руки на столе, сейчас получал за молоко и кружку. Смех вышел короткий, какой-то неровный. Я прижала свободную руку ко рту.

Чувак не спросил, что смешного, просто посидел со мной в трубке.

— Ты вчера до дома дошла? — спросил потом.

— До подруги. Потом домой.

— Ладно.

— Она за мной машину прислала.

— Хорошо.

Я посмотрела на открытую дверь, на полоску света из кухни.

— Я испугалась вчера.

Сказала тихо и сразу пожалела: это было уже слишком много разговора с человеком, который вообще не мне звонил.

— Видел, — ответил он.

— Сильно заметно было?

— Ты дверь не туда открывала.

Я закрыла глаза.

— Господи.

— Бывает.

Я выдохнула и переложила телефон к другому уху. Щека с этой стороны была прохладная. Я подняла с пола книгу и расправила загнувшийся угол обложки, но белая полоска на сгибе осталась.

* * *

— Вы могли сразу трубку положить, — сообразила я.

— Мог.

— Когда поняли, что не туда попали.

— Ты спрашивала.

Я провела ладонью по обложке, и угол опять приподнялся.

— А вы отвечали.

— Угу.

— Почему?

На том конце что-то скрипнуло.

— Не знаю.

Я ждала.

— Ты тоже не отключаешься, — добавил он.

Я посмотрела на телефон. Кнопка была на месте — большая, красная, исключительно понятная даже мне.

— Я вообще-то воспитанная.

— Заметил.

— Вот и хорошо.

— Бекки! — снова позвала мама. На кухне стукнула отодвинутая тарелка.

Я посмотрела на время звонка: мы разговаривали уже почти десять минут.

— Мне вообще-то есть надо.

— Иди.

— А вам молоко убрать.

— Убрали уже.

— Тогда тому позвоните. Кому собирались.

— Позвоню.

— Только цифры проверьте.

— Ага.

Мы опять замолчали.

— Пока, — попрощалась я.

— Давай.

Я нажала красную кнопку. Несколько секунд сидела с телефоном возле уха, хотя там уже никого не было, потом опустила руку.

В истории звонков остался незнакомый номер. Те самые цифры, на которые я так смотрела в начале. Я нажала на него, выбрала «Создать контакт» и написала: «Чувак». Подумала, добавила: «Ошибся номером». Получилось слишком длинно, как будто я собиралась доказывать что-то собственному телефону. Удалила пояснение. Сохранила.

Положила телефон рядом с книгой, через секунду взяла опять и пошла на кухню.

Мама уже сидела за столом. Передо мной стояла тарелка, над которой почти не было пара.

— Наконец-то. Я два раза звала.

— Слышала.

— Я заметила.

Я села, подсунула босую ногу под перекладину стула. Телефон положила возле тарелки экраном вниз.

— Кто звонил? — спросила мама.

— Ошиблись номером.

Она перестала наматывать макароны на вилку.

— Минут десять ошибались?

— Сначала ошиблись. Потом выясняли.

Мама посмотрела на телефон. Я взяла вилку и подцепила макаронину, но она соскользнула обратно в соус.

— У тебя всё нормально?

— Да, мам.

Из приоткрытого окна донёсся грохот мусоровоза. Я повернула голову: он отъезжал от соседнего дома; за ним остался пустой тротуар и два криво поставленных бака.

Мама подвинула ко мне тёртый сыр, и я насыпала слишком много, закрыв всю середину тарелки.

— А у тебя как вчера? — спросила я.

Она опустила глаза к своей вилке.

— Хорошо.

— Это всё? Я твоё платье, между прочим, одобрила! Мне положены подробности.

Мама улыбнулась и начала рассказывать, как Дэвид уверенно заказал острое, а потом весь вечер делал вид, что у него просто насморк. Я наматывала макароны и слушала. Телефон лежал рядом с локтем. Один раз я придвинула его ближе, чтобы на него не попал соус.

* * *

Чувак ещё немного посидел с телефоном в руке. На столе лежала расписка, рядом остывал кофе. На кромке стола темнел мокрый след от бутылки молока.

Рыжая вышла из комнаты, остановилась возле холодильника.

— Закончил?

— Ага.

— С кем ты там?

— Не туда попал.

Она открыла холодильник, достала молоко и посмотрела на него поверх дверцы.

— И как там?

Чувак пожал плечом. Рыжая налила себе в кофе, убрала бутылку и подтолкнула к нему хлеб.

— Поешь. Ты так и ходишь с утра пустой.

Он отломил кусок корки. Пока она искала нож, держал его в пальцах, потом положил возле кружки.

Десять минут куда-то делись. Он помнил, о чём они говорили: ботинки, картошка, девчонка наврала тем двоим, а теперь ей страшно. В конце звала мать — есть звала, кажется. Ещё Бекки спросила, всё ли у него нормально. Он ответил. Она засмеялась.

Чувак потёр лицо, задел фингал и выругался. Открыл историю звонков и посмотрел на номер, набранный по ошибке. Экран погас, он снова включил его. В строке вызова стояла длительность разговора. Он провёл пальцем по экрану и открыл номер целиком, подвинул расписку поближе, сравнил окончания. Две цифры. На бумаге обе были вполне разборчивы.

Потом полез в пальто за записной книжкой. Между страницами хранились квитанции, адреса, чья-то визитка с залитым пивом углом. Нашёл свободное место, переписал номер, проверил обе последние цифры. Над ним вывел:

Связная — Чёрный Ботинок.

Посмотрел на запись и чуть усмехнулся.

— Совсем ебанулся.

— Чего? — спросила Рыжая.

— Ничего.

Под номером оставалось место для примечаний. Он подержал карандаш над бумагой, но ничего не добавил.

Рыжая резала хлеб. Нож зацепил край тарелки, она остановилась и поправила её. Чувак поднял корку со стола и откусил. Долго жевал, глядя на открытую страницу, потом положил книжку обратно во внутренний карман и застегнул его.

Потом взял расписку и набрал Седого.

На этот раз проверил каждую цифру.

Седой всё понял. По крайней мере, сказал, что понял. Повторил, что девчонку оставят в покое, никаких вопросов у них к ней нет, а если появятся вопросы ко мне, он знает, куда звонить.

— И через неё ничего передавать не надо, — добавил я.

— Да никто не собирался. Она сама начала про счета.

Я потёр большим пальцем пятно на расписке. Бумага скаталась под ногтем.

— Я сейчас с тобой разговариваю. Счета есть — мне звонишь.

На том конце щёлкнула зажигалка.

— Хорошо. Но в больнице пока...

— Про больницу ты вчера сказал. Я про девчонку.

Он выдохнул. Дым я почти почувствовал через трубку.

— Её не трогаем. Всё через тебя.

— Вот и договорились.

Дождался, пока он отключится, и сложил расписку вчетверо. В истории вызовов появился правильный номер. Я сохранил его, убрал телефон и отпил кофе. Рыжая подтащила к двери завязанный мусорный пакет.

— Вынеси.

— Я только пришёл.

— Я видела.

Она поставила пакет у самого порога. Под ним сразу выступила тёмная капля.

— Течёт, — заметил я.

— Поэтому иди сейчас!

Пока я искал второй пакет, она вытерла пол. Я натянул чистый поверх грязного и взял за ручки. Рыжая пропустила меня к двери с тряпкой в руке.

Вот это уже было похоже на жизнь.

* * *

Мужик ждал у подъезда. Стоял сбоку от двери, чтобы не мешать выходить, и курил. Когда я появился, выбросил сигарету и убрал руки от карманов.

Я остановился на верхней ступеньке. Дверь упёрлась в пятку. Я придержал её, чтобы не ударила по ногам, и остался так стоять. Он посмотрел на пакет у меня в руке, потом на лицо.

— Чувак?

— Кто спрашивает?

— Джонни Фрост.

Ручка пакета сползла к кончикам пальцев. Я перехватил её — внутри перекатилось что-то тяжёлое, дёрнуло вниз — и подождал. Вдруг ослышался.

— Как?

— Джонни. Фрост.

Он произнёс раздельно, без раздражения. Решил, наверное, что я ещё не вполне вернулся к жизни. Я был бы счастлив туда вообще не возвращаться.

* * *

Джонни Фрост.

Ну здравствуй, блядь.

Утром я купил молоко, забрал бельё, поговорил по телефону с девчонкой, которая умеет испортить себе вечер одним открыванием рта. Несколько часов всё было почти нормально. А теперь возле подъезда стоял человек из истории про Джокера.

Не из тех, кто там проходит по заднему плану с пакетом и потом счастлив, если успел убежать. Этот оставался рядом: садился за руль, ждал распоряжений, ехал туда, куда велели. И очень старался быть полезным.

Я помнил имя. И то, как спокойно этот человек мог ждать возле машины, пока внутри здания происходило то, от чего нормальные люди стараются держаться подальше. Теперь ждал передо мной.

Я перевёл взгляд на арку, потом обратно на его лицо. Худой, коротко стриженный, на подбородке белел старый шрам. Фрост потянул вниз рукав недорогой куртки, прикрывая край чистой рубашки. На костяшках правой руки засохли ссадины. Очень хотелось найти что-нибудь другое. Не ту форму носа, не тот возраст. Документ попросить, что ли.

Фрост переступил с ноги на ногу. У ботинка отошла подошва возле носка. Никакой музыки. Никакого белого джипа с подтанцовкой.

Я подался назад, дверь чуть приоткрылась. За спиной пахнуло лестницей и жареной картошкой из чужой квартиры. Можно было подняться, сказать Рыжей, что баки заняты.

Мужик внизу продолжал ждать.

* * *

— Мы знакомы? — спросил Фрост.

Я слишком долго на него смотрел.

— Нет.

— Просто ты так смотришь, — кивнул он.

— Обознался.

Я отвёл взгляд. Фрост расспрашивать не стал.

— Можно поговорить?

— Коротко.

Я спустился со ступеньки. Пакет задел перила, и внутри звякнуло стекло. Дверь закрылась у меня за спиной.

Фрост протянул руку.

— Давай.

Я посмотрел на его ладонь.

— Что?

— Выброшу.

— Сам выброшу.

Он сразу убрал руку — ни смешка, ни обиды. Просто убрал, словно я сообщил, что не нуждаюсь в спичках.

Я понёс пакет к бакам. Фрост пошёл рядом, держась чуть сзади. Удобно шёл: не наступал на пятки, не пытался подстроиться плечом к плечу. Когда пришлось обойти лужу, остановился, пропуская меня на сухое. Начинало бесить.

Бак оказался переполнен. Из него торчала сломанная полка. На ней лежала коробка с размокшим дном; по жирному картону ползла муха. Я поднял крышку за самый край. Оттуда потянуло кислым, и я отвернулся, пережидая. Сунул пакет сверху и прижал. Внизу что-то хлюпнуло, но крышка не закрылась.

— Слушаю.

— Я насчёт работы.

Посмотрел на него.

— Не даю.

— Ты ещё не слышал, что я умею.

— Всё равно не даю.

— Постоянно не обязательно. Можно на одну поездку.

— Я дошёл.

Он посмотрел на бак, потом на меня.

— Вижу. Я про другие дела.

Он не ушёл. Я дожал крышку. Из-под неё полезла ручка пакета.

— Я видел запись со стройки, — сообщил Фрост.

— Резюме прислать решил?

— Прийти решил.

— А если бы я стрелял по всем, кто подходит?

Он пожал плечами.

— Двое оттуда ушли. Значит, не по всем.

Вот такой у человека был расчёт. Двое ушли. Стоит попробовать.

— А эти двое теперь что делают, тоже видел?

— Платят.

— Их это устраивает?

— Я не к ним пришёл.

Крышка выскользнула у меня из пальцев и хлопнула по торчащей полке. Фрост даже не оглянулся на звук.

* * *

Я закурил, ему не предложил. Фрост достал свои сигареты, но пачку не открыл: покрутил в руке и убрал обратно.

— Машину вожу. С оружием обращаться умею. Деньги довезу. Если велел передать — передам ровно то, что велел. Если надо постоять с человеком, пока он вспомнит обещанное, — постою.

— Постоишь.

— Да.

Он сказал это без нажима. Так сантехник рассказывает, что может ещё и кран заменить, раз уж приехал.

Я посмотрел на сбитые костяшки. Фрост заметил, но руку прятать не стал.

— И долго так стоять можешь? — спросил я.

— Смотря что человек обещал.

— А если он ничего не обещал, а я говорю, что должен?

Фрост посмотрел на сигарету у меня в руке. Я стряхнул пепел и не сразу попал в бак.

— Поэтому надо заранее объяснять, чего ты хочешь. Деньги получить, поговорить или просто напугать. Это разная работа.

— И вся тебе подходит?

— Я слушаю, потом решаю.

— И зачем тебе я?

— Ты здесь останешься.

— Я здесь живу.

— Вот именно.

За воротами кто-то нажал на клаксон. Фрост ненадолго повернул голову, посмотрел в проезд и вернулся к разговору.

— Коул приехал с людьми. Уехали без Коула. Теперь его место свободно. А умер папа — выберут другого.

Так говорят итальянцы. Значит, мафия или где-то рядом. Спасибо, а то по имени и предложению выбивать долги я бы не догадался.

— Ты хочешь, чтобы я его занял?

— Я думаю, ты уже занял. Просто ещё ничего не устроил.

— У меня мусорный пакет не устроен. — Я кивнул на бак. — Видишь?

Фрост посмотрел на ручку под крышкой.

— Вижу.

И опять поднял глаза на меня. Даже помочь больше не предложил. Я ведь сказал, что сам.

Я затянулся. Очень аккуратно. Чтобы не сказать сразу всё, что захотелось.

— Ты меня с кем-то путаешь.

— Возможно. — Он поправил воротник, задетый ветром, и остался на месте.

— Тебя кто-нибудь прислал?

— Нет.

— Совсем сам придумал?

— Да. До того, как другие додумаются.

Хоть бы огрызнулся. Сказал, что я охуел, и пошёл прочь. Я бы с удовольствием подтвердил, что именно так и есть. Фрост ждал следующего вопроса.

— Кто тебе сказал, где меня искать?

— В баре спросил. Потом здесь. Тебя знают.

— И что тебе в баре сказали?

— Что ты вчера с рыжей ушёл. Где она живёт, там все знают.

— А про меня что сказали?

Фрост помедлил.

— Чтобы близко не подходил.

Между нами было шага два. Я посмотрел под ноги. Он тоже.

— Ты пока не просил отойти, — добавил Фрост.

Прекрасно. Можно было вообще не выходить из дома. Ко мне бы всё равно пришли.

* * *

— Ты супер? — спросил он.

Я посмотрел на него.

— Чего?

— Из этих. Со способностями.

— Это тебя в баре научили спрашивать?

— Нет. Запись смотрел. — Он кивнул в сторону улицы, за домами которой была стройка. — Там девять человек. С двух сторон стреляют. А ты потом выходишь к тем двоим, как будто так и надо. Я бы оттуда сразу подальше ушёл.

Я вспомнил бетон под ладонью, песок, который сыпался за воротник, и как хотелось, чтобы тот наконец высунулся ещё раз.

— Правильно бы сделал.

— Так ты из этих?

— Нет.

Фрост помолчал.

— Ладно.

— Не веришь?

— Мне без разницы.

Я подождал, пока он добавит что-нибудь: что не поверил, что слышал другие слухи. Фрост наступил на окурок возле ботинка, потёр подошвой и снова посмотрел на меня. Ему было без разницы: он уже видел результат, а остальное собирался выяснить по ходу работы.

— Ты заставил их платить за водителя, — продолжил Фрост.

— И?

— За магазин. За машину. Они платят.

— И?

— К тебе ещё придут. У кого товар забрали. Кому дверь выбили. Кто денег дал и обратно получить не может. Ты всем сам будешь звонить?

Я вспомнил расписку, бумаги на столе в забегаловке, Седого, который дважды объяснял, когда больница выставит окончательный счёт.

Фрост смотрел на меня.

— Вот это я могу делать. Ты сказал — я съездил. Потом доложил.

— А если не заплатят?

— Позвоню тебе.

— А я не отвечу?

— Узнаю, когда будут деньги. Приеду ещё раз.

— Так просто?

— Если хочешь получить деньги — да. Можно сразу разнести контору. Только потом приедешь, а там закрыто.

Он говорил негромко, не наклонялся ко мне, не смотрел по сторонам. Соседка прошла за его спиной с пустой сумкой на колёсиках; Фрост подвинулся и дождался, пока перестанут стучать колёса.

И я почти ответил: хорошо. Просто хорошо. Потому что устал. Потому что в голове болело. Потому что заниматься чужими счетами хотелось примерно так же, как вылизывать этот мусорный бак. Вот человек — стоит, сам предложил.

— В больницу нужно будет... — начал я.

Он сунул руку в карман.

— В какую?

Сигарета догорела до пальцев. Я отдёрнул руку, уронил окурок и придавил каблуком.

Фрост вынул телефон и разблокировал, держа экраном к себе. Он бы действительно съездил, узнал, привёз бумажку. Если кто-то начал бы возражать, то после разговора с Джонни ему, возможно, тоже понадобилась бы медицинская помощь. А я мог бы сидеть дома и считать, что никого сегодня не трогал.

Я посмотрел на него внимательнее. Он заметил перемену и чуть выпрямился — ждал согласия.

* * *

— Нет.

Фрост не сразу ответил.

— По деньгам договоримся.

Он всё ещё держал телефон. Большой палец лежал над экраном, готовый записывать.

— Не по деньгам. Вообще нет.

Он сжал губы. Первый раз за всё время.

— Почему?

Потому что я тебя помню, Джонни.

Потому что сейчас соглашусь, завтра попрошу найти ещё двоих, послезавтра мне понадобится машина побольше. Потом место, где собираться. Потом кто-нибудь решит, что ему здесь тоже что-то причитается. И ты будешь стоять рядом. Очень надёжный. Очень полезный. Я скажу, что делать, — ты сделаешь.

Может быть, даже не придётся ни разу надеть этот ебаный костюм.

— Мне не нужны люди.

— Я один.

— С одного и начинается.

Фрост опустил телефон.

— Ты сейчас про что?

— Про то, что нет.

Фрост посмотрел на дом.

— А если снова приедут?

— Разберусь.

— Один?

— Джонни.

Он сразу посмотрел на меня. Отозвался так быстро, что мне захотелось врезать ему. Ни за что. За то, как хорошо всё подходило.

Я сжал правую руку и разжал. Фрост посмотрел на неё и шагнул в сторону, освобождая дорогу к дому.

— Я не нанимаю.

— Хорошо. Просто довезти куда-нибудь тоже нельзя?

— Если понадобится такси, я вызову такси.

Он убрал телефон и провёл ладонью по карману, проверяя, что тот не выскользнул. Некоторое время изучал моё лицо, потом кивнул.

— Понял.

* * *

Из арки выскочил мальчишка на велосипеде. Одной рукой держался за руль, другой прижимал к груди пакет. Под переднее колесо попала пустая бутылка, и велосипед повело.

Я успел только повернуть голову. Фрост шагнул навстречу, поймал руль и удержал велосипед. Пакет шлёпнулся на землю, из него высыпались булки. Мальчишка застыл, вцепившись в раму коленями.

— Смотреть надо, — упрекнул Фрост.

Тот закивал. Фрост держал руль, пока мальчишка слезал и подбирал пакет. Пакет порвался по дну. Мальчишка сунул в него одну булку, она тут же вывалилась обратно.

— Переверни, — подсказал Фрост.

Пацан посмотрел на него.

— Дырку заверни. Держи снизу.

Мальчишка собрал остальное. Одну булку протёр о футболку, глянул на нас и тоже убрал в пакет.

— Мамке не рассказывайте.

— Я твою мамку не знаю, — успокоил я его.

Он почему-то посмотрел на Фроста. Тот подал ему руль.

— Пешком дойди. Тут недалеко?

Мальчишка ткнул подбородком в соседний подъезд.

— Туда.

— Ну вот.

Пацан покатил велосипед. У двери прислонил его к стене и свободной рукой принялся шарить по карманам. Пакет на этот раз держал снизу.

Ничего особенного. Просто успел поймать. Я проводил пацана взглядом и выругался про себя.

Даже злиться на этого Фроста толком не получалось. Передо мной стоял человек, который ещё ничего мне не сделал. Пришёл попросить работу и получил отказ. Всё остальное я притащил с собой — с чужих страниц.

Он не знал, что я на них видел.

* * *

— Номер оставлю, — предложил Фрост.

— Я сказал...

— Услышал. Если что изменится.

Он достал из кармана ручку и стал искать, на чём написать. На секунду я почти полез за своей записной книжкой, но остановился.

Фрост нашёл старый чек, перевернул, вывел имя и номер. Ручка плохо писала на сгибе. Он обвёл одну цифру и протянул мне.

— Тут семь.

— Вижу.

Я взял. Не потому, что решил передумать. Просто он стоял с протянутой рукой, а я устал от каждого движения делать судьбоносный выбор.

— У меня нет для тебя хорошей работы.

Он впервые усмехнулся.

— Я хорошую и не искал.

— Заметно.

Фрост убрал ручку.

— Бывай.

Он пошёл к арке, я смотрел ему вслед. Человек с нормальной походкой, в обычной куртке. Сейчас сядет в машину, куда-нибудь поедет. Может, найдёт работу уже сегодня. Очень хотелось, чтобы продавцом обуви.

В этом городе, конечно. Ага.

* * *

Сверху открылось окно.

— Ты там умер? — спросила Рыжая.

Я поднял голову.

— Пока нет.

— Кто приходил?

Я посмотрел на арку — Фрост уже исчез.

— Работу искал.

Она рассмеялась.

— У тебя?

— Представляешь.

— Ну ты хоть мусор-то вынес, работодатель?

Я обернулся к баку. Из-под крышки торчала ручка моего пакета.

— Сейчас.

— Кофе остыл уже. Поднимайся.

Окно закрылось.

Я стоял с чеком в руке: телефонный номер, имя сверху, написанное быстро, но разборчиво.

Джонни Фрост.

Смял чек, чтобы выбросить. Под крышкой зашевелилась муха. Я приподнял крышку, сдвинул полку к стенке бака и затолкал пакет глубже. На этот раз крышка закрылась.

Чек всё ещё был в другой руке. Я постоял, развернул его и сунул в карман.

На лестнице достал ключ. Чек зацепился за зубцы и вылез следом. Я расправил его на ладони, загнул угол так, чтобы имя оказалось внутри, и убрал отдельно.

Наверху Рыжая открыла раньше, чем я вставил ключ.

— Долго же ты мусор выносишь.

— Пакет застрял.

Она посмотрела на испачканную ладонь, отступила от двери.

— Руки вымой. Кружка на столе.

Я прошёл к раковине. Вода сначала пошла холодная, и я постоял, держа пальцы под струёй, пока с ладони не сошла грязь.

Из кармана торчал край чека. Я заправил его мокрым пальцем.

— Бетаный в рот ёбмен.

С первого раза не получилось даже выругаться. Телефон орал под ухом. Я нашёл его между щекой и подушкой, вытащил и чуть не сбросил звонок. Незнакомый номер. В голове болело ещё до того, как я открыл глаза. Теперь к этому прибавился свет.

— Да.

— Это Мэнди.

Я закрыл глаза и подождал продолжения. Продолжения не было.

— Поздравляю.

— Подруга Бекки. Вы с ней вчера разговаривали.

Бекки. Ботинки. Вчерашний звонок не туда. Подруга, наверное, та самая, которая прислала за ней машину. Я потёр щёку о подушку, попал фингалом на шов и перевернулся на спину.

— Откуда у тебя мой номер?

— Бекки дала.

Надо же. Я только завёл себе телефонную книгу, а девчонка уже организовала распространение.

— Чего тебе?

— Она пропала.

Я открыл глаза. В комнате было тихо. Одеяло Рыжей лежало на матрасе кучей. Её сапог у двери не было.

— В смысле пропала?

— Она должна была ко мне домой прийти. Не пришла. И трубку не берёт.

— Давно?

— Мы на двенадцать договорились.

Я отнял телефон от уха, посмотрел на часы. Двенадцать двадцать четыре. Потом сел. Зря. Пришлось упереться локтем в колено и некоторое время смотреть в пол.

— Дома спрашивала?

— Мама сказала, она ко мне ушла.

— Когда?

— Утром.

— Во сколько утром?

— Я не спросила.

— А что её здесь нет, сказала?

— Её маме? Да. Та пошла к остановке смотреть.

На том конце щёлкнула дверь, голос Мэнди стал глуше:

— Я ей сначала сказала, что Бекки, наверное, просто задержалась. А теперь она всё время звонит.

— Если найдётся, сразу мне сообщи.

— Сообщу.

Что-то стукнуло. Мэнди заговорила тише:

— Я сначала подумала, она у вас.

Я посмотрел на пустой матрас. На кружку у ножки стола. В кружке плавал окурок.

— Здесь её нет.

— А вам она не звонила?

— Подожди.

Открыл список вызовов. Текущий — Мэнди. Перед ним — вчерашний разговор с Седым. От Бекки сегодня ничего.

— Нет.

Мэнди молчала. Я потёр лоб. Хотелось выпить воды, лечь обратно и чтобы следующий звонок оказался про найденную девчонку. Желательно уже от неё самой. Я бы с удовольствием выслушал, какой я идиот.

— Вы же обещали с ними поговорить.

Руку от лица я убрал.

— Что она тебе говорила?

— Про тех мужчин. И что вы ей позвонили. Сказали, объясните им, что она просто за едой пришла.

Я провёл ладонью по дивану, нащупывая край. Под пальцами хрустнули крошки.

— Поговорил я с ними.

— А она где?

Из крана капало в раковину. Я успел сосчитать три капли, прежде чем ответил:

— Пока не знаю.

— Пришли мне свой адрес. — Я встал, на этот раз медленно. — И скриншот вашей переписки за сегодня. Чтобы время сообщений было видно.

— Вы её найдёте?

Я дошёл до раковины. Открыл было кран и тут же закрыл, иначе пришлось бы перекрикивать воду.

— Сначала попробую дозвониться.

— Я уже пробовала.

— Мэнди. Адрес и скриншот.

— Сейчас.

Она отключилась. Я попил из-под крана, намочил лицо и постоял, держась за край раковины. Башка болела. Девчонка не отвечала. Седой вчера всё понял. Особенно хорошо мне запомнилось последнее.

Рыжая оставила записку на столе. «Ушла. Еда в холодильнике». Ниже другой ручкой: «Твой работник опять внизу».

Я подошёл к окну. Фрост сидел на скамейке у подъезда. На коленях бумажный пакет, в руке булка. Ел и смотрел на проезд. Я приоткрыл окно, и он поднял голову раньше, чем я успел позвать.

— Подожди там.

Фрост кивнул. Я закрыл окно и ещё несколько секунд держал ручку. Вчера на объяснение, почему он мне не нужен, ушло минут десять.

Достал из пальто книжку, нашёл запись про Чёрный Ботинок. Набрал Бекки, проверяя цифры по одной. Пока шли гудки, нашёл штаны. Пока натягивал — второй ботинок. Потом включился записанный голос и предложил оставить сообщение.

— Это я. Позвони. — Я послушал тишину, словно она могла ответить уже после сигнала. — Сразу, как услышишь.

Убрал телефон. Взял пальто. Проверил, на месте ли револьвер. Ключ не сразу попал в замок. Дверь пришлось притянуть к себе; за ней стукнулась о стену пустая вешалка. Я дождался щелчка и пошёл вниз.

Когда хлопнула дверь подъезда, Фрост поднял голову и перестал жевать.

— Машина есть? — спросил я.

Он кивнул на проезд. Я остановился на той же ступеньке, что и вчера. Фрост аккуратно завернул недоеденную булку.

— Давно сидишь?

— С полчаса.

— Я тебя не нанял.

— Ты про машину спросил. — Он сунул пакет в карман куртки и достал ключи. Нужный уже выбрал, держал за пластмассовую головку.

— Девчонку найти надо.

— Понял. Куда едем?

— Сейчас скажу.

Телефон завибрировал раньше, чем я успел его достать. Мэнди прислала адрес. Потом снимок переписки. Первое из сегодняшних сообщений от Бекки пришло в одиннадцать семнадцать: «Я у касс. Ты где?» Ниже, через восемь минут: «Мэнди?» Ещё ниже уже писала Мэнди. Спрашивала, у каких касс. Звонила. Снова спрашивала. Я набрал её.

— Вы в кино собирались?

— Нет. Ко мне. Я же сказала.

— Про кассы что-нибудь поняла?

— Она вчера хотела пойти в «Меридиан». Я сказала, что кино лучше дома посмотрим. Там днём всё равно ничего клёвого нет.

— Она согласилась?

— Я написала: ко мне, к двенадцати.

— А она что ответила?

Мэнди помолчала. В трубке зашуршало; наверное, тоже открыла переписку.

— Ничего. Я думала, и так всё понятно.

— Когда эти сообщения увидела?

— Около двенадцати. Я до этого телефон оставила наверху. Сразу позвонила, она уже не брала.

Я увеличил снимок. Под двумя короткими сообщениями Бекки тянулась длинная полоса сообщений Мэнди. Ответа ни на одно не было.

— Пришли адрес кинотеатра. Сама оставайся дома.

— А Бекки...

— Если позвонит, сразу мне.

— Я уже фотографию вам отправила.

— Вижу.

— Только скажите, когда найдёте. Пожалуйста.

— Скажу.

Фрост уже открыл машину. Обычный серый седан. На заднем сиденье дорожный атлас с загнутой обложкой. В подстаканнике мелочь. Перед пассажирским сиденьем резиновый коврик, чистый. Фрост снял с пассажирского сиденья бутылку воды, поставил между сиденьями. На приборной панели мигали часы. Он посмотрел на меня поверх крыши, но торопить не стал. Я сел и закрыл дверь.

— «Меридиан» знаешь?

— Который у эстакады?

— Сейчас выясним.

Он сел за руль и пристегнулся. Я всё ещё держал в пальцах край ремня; защёлкнул его, когда Фрост повернул ключ.

Седой ответил на третьем гудке.

— Да?

— Девчонка пропала.

Тихо стало сразу. Двигатель работал на холостых. Фрост держал ногу на тормозе и ждал.

— Я своим сказал, — произнёс Седой.

— Спроси ещё раз.

— Мои к ней не подходили.

— Ты уже спросил?

— Я с утра их не видел.

— Так позвони.

Он выдохнул в трубку.

— Дай десять минут.

— Позвони, как узнаешь.

Я отключился и показал Фросту адрес. Он кивнул и выехал со двора. Некоторое время мы молчали. На первом светофоре Фрост убрал с панели старый парковочный талон, сложил пополам и сунул в дверной карман.

— Та девчонка, которая в забегаловке была?

Я посмотрел на него.

— Ты и про неё слышал?

— В баре рассказывают.

Я отвернулся к окну. Город был очень общительный. Адреса, телефоны, кто с кем сидел, за кого вступился. Если вечером хотел просто пожрать, к утру об этом знали люди, которым тоже хотелось чего-нибудь от тебя.

— Больше про неё не спрашивай.

— Хорошо.

— И если тебя спросят — молчи.

— Понял.

Он перестроился. Впереди над домами показалась эстакада, под ней машины стояли в два ряда. Фрост отпустил газ и свернул к складам.

— Туда ближе. — Я показал прямо.

— Это если сможем проехать. А так мы в пробку встрянем.

Между складами пришлось объехать грузовик. Водитель вышел на дорогу с накладной, поднял ладонь. Фрост дождался, пока он уберёт тележку, и проехал. Я следил за минутами на экране телефона. Седой перезвонил, когда мы выбрались на следующую улицу.

— Поговорил с обоими. К ней не подходили. Один со мной сейчас, второго домой отвезли ещё вчера.

— Про девчонку кому рассказывали?

Он ответил не сразу:

— Не знаю. Ты не говорил молчать.

Фрост остановился у перехода. Перед капотом прошла женщина, волоча ребёнка за руку. Тот упирался, оглядывался на магазин.

— Если услышишь что-нибудь про неё, сразу мне, — велел я.

— Хорошо.

Я убрал телефон. Пешеходы уже дошли до тротуара, а мы всё ещё стояли. Фрост смотрел на светофор. Я только теперь заметил красный. Когда загорелся зелёный, он тронулся без рывка.

* * *

У «Меридиана» меняли афиши. Мужик на стремянке отклеивал женщину с пистолетом. Под ней обнаружился мужчина с пистолетом побольше.

У дверей стояло ведро с мутной водой. Я переступил через мокрую тряпку, взялся за ручку. Стекло пошло туго, резиновый край чиркнул по полу. Внутри пахло моющим средством и сладкой кукурузой. За стойкой бара горела только одна лампа. В пустом вестибюле каждый шаг возвращался от дальней стены.

Фрост остался возле машины. Я поднялся к кассам. Одна была закрыта. Во второй сидела женщина в очках на цепочке и ела из пластикового контейнера.

— Девчонка здесь была. Чёрные ботинки, тёмные волосы. Ждала подругу.

Женщина посмотрела на часы над моей головой.

— Тут многие ждут.

Я показал фотографию, которую прислала Мэнди. На фотографии Бекки держала перед лицом ладонь. Мэнди, очевидно, считала это хорошим портретом подруги. Пришлось увеличить ту половину, где были видны глаз, нос и волосы.

— Вот эта.

— А. Была тут такая. — Кассирша придвинулась к стеклу. — Телефон заберёте?

Вилка осталась торчать из макарон. Женщина отодвинула контейнер подальше от лотка. Руку с фотографией я опустил.

— Какой телефон?

— Мужчина принёс. — Она нагнулась под прилавок. — Сказал, на скамейке оставили. Потом вернулся, предупредил, что отец придёт.

— А сама она куда пошла?

— С ним, кажется.

— Вы видели?

Кассирша выпрямилась. Цепочка очков зацепилась за край контейнера; она сняла её двумя пальцами.

— Я видела, как они разговаривали. Он ей что-то показывал в телефоне. Потом мне сюда стучат. Я же не могу за всеми смотреть.

На лоток лёг телефон в потёртом чехле.

— Вы отец?

— Как выглядел мужчина?

— Да обычно. В очках.

— Молодой? Старый?

— Лет сорок. — Она пожала плечами. — Может, меньше. У меня очередь была.

— Во что одет?

— Рубашка. — Она прищурилась, глядя мимо меня на скамейку. — Светлая. Без куртки. Вы у него лучше спросите, он сказал, знает вас.

Я посмотрел на пустой вестибюль. Потом на телефон. Тот зазвонил. Кассирша даже вздрогнула.

— Вот. Опять. — Она подтолкнула телефон по лотку. — Так вы забираете?

Я кивнул и взял его. На экране горел незнакомый номер. Провёл пальцем, поднёс телефон к уху.

— Слушаю.

— Вы её отец?

Мужской голос. Хорошая дикция. Вокруг него было совершенно тихо. Я отошёл от кассы.

— Ты телефон оставил?

— Я задал вопрос.

— А я другой. Где Бекки?

— Так вы её отец или нет? Мне хотелось бы уточнить степень родства, прежде чем мы продолжим.

Я посмотрел на кассиршу. Она уже накрыла контейнер крышкой и следила за мной через стекло. Я остановился возле стены с расписанием. В стекле отражались входные двери. Фрост стоял за ними, у машины. Увидел, что я смотрю, и выпрямился.

— Девчонку дай.

— Обязательно. Сначала маленькая разминка. Что принадлежит вам, но другие используют это чаще, чем вы сами?

Я закрыл глаза. Голова продолжала болеть. Теперь ещё и это.

— Телефон, судя по сегодняшнему утру.

На том конце помолчали.

— Имя, — поправил мужчина. — Оно принадлежит вам, но произносят его чаще другие люди. Довольно простая загадка.

— Очень хорошо. Девчонку дай.

— Вы даже не дослушали. Я выбрал её не случайно.

— Тогда ближе к делу.

— С вашим именем возникла любопытная трудность. Все называют вас одинаково, и никто не знает, как вас зовут.

— Чувак. Можешь тоже так звать.

— Благодарю за разрешение. Но меня интересует настоящее имя. То, которое у вас было до того, как вы стали местной достопримечательностью.

Я открыл глаза. Над кассой висела камера. Ещё одна смотрела на вход. Под потолком у лестницы была третья — маленькая, белая, на новом кронштейне. Стена вокруг крепления была светлее, чем везде.

— И ты решил спросить у школьницы?

— Я решил спросить у вас.

Я поманил Фроста свободной рукой.

Я помнил этого любителя вопросов. Вернее, догадывался. Для уверенности не хватало зелёной шляпы, но ждать, пока он пришлёт фотографию, не хотелось. Риддлер. Сначала Фрост. Теперь этот. Причём этот уже добрался до девчонки.

— Вы ведь понимаете, — продолжал он, — насколько мало ваша репутация объясняет случившееся на стройке? У ваших противников — подавляющее численное превосходство и преимущество в огневой мощи. Против них — один человек с револьвером. И всё же они не смогли вас...

— Ты там был?

— Существует запись.

— Хреновая запись. Половину не видно.

— Именно.

Он произнёс это с таким удовольствием, что я отнял телефон от уха. Чтоб не забрызгало. Фрост подошёл. Я прикрыл микрофон ладонью:

— Спроси у кассирши, кто камеры обслуживает. Спокойно.

— И девчонка куда пошла?

— Да.

Он посмотрел наверх, потом на меня. Кивнул. Я снова поднёс телефон к уху.

— Что вы поручили своему спутнику? — спросил он, не дав мне заговорить.

— Купить билеты.

— Сегодня до пяти сеансов нет.

— Тогда попкорн.

— Ваш спутник подошёл к кассе.

— Там и попкорн продают.

Он помолчал. Я перевёл взгляд на белую камеру. Рядом с кронштейном из стены торчал конец пластмассовой стяжки.

Он видел меня. Вот это уже было полезно знать. Мог сидеть через дорогу. Мог смотреть через камеру. Мог, на худой конец, видеть сквозь стены. Здесь и такое следовало держать в уме.

Удивляться каждой подобной херне я давно перестал. Если человек видел сквозь стены, приходилось учитывать, что за стеной от него не спрячешься. Досадно. Особенно когда очень хочется спрятаться и поспать.

Но видеть пулю и остановить её — разные занятия. Револьвер под пальто приятно оттягивал карман. Сорок четвёртый калибр не гарантировал, что разговор закончится с первого раза. Для особенно одарённых, насколько я помнил, придумали базуку. Базуки у меня не было. Адреса этого мудака тоже. Адрес я выясню. С базукой потом разберёмся.

— Слушай сюда. Хочешь поговорить про стройку — поговорим. Сначала я услышу Бекки.

— Вы не в том положении, чтобы устанавливать...

— Ты мне позвонил. Тебе нужны ответы. Мне нужно знать, что девчонка жива. Дай ей трубку.

Он замолчал. Я ждал. Смотрел на белую камеру и старался не сжимать телефон слишком сильно. Очень хотелось выстрелить прямо в объектив. Только после этого он всё ещё знал бы, где Бекки, а я — всё ещё нет.

В трубке щёлкнуло. Зашуршала ткань. Кто-то втянул носом воздух.

— Алло?

Бекки. Я упёрся ладонью в стену.

— Это я.

— Я слышу.

Голос злой. Дрожащий, но злой.

— Ты цела?

— Да. — Она сглотнула совсем рядом с микрофоном. — Я телефон не оставляла. Он его силой забрал.

— Понял.

— Сказал, вы за мной приедете.

— Где ты?

— Я не знаю. Меня через...

Что-то глухо стукнуло.

— Не отбирайте трубку! Я ещё не договорила!

Я отлепил ладонь от стены.

— Бекки.

— Здесь кино слышно, — выпалила она. — Всё время один и тот же кусок, там мужчина...

Щелчок. Снова тишина.

— Как видите, с ней всё хорошо, — ровно произнёс мужчина.

Я посмотрел на расписание под стеклом. Первый сеанс — в семнадцать ноль-ноль.

— Теперь мы можем начать, — добавил он.

Фрост вернулся от кассы и собирался что-то сказать, но я поднял палец и кивнул на лестницу. Он показал туда же, едва заметно кивнул и поднёс ко мне свой телефон. На экране были набраны слова:

«Камеры меняли на неделе. Записи можно посмотреть наверху. Девочку дальше кассы не видела».

Я прочитал. Фрост погасил экран и остался рядом.

— Давай, — процедил я сквозь зубы. — Загадывай.

— Представьте себе комнату, — начал он. — В ней три человека, и каждый...

Я посмотрел на Фроста. Он стоял рядом, наверх пока не шёл. Правильно делал: человек в телефоне следил за нами и только что это продемонстрировал. Надо было чем-нибудь его занять. Я знал чем. От этого стало особенно мерзко.

— Эдди, ты всегда начинаешь с детских загадок или сегодня решил меня пожалеть?

В трубке стало тихо. Вот. Наконец-то заткнулся. Я отошёл от лестницы к противоположной стене и поднял голову, чтобы камера получше рассмотрела лицо.

— Мы знакомы? — спросил голос.

Я улыбнулся прямо в камеру.

— А вот это уже хороший вопрос.

Улыбка потянула разбитую губу. Я провёл по ней языком. Фрост смотрел на меня. Я чуть качнул телефоном в сторону лестницы, и на этот раз он пошёл.

— Откуда вы знаете это имя?

— Ты сам предложил угадывать. Я угадал. Мне положен приз.

— Кто вам сказал?

Я засмеялся. Первый смешок пришлось выдавить. Сухой, короткий, совсем неубедительный. Зато я представил, как он сейчас сидит перед экраном и перебирает людей, которые могли назвать его Эдди. Второй получился сам.

— Погоди. Ты притащил девчонку, подготовил телефон, камеры, речь про трёх каких-то мудаков в комнате... А представиться забыл?

— Вы меня не слушали.

— Эдди, я тебя очень внимательно слушаю. Ты уже второй раз спрашиваешь одно и то же. У тебя загадки кончились?

Он резко вдохнул. Я услышал и улыбнулся шире. Задело. Мне захотелось услышать, как он сорвётся. Пусть злится на меня, пока Фрост поднимается наверх.

— Или без бумажки трудно?

— У меня нет никакой бумажки.

Фрост скрылся за поворотом лестницы. Там скрипнула ступенька. Я едва не обернулся, но удержался и продолжал смотреть в камеру.

— Конечно нет. — Я повысил голос. — Ты всё выучил. Как прилежный школьник: чуть спросили не по учебнику — и поплыл. — И снова засмеялся.

Голова болела. Во рту чувствовалась кровь. Девчонка сидела неизвестно где, а я стоял посреди кинотеатра и наконец нашёл на ком выместить злость. Получалось хорошо. Я даже перестал думать, что сказать дальше.

Потом вспомнил, как в трубке шуршала ткань, когда он передавал Бекки телефон. Она ведь рядом с ним.

И, возможно, слышит, как мне весело.

— Вы закончили? — спросил Эдди.

Я вытер губу большим пальцем.

— Пока нет.

— Тогда я подожду.

Очень воспитанный похититель. Даже неловко. Тут наверху упало что-то тяжёлое, потом ещё раз, уже со звоном, и я посмотрел на лестницу.

— Кажется, ваш друг ищет попкорн не на том этаже. Попросите его вернуться.

— Сам попроси.

— Там человек, который не любит, когда ему мешают.

Сверху донёсся выстрел, кассирша вскрикнула. Я достал револьвер.

— На улицу, — велел я ей.

Она побледнела и отшатнулась от стекла, не сводя глаз с револьвера.

— Там у меня сумка, — выговорила она.

— Возьми сумку. И выйди.

В трубке заговорили:

— Намного разумнее было бы...

Я положил телефон на лоток перед кассой. Пусть объясняет контейнеру с макаронами. А сам поднялся по лестнице.

На площадке Фрост стоял на одном колене и другим прижимал к полу мужчину в серой рубашке, держа его за запястье обеими руками. Возле стены лежал пистолет, над плинтусом чернела свежая дыра.

— Второй ушёл, — доложил Фрост.

— Я просто охрана! — Мужчина дёрнулся.

— Девчонка где?

— Какая? — Он посмотрел на револьвер.

Я присел рядом, и он сразу перестал дёргаться.

— Тут много девчонок?

— За дверью. По коридору. Я туда не хожу.

В конце площадки светилась надпись «ПЕРСОНАЛ».

— Ключ?

— Открыто.

— Проверь. — Я встал и показал Фросту на карманы мужчины.

Фрост уже перехватил запястье одной рукой, а другой выворачивал ему карманы. Потом у него откуда-то появились пластиковые стяжки, и он пристегнул охранника к перилам. Полезное умение — доставать нужные вещи из воздуха. У меня из карманов можно было достать в основном мусор.

Из служебного коридора пахло краской. Лампы горели через одну, по полу тянулся удлинитель. Около стены стояли коробки с бумажными стаканами, дальше — три двери, выкрашенные в разные цвета: красная, синяя, зелёная. Над ними висел экран.

Я остановился: на экране появилась Бекки. Она сидела на стуле, руки за спиной, одной ногой подцепила другую за щиколотку и раскачивала носок ботинка. Живая. Справа от неё виднелась стойка с микрофоном.

— Дальше вы пойдёте один, — объявил Эдди из динамика. — Вашему спутнику придётся остаться здесь.

Я подошёл ближе к экрану.

— Бекки.

Она продолжала качать ногой.

— Она вас не слышит. Сейчас я объясню правила.

На красной двери вспыхнула лампочка.

— За одной из этих дверей...

Бекки перестала двигаться, прижала губы к плечу, потёрлась о ткань и опять закинула ногу за ногу.

— ...но только одна надпись правдива, причём...

Я посмотрел на пол под дверями. Красная была старая: вмятины закрасили, ручку тоже. У синей внизу осталась полоска малярного скотча. Возле зелёной лежала отвёртка.

Из-за спины подошёл Фрост с ключами в руке.

— Там ещё двое, — шепнул он. — Так охранник говорит.

— ...вы понимаете условия?

Бекки прижала губы к плечу — точно так же. Я поднял револьвер и выстрелил в экран.

Фрост отшатнулся, со стены посыпалось стекло. В коридоре зазвенело. В голове тоже, но там хотя бы теперь была понятная причина.

— Вы с ума сошли?!

Голос остался: над дверью висел отдельный динамик.

— Сколько лет записи, Эдди?

— Это прямая трансляция.

— Она каждые двадцать секунд трётся губами о плечо. Ты хоть бы минуту снял, гений.

Синяя дверь открылась.

Мужчина появился с коротким ружьём наперевес, увидел меня и поднял ствол. Выстрел ударил в стену возле плеча, меня обсыпало штукатуркой. Я попятился, споткнулся об удлинитель и сел на коробку со стаканами. Коробка сложилась.

Мужчина шагнул в коридор, и я выстрелил снизу. Он налетел на косяк, ружьё грохнуло об пол. За ним кто-то выругался, очень коротко и по делу:

— Блядь.

Из комнаты вышел второй — лысый, в майке, с пустыми руками. Он посмотрел на упавшего, потом на меня. По пальцам у него пробежало что-то белое, и лампа над нами вспыхнула ярче.

Я успел подумать, что сейчас будет особенно неприятно. Разряд прошил тело, мышцы разом свело судорогой. Я даже вскрикнуть не смог — только дёрнулся и ударился затылком о стену. Револьвер едва не вылетел из руки, зубы сомкнулись на языке.

Фрост куда-то исчез. Я видел ботинки лысого и стаканы, которые катились между нами. Один прилип к мокрой подошве, и лысый отлепил его другой ногой и засмеялся.

Зря. Я тоже засмеялся. С кровью во рту вышло плохо, больше похоже на кашель. Он вытянул ко мне ладонь, и между пальцами снова вспыхнуло белое. Второго разряда я ждать не стал и выстрелил.

Белое погасло. Мужчина сел возле двери, посмотрел себе на грудь. Шевельнул пальцами, словно надеялся что-нибудь включить обратно.

— Электричество. — Я с трудом разогнул ноги и попробовал встать. Не получилось. — Охуеть.

Фрост подхватил меня под локоть.

— Можешь идти?

— Конечно.

Ноги подломились, но он удержал.

— Сейчас, — выдавил я.

Эдди молчал. Я прислонился к стене, отплевался и подождал, пока пальцы перестанут жить отдельно от руки. Тот, с ружьём, лежал поперёк порога и дышал с открытым ртом. Второй уже не двигался.

— Здесь дальше проход. — Фрост заглянул в комнату за синей дверью.

— Ну надо же.

— Чувак.

Я повернул голову. Он показал на мою руку: я всё ещё держал револьвер направленным на лысого. Опустил.

— Вижу.

— Вам следовало выслушать условия, — произнёс динамик.

Я поднял глаза, и вот теперь действительно стало смешно. Двое на полу, Фрост прижимает рукав к рассечённой брови, у меня волосы, наверное, стоят дыбом, по коридору рассыпаны стаканчики для колы. Мы плохо послушали инструкцию.

— А они выслушали? — спросил я.

— Вы сами выбрали...

— Эдди. Они знали, что будут лежать у синей двери, пока ты договоришь?

Он выключил динамик. Я захохотал, закашлялся и сплюнул кровь на рассыпанные стаканчики.

За синей дверью была комната отдыха персонала: чайник, холодильник, стол, на котором лежали карты и половина батона, на стене календарь трёхлетней давности. Дальше начинался узкий проход за залами.

Оттуда доносилась музыка. Мужской голос говорил, что семья заслуживает лучшего, что-то звякало, смеялась женщина. Потом всё начиналось снова.

— Здесь кино слышно, — вспомнил я.

Фрост уже шёл туда. Я догнал его возле тяжёлой двери с облезлой цифрой два. Изнутри ударили — один раз, потом три подряд.

— Бекки!

— Я здесь!

Я дёрнул ручку. Заперто.

— Отойди от двери!

Я поднял револьвер, но Фрост перехватил мою руку. Я повернулся к нему — он не отпустил.

— Ключи. — Он поднял связку перед самым моим лицом.

Я посмотрел на неё и убрал револьвер.

Бекки стояла за дверью без одного ботинка и держала его в руке за голенище. При виде меня замахнулась и только потом опустила.

— Я же сказала, я здесь!

— Сказала.

— Вы стреляли?

— Да.

Она посмотрела на Фроста, потом опять на меня. На щеке у неё краснела полоса, волосы прилипли ко лбу. На одном запястье болталась пластиковая петля, разрезанная неровно, с длинным белым хвостом.

— Чем сняла?

— Там ножницы. Он ими коробки открывал. — Она ткнула ботинком в сторону стола и тут же прижала его к животу, обхватив обеими руками. — Когда ушёл, я дотянулась. Разрезала вот это... — Она дёрнула запястьем, показала пластиковый хвост. — А дверь заперта. Я стучала, долго. Потом вы начали стрелять, и я... Я же не знала, в кого.

Она смотрела на меня, всё ещё сжимая ботинок. Я хотел сказать, что теперь всё хорошо, но во рту была кровь, и пришлось сначала сглотнуть. Рядом со столом стоял стул из записи, на полу валялся микрофон. Из маленького телевизора на полке снова заговорили про семью. Я подошёл и выключил его. Бекки смотрела мне в спину.

— Он заставлял меня читать. В микрофон. Там листок был. Я сказала, не буду, а он...

Я взял листок со стола. Большие буквы, чтобы удобно читать издалека:

«ТЫ ОБЕЩАЛ, ЧТО СО МНОЙ НИЧЕГО НЕ СЛУЧИТСЯ».

Ниже карандашом:

«Пауза. Смотреть в камеру».

Я положил бумагу обратно. Аккуратно. Разгладил угол.

— Где он?

— Ушёл, — повторила Бекки.

— Куда?

— Не знаю. Там лестница. Он наверх уходил.

Я посмотрел на Фроста.

— Уведи её.

Вот здесь всё могло закончиться. Девчонка нашлась и стояла в двух шагах, натягивала ботинок, держась за дверной косяк. Можно было взять её под локоть, обойти комнату с мёртвым электриком, найти другой выход и сесть в серую машину, в которой на коврике пока ещё не было крови.

Я даже представил, как это делаю.

— Пойдёмте, — позвала Бекки.

— С Джонни иди.

— Я его не знаю.

Фрост отступил, давая ей пройти.

— Он со мной. — Я пошёл к лестнице.

На ступеньках лежал зелёный галстук, я перешагнул через него. Выше хлопнула дверь, потом заскрежетало что-то тяжёлое.

— Эдди!

Никто не ответил. Я поднялся и упёрся в дверь плечом; она подалась на пару сантиметров. С другой стороны что-то упало и покатилось, и дверь снова захлопнули.

— Эксперимент завершён, — донеслось из-за неё.

Я постоял. Слово было хорошее — эксперимент. Меня до сих пор потряхивало, язык распухал, а внизу девчонка пыталась снять петлю с запястья. А здесь завершили эксперимент.

— Эддичка! — позвал я ласково. — Ну что ты там?

— Не надо! — выкрикнул он так громко, что голос сорвался. — Подождите. Я сейчас...

Я ударил в дверь ногой. Боль прошла от пятки до поясницы.

— Блядь.

За дверью затихли. Наверное, ждали загадку.

* * *

Сколько раз я ударил, не помню. Помню, как сломалась ручка. Как я ободрал ладонь о торчащий винт. Как изнутри кричали, что материалы уже сохранены и уничтожать оборудование бессмысленно.

Очень помогло. До этого я об оборудовании вообще не думал.

Дверь открылась вместе с куском косяка. Тележка, которой её подпёрли, проехала по комнате и стукнулась о стол.

Эдди стоял за столом — без шляпы, обычный худой мужик в рубашке с закатанными рукавами. Одно стекло в очках треснуло, на шее остался след от сорванного галстука.

Перед ним стояли мониторы: касса, коридор, три двери, пустой стул Бекки. На одном экране Фрост вёл её через хозяйственный двор. Она шла сама. Я видел, что она идёт сама.

— Теперь мы можем поговорить.

Я схватил ближайший монитор за подставку. Он оказался тяжелее, чем выглядел, и провода не пустили. Я дёрнул ещё раз, со стола посыпались какие-то вещи. Эдди отступил.

— Послушайте!

Монитор ударился об угол стола, экран побелел и пошёл чёрными полосами. Я ударил ещё, и теперь он погас.

Эдди заговорил быстрее:

— Девушка цела. Вы получили её обратно. Дальнейшие действия не имеют никакого...

Я швырнул монитор в остальные, и они упали друг на друга. Один свесился на проводе и продолжал показывать лестницу боком. Очень старательная техника. Я засмеялся.

Эдди потянулся к ящику. Я выдернул револьвер из кармана и выстрелил в стол. Он отскочил, прижал руку к груди. Из пробитой столешницы торчала щепка, на полу лежал маленький чёрный пульт.

— Даже не думай.

— Это от экрана.

— Тогда особенно.

Он смотрел на меня — наконец-то без вопроса на лице.

Потом он побежал. Дверь за его спиной вела в проекционную, откуда узкая лестница спускалась прямо в зал. По ступенькам застучали его подошвы, что-то грохнуло, и Эдди выругался. Я пошёл следом. На лестнице он потерял очки; я наступил на них, и под подошвой хрустнуло.

В зале горел дежурный свет, красные кресла уходили вниз ровными рядами. На большом экране висела неподвижная реклама семейного тарифа: мужчина обнимал женщину и двух детей. Они заслуживали лучшего.

Эдди бежал между рядами, хватаясь за спинки.

— Куда ты? — крикнул я. — Мы ещё не познакомились!

Он обернулся, споткнулся и исчез за креслами. Я захохотал так, что пришлось остановиться. Болели рёбра и рука, с каждым вдохом язык неприятно тёрся о зубы. Смех рвался из груди, обжигая лёгкие благословенной болью.

Эдди сидел в проходе, подвернув под себя ногу. Ладонь у него была в крови. Когда я подошёл, он выставил её вперёд.

— Достаточно.

Я убрал револьвер в карман. Эдди заметил и начал подниматься. Я ударил его. Он налетел на спинку кресла, упал обратно, схватился за лицо.

— Достаточно, — повторил он, уже совсем другим голосом.

Я поднял его за рубашку.

— Пауза, Эдди.

Он попытался отцепить мои пальцы.

— Смотреть в камеру.

Я ударил ещё раз. Он перестал цепляться за мою руку и повис, а когда я отпустил, сполз между креслами. Потом что-то говорил, но я не слушал.

* * *

В какой-то момент я оказался возле экрана. Не помню, зачем подошёл. В руке была металлическая стойка с лентой, из тех, которыми отгораживают проход. За мной по полу тянулась красная полоса.

Я ударил по рекламному мужчине, и полотно лопнуло с сухим треском. За ним была стена. Просто стена, пыльная, с кабелем и старой лестницей. Я ударил ещё раз. Стойка застряла, пришлось вытаскивать обеими руками.

Это тоже было смешно. Я весь день только и делал, что вытаскивал что-нибудь из чужого дерьма: телефон из-под головы, девчонку из кинотеатра, железку из стены.

Позади хрипели. Я повернулся и увидел в проходе Фроста.

— Она в машине.

— Хорошо. — Я посмотрел на него.

— Надо ехать.

Где-то под креслами зашевелился Эдди. Я потащил стойку за собой, и она перескакивала через ступеньки. Тук. Тук. Тук.

— Полиция едет. — Фрост спустился мне навстречу.

— Пускай.

— Девчонка сидит одна в моей машине. Сейчас приедут, найдут её. Потом найдут здесь всё это.

Я остановился. Он стоял близко и смотрел на меня, не на железку.

— Она просила тебя позвать.

Эдди закашлялся. Я посмотрел вниз: из-под кресла была видна его рука. Он прикрывал ею голову, хотя я ещё не подошёл.

Лента обмоталась вокруг моего ботинка, и пришлось поднять ногу, чтобы освободиться. Стойку я выпустил, она грохнула на ступеньки. Эдди вздрогнул.

* * *

На улице было светло. Очень некстати.

У служебного выхода стояла кассирша: прижимала к груди сумку и говорила по телефону, а увидев меня, замолчала. Я хотел спросить, успела ли она поесть, но вовремя закрыл рот.

Фрост догнал меня у машины и открыл её. Бекки сидела сзади, забившись к дальней двери, на коленях у неё лежала его куртка. Пластиковую петлю с запястья уже сняли.

— Всё. — Я наклонился к открытой двери.

Она посмотрела на мои руки.

Я тоже посмотрел. Костяшки распухли, на манжете было много крови — чужой больше, чем моей.

— Он больше тебя не тронет, — пообещал я.

Бекки отодвинулась. Всего немного: спиной в дверь, дальше было некуда. Я выпрямился и закрыл за ней дверь.

Фрост сел за руль, я — рядом. Некоторое время никто не говорил. Он завёл машину, проверил зеркало и выехал со двора. На соседней улице появилась первая полицейская машина, и Фрост пропустил её.

— Куда? — спросил он.

Я открыл рот, но сзади Бекки уже назвала адрес. Фрост кивнул.

Я положил руки на колени и тут же убрал: от пальцев на ткани оставались следы. За окном мелькнули остановка, аптека, мужчина с пакетом молока. Две женщины выбирали цветы у ларька.

Рот опять тянуло в улыбку. Я прикрыл его ладонью.

В зеркале Бекки смотрела на меня.

Фрост задержался в проходе, а Чувак уже поднимался к выходу: одной рукой держался за кресла, другую нёс перед собой, разглядывая ободранные пальцы.

Эдди лежал на боку. Увидев ботинки Фроста, он попытался отползти.

— Лежи. — Фрост присел на корточки и достал сигарету.

Эдди смотрел на неё, потом на огонёк зажигалки. В носу что-то свистело при каждом вдохе.

— Сейчас полиция приедет. Скорую вызовут. Тебя заберут.

— Он...

Фрост подождал, пока Эдди сглотнёт.

— Вы видели, что он сделал?

— Видел. — Фрост посмотрел на порванный экран. — И что?

— Здесь камеры.

— Так это хорошо. — Фрост повернулся к нему. — Камеры ведь твои?

Эдди молчал.

— А парни с оружием — тоже твои, да? Девчонку ты сюда привёз? Двери запер? — Фрост чуть наклонился к нему. — Ты уверен, что хочешь показать это кино полиции?

— Я не собирался...

— Вот это полиции и расскажешь. Что собирался. Что не получилось. Ты всё это устроил, тебе и отвечать. За своих людей и за разгромленный кинотеатр тоже.

Сверху хлопнула дверь, и Эдди всем телом вжался между креслами. Фрост затянулся.

— Иначе он придёт за тобой.

Эдди посмотрел на выход. Там никого не было, но он продолжал смотреть так, будто человек в пальто уже спускался обратно и только он один мог его видеть.

— Он вернётся?

Фрост поднялся.

— Это ты сейчас решаешь.

* * *

Чувака начало трясти возле аптеки. Сначала я подумала, что он опять смеётся: плечи двигались точно так же, голова опущена, ладонь у рта. Я уже вжалась в дверь и только потом заметила, что другой рукой он держит первую за запястье. Очень крепко держит.

— Останови, — выдавил он.

— Здесь нельзя. — Джонни посмотрел направо.

— Останови.

Машина ещё катилась, когда Чувак открыл дверь. Я зажмурилась, но тут же открыла глаза: с закрытыми было хуже.

Он сидел боком, свесившись над асфальтом. Джонни держал его за пальто между лопатками, сзади сигналили. Чувака рвало.

Ничего особенно страшного я не увидела — просто взрослого мужика, которого рвало у бордюра. Во дворе у нас такое случалось чаще, чем уборка. Но этот полчаса назад смеялся в кинотеатре. И тот смех я всё ещё слышала.

Джонни переставил машину в карман за аптекой. Чувак сидел с открытой дверью, упираясь лбом в ладонь, а локтем — в колено. Второй рукой он никак не мог попасть в карман.

— Что ищешь? — спросил Джонни.

— Ничего.

— Что принимал?

Рука остановилась. Я посмотрела на Джонни, но он не стал повторять громче, просто ждал.

— Вчера? — спросил Чувак.

— Вообще.

— Охуенный вопрос. — Он попытался улыбнуться. Вместо этого зажмурился и прижал пальцы к вискам.

— В больницу надо, — вмешалась я, пока Джонни доставал телефон.

— Не поеду, — ответил Чувак.

— Вас трясёт. Вы даже рукой в карман попасть не можете.

— Сейчас отпустит.

— А если не отпустит? Будем ждать, пока вы сознание потеряете?

Он хотел ответить. Наклонился к открытой двери, но его опять дёрнуло, и отвечать стало некогда.

Я нашла в кармане салфетку — одну, скомканную. Утром я взяла их две и во вторую завернула печенье, чтобы крошки не попали в сумку. Печенье, кажется, так и лежало в сумке, а сумка осталась в кинотеатре.

Я посмотрела на салфетку и неожиданно чуть не заплакала, но сдержалась и протянула её вперёд. Чувак не заметил. Взял Джонни.

— Спасибо.

По телефону он разговаривал коротко: назвал улицу, сказал про электричество, удары по голове, какие-то вещества. Потом отошёл от открытой двери и стал слушать. Я видела, как он кивает.

Между сиденьями лежала бутылка воды. Я потянулась за ней, открутила крышку и передала Чуваку. Он взял, и вода запрыгала внутри. Он смотрел на бутылку с таким раздражением, будто та делала это специально.

— Держите двумя.

— Держу.

Не держал. Я наклонилась вперёд и подхватила её снизу. Он резко повернул голову, я отдёрнула руку, и вода пролилась на сиденье.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Потом он медленно поставил бутылку между ног.

— Извини.

— Просто держите двумя руками, — кивнула я.

На этот раз он послушался.

— Врач приедет. — Джонни вернулся к машине. — Где тебя положить?

— В коробку.

— Адрес коробки?

Чувак закрыл глаза, а я чуть не улыбнулась. Это было очень некстати и немного обидно: я хотела продолжать бояться этих людей с достоинством.

— К тебе? — спросил Джонни.

— Там...

— Кто-то есть?

— Рыжая ушла.

— Ключи где?

Чувак похлопал себя по пальто, попал по одному карману, по другому и забыл, зачем хлопал. Джонни сам нашёл ключи и посмотрел на меня.

— Тебя сначала домой.

Я посмотрела на Чувака. Тот сидел с закрытыми глазами, губы шевелились, но ни одного слова я разобрать не смогла.

— А его кто потащит?

— Я.

— И дверь откроете?

— Разберусь. — Джонни посмотрел на ключи.

Я могла выйти: до дома оставалось несколько кварталов. Можно было позвонить маме с чужого телефона, сесть на ступеньку у аптеки и ждать, пока она приедет. Очень хотелось.

Чувак открыл глаза.

— Ты домой давай. — Он снова согнулся.

Я забрала у него бутылку, пока он не вылил остатки себе в ботинки.

— Сначала вас довезём.

* * *

У него дома пахло старым кофе. Я почему-то ожидала другого, сама не знаю чего: пистолетов на стенах, денег в тазике, огромного телевизора, по которому круглые сутки показывают плохие новости лично для него.

Там был короткий диван, матрас на полу, записка про еду и чашка с окурком. Очень хотелось сообщить Мэнди, что её супер живёт хуже нашего учителя физики.

Вместо этого я открывала двери, а Джонни вёл его, подставив плечо. Чувак старался помогать — по крайней мере, двигал ногами в ту же сторону. У дивана он остановился.

— Пальто.

— Снимем, — согласился Джонни.

— Там...

Джонни запустил руку во внутренний карман и вытащил револьвер. Я отступила к стене. Он заметил, но ничего не сказал, просто унёс оружие на кухню и вернулся уже без него.

— Не потеряй. — Чувак смотрел ему вслед.

— Не потеряю.

— Книжку.

Джонни проверил второй карман и достал потрёпанную записную книжку.

— Вот. — Чувак кивнул.

Пальто пришлось снимать вдвоём: я держала рукав, Джонни придерживал самого Чувака. Тот шипел, ругался и пытался объяснить, что мы вообще всё делаем неправильно.

— Руку вытащите.

— Вытаскиваю.

— Вы за подкладку держитесь.

Он посмотрел и отпустил. Под пальто оказалась обычная рубашка, мокрая на спине. Пуговицы все разные, одна пришита красной ниткой. Не знаю, почему я так на неё уставилась. Наверное, кто-то сидел и пришивал: искал иголку, откусывал нитку. А этот стоял рядом или вообще спал, пока ему чинили одежду.

Джонни опустил его на диван. Чувак сразу лёг набок, подтянул колени — и поместился. Я нашла на матрасе одеяло.

— Это можно брать?

Никто не ответил. Тогда я просто накрыла лежащую фигуру.

Маме я позвонила с телефона Джонни. Она ответила так быстро, что я не успела придумать первую фразу.

— Мам.

Дальше получилось плохо. Я хотела сказать: всё нормально. Я нашлась. Телефон потеряла. Скоро буду. Вместо этого сказала «мам» ещё раз и начала плакать.

Мама не спрашивала почему. Сначала велела назвать адрес: я посмотрела на Джонни, он продиктовал, я повторила. Потом она спросила, кто рядом.

— Чувак.

На том конце стало тихо.

— И ещё один. Джонни. Он машину водит.

Очень хорошие рекомендации. Можно было сразу добавлять: оба в крови, но один чуть чище.

— Я приеду. Будь на связи.

Я кивнула и только потом вспомнила, что она меня не видит.

— Угу.

— Ты ранена?

— Нет. — Я посмотрела на запястье. — Только руку натёрла.

— Хорошо. Оставайся там. Я еду.

Мне сразу захотелось расплакаться ещё сильнее.

Чувак не спал: лежал с закрытыми глазами, но всё время двигал пальцами, будто пересчитывал что-то маленькое и никак не мог его поймать. Я поставила рядом стул, но села не сразу.

На кухне Джонни снова говорил по телефону:

— Взяли?.. Сам сказал?.. Понял.

— Эдди в больнице. — Джонни вернулся, убирая телефон в карман. — С полицией.

Чувак открыл глаза.

— Живой?

— Живой.

— Жаль.

Я посмотрела на него, но он снова закрыл глаза. Джонни продолжил:

— Сказал, всё организовал сам. Люди его. Оружие его. За то, что в кинотеатре случилось, отвечает он. Ещё попросил охрану у палаты.

— От кого? — Чувак дёрнул углом рта.

Джонни промолчал.

— А, — протянул Чувак.

Я всё-таки села.

Врач приехал с потёртой сумкой и таким лицом, будто его сегодня уже трижды оторвали от еды. Поздоровался со мной, спросил, как меня зовут, и посмотрел на диван.

— А этого?

— Чувак, — представила я.

Он подождал.

— Все так зовут.

— Удобно.

Он поставил сумку, отодвинул мой стул и попросил Чувака открыть глаза. Чувак послал его, и врач вздохнул.

— Сознание есть. Характер тоже.

Джонни остался в дверях, а меня попросили посидеть на кухне. Оттуда всё равно было всё слышно: когда пил, что ещё принимал, когда спал, чем ударили, терял ли сознание.

На вопросы про вещества Чувак сначала отвечал «не помню», потом назвал что-то, потом ещё. Врач переспросил, и Чувак раздражённо повторил. Мне эти названия ничего не сказали. По голосу врача я поняла, что ему сказали достаточно.

— И это всё было до сегодняшнего?

— До.

— А сегодня?

Долго никто не отвечал.

— Сегодня было кино.

Врач оставался в комнате долго, потом позвал к себе Джонни, и они говорили вполголоса. Я услышала «наблюдать» и «если станет хуже — без разговоров».

Мне разрешили вернуться. Чувак лежал под одеялом; на руке теперь была повязка, мокрые волосы убрали со лба. Без пальто он казался уже и длиннее, но диван всё равно был ему мал.

— Мама за мной едет. — Я придвинула стул.

— Правильно, — кивнул он.

Я взяла чашку с водой и поставила так, чтобы он мог достать здоровой рукой. Он посмотрел на чашку, потом на меня.

— Не надо.

— Что?

— Вот это.

Я не поняла, что именно. Чашку? Стул? Меня? Он тоже не объяснил.

— Она чистая. Я проверила. Без бычка.

Он попытался усмехнуться — только уголок рта дёрнулся. Я застыла. Он заметил, прикрыл лицо ладонью и отвернулся к спинке дивана.

* * *

Чувак слышал, как девчонка двигает чашку. На полсантиметра ближе, потом обратно: ищет место, где он её не смахнёт. От этого хотелось провалиться сквозь пол.

Тряска была знакомая, пот тоже. Тошнота, свет под веками, ощущение, что кожу натянули кое-как и забыли закрепить. Расплата за всё, чем он последние дни пытался наладить себе настроение.

Но в этот раз вместе с обычной дрянью из него выходил кинотеатр: Эдди под креслом, рука над головой, собственный голос, которому было очень весело.

Он попытался вспомнить, сколько раз ударил, и не смог. Зато вспомнилось, что после второго удара Эдди уже не говорил — только скулил.

Джокера не пришлось долго уговаривать. Достаточно было разок посмотреть в другую сторону.

Теперь можно было лежать под одеялом и рассказывать себе, что всё кончилось. Что девчонку он вытащил. Что Эдди заслужил.

На кухне кто-то поставил чайник. А девчонка всё ещё сидела рядом, и это в объяснение не помещалось.

* * *

— Эй, — окликнула я.

Он дёрнулся.

— Я чашку подержу. Если хотите.

Он немного полежал и повернулся. Я помогла ему приподняться, не очень ловко: одеяло сползло, он наступил на край и выругался.

— Вы специально всё усложняете?

— Ага.

— Я так и поняла.

Он взял чашку за ручку, а я поддержала снизу. Сделав маленький глоток, он закрыл глаза и замер. Я не убирала ладонь: чашка всё ещё подрагивала.

— Хватит?

Он кивнул. Я убрала чашку и поправила одеяло. И тут он заговорил:

— Ты меня боишься.

Мне очень хотелось соврать. Сказать какую-нибудь гадость. Что у него нос страшнее, чем он сам. Что после школьной столовой меня трудно напугать. Что угодно, от чего разговор опять стал бы нормальным.

— Да.

Он посмотрел на мои руки. Я убрала их с одеяла.

— Я ещё в машине понял. Когда ты руку отдёрнула.

Я опустила глаза.

— Вы резко повернулись. Я подумала, что вы меня ударите.

Он кивнул, и мы замолчали. Когда в дверь позвонили, я вскочила так резко, что стул ударился о диван, и бросилась открывать. На пороге стояла мама.

Она сразу притянула меня к себе и крепко обняла, даже не сняв с плеча сумку, которая стукнула меня по бедру. Её холодная щека прижалась к моей, и я вцепилась ей в пальто. Потом мама немного отстранилась и, придерживая меня за плечи, заглянула мне в лицо. Её взгляд опустился на мои запястья, задержался на следах от стяжек и снова вернулся к лицу.

— Пойдём.

Я кивнула, но оглянулась на комнату. Мама тоже посмотрела туда. На диване под одеялом лежал Чувак, возле него стояла чашка. Из кухни вышел врач, вытирая руки бумажным полотенцем.

Джонни молча подал мне свою куртку. Я вернула её, забрала со стола резинку для волос. Всё время находились какие-то мелкие дела.

— Минуту, — попросила я маму.

Я вернулась к дивану. Чувак смотрел в потолок.

— Я пошла.

— Иди.

— Врач останется. Джонни тоже здесь.

— Знаю.

Я подвинула чашку чуть ближе. Опять. Он проследил за рукой.

— Бекки.

— Что?

Он долго молчал. Я уже решила, что опять забыл.

— Спасибо.

Я кивнула.

На улице мама взяла меня за руку — за ту, на которой след был меньше. Я шла рядом и думала, что так и не сказала ему спасибо в ответ.

Потом решила, что сегодня он как-нибудь обойдётся.

Дома мама поставила передо мной суп. Я смотрела, как по краю тарелки собирается жир. Один кружок догнал другой, и получился кружок побольше. Мама села напротив.

— Хлеб?

Я кивнула. Она отрезала два куска и подвинула ко мне, потом соль, хотя я ещё не пробовала.

— Мам.

Она подняла голову.

— Я сама достану.

— Знаю. — Руку убрала.

Я съела ложку. Суп оказался горячим. Хорошо: теперь хотя бы было понятно, почему трудно глотать.

На маме всё ещё был шарф. Я хотела напомнить ей, чтобы сняла, но вместо этого спросила:

— А сумку мне вернут?

— Какую?

— Мою. Она там осталась.

Мама машинально посмотрела в прихожую, где я обычно бросала сумку.

— Узнаем.

— Там зарядка.

— Другую купим.

— И тетрадь по истории.

— Бекки, сейчас не надо об этом.

Я опустила ложку. В тетради между последними страницами лежала фотография: мы с Мэнди в кабинке у торгового центра. На первых трёх снимках она успевала сделать красивое лицо, а я нет. На четвёртом я ткнула её под рёбра, и мы наконец получились одинаково хорошо.

Мне хотелось свою тетрадь.

— Там много чего, — пробормотала я.

Мама немного посидела.

— Я спрошу про сумку.

— Угу.

Она встала, сняла шарф и снова села напротив.

В ванной я заперла дверь: повернула защёлку, подёргала ручку. Потом отперла и подёргала ещё раз. Дверь открылась. Я постояла, держась за ручку, и оставила её прикрытой.

Мама на кухне разговаривала по телефону: называла моё имя, возраст, переспрашивала, куда нужно приехать. Иногда замолкала надолго.

Я пустила воду. На запястье осталась красная полоса, и под краном её защипало. Я отвела руку и стала мыться другой.

На полочке лежала моя резинка. Ещё одна — коричневая, растянутая, с волосами, которые я уже неделю собиралась вытащить. Я сняла их, скатала пальцами и выбросила в ведро, потом почистила зубы.

Мама всё ещё говорила. Я вышла и села на кухне, чтобы она меня видела.

— Завтра останешься дома, — объявила мама перед сном.

— Хорошо.

Она поправила край одеяла. Я с восьми лет спала без таких услуг, но возражать не стала.

— Я тоже останусь. Уже договорилась.

— А тебе можно?

— Можно.

Я подвинулась, хотя она не собиралась ложиться. Мама села на край.

— Свет выключить?

— В коридоре оставь.

— Хорошо.

Мы посидели. Из окна доносился чей-то спор. Мужчина доказывал, что поставил машину всего на пять минут. Другому эти пять минут уже успели испортить жизнь.

— Мам.

— Что?

— Можно Мэнди с твоего написать?

Она сразу достала телефон.

— Завтра напишешь. Сейчас я ей сама скажу, что ты легла.

— Мне про историю спросить.

— Бекки. — Мама посмотрела на меня.

— Она запишет «читать параграф». Без номера. Я её знаю.

Мама протянула телефон. Я написала: «Это я. Что по истории?»

Мэнди начала звонить. Я смотрела, как её имя растягивается на весь экран, потом нажала зелёное.

— Только не ори.

Она не заорала. Из-за этого мы обе долго не могли ничего сказать.

* * *

На следующий день она пришла с тетрадями. И с пакетом, в котором лежала моя кофта. Оказалось, я оставила её у Мэнди ещё две недели назад и всё это время несправедливо подозревала стиральную машину.

Мама поставила нам чай и спросила, будем ли бутерброды. Мы сказали, что будем. Она ушла их делать и закрыла за собой дверь.

Я сразу посмотрела на ручку. Мэнди тоже посмотрела.

— Открыть?

— Душно.

Она встала, открыла и вернулась на кровать. Кофта лежала между нами.

— Ты ему позвонила.

Мэнди кивнула.

— Спасибо.

Она стала складывать рукав. Там уже было сложено, но нашлось что поправить.

— Он сразу пошёл тебя искать?

— Не знаю. Я же с ним не была.

— Да. Точно.

Мы посмотрели на кофту.

— Я говорила, что он Супер, — напомнила Мэнди. Очень тихо. Почти виновато.

Но я услышала и другое: наконец-то в случившемся обнаружилось что-то понятное.

— Он меня вытащил.

Она подняла голову.

— Ну вот.

— Я знаю, Мэнди. Я там была.

Получилось грубо. Мэнди убрала руку с рукава.

Я могла рассказать, как он открыл дверь. Как выключил телевизор. Как я сказала «пойдёмте», а он пошёл наверх. Но дальше пришлось бы рассказывать про машину. И про то, как он усмехнулся уже у себя дома, а я застыла с чашкой.

— Как он сейчас? — спросила она.

— Не знаю. Когда уходила, врач был.

— Его ранили?

— Мэнди.

— Всё. Прости.

Она взяла тетрадь сверху и открыла на заложенной странице. Я немного подождала.

— Он пришёл за мной.

Мэнди кивнула. На этот раз ничего не добавила.

Я придвинула к себе тетрадь. Параграф она всё-таки записала без номера.

* * *

На пятый день я вышел за молоком.

До этого выходил только до мусорного бака: один раз с мусором, второй — потому что в комнате стало совсем некуда себя деть. Рыжая вернулась, посмотрела на меня и сказала, что я занял всё её одеяло. Забрала его и принесла другое, с оленями.

Два дня я лежал под оленями.

Сегодня смог застегнуть рубашку сам. Последнюю пуговицу оставил в покое: она требовала от пальцев слишком многого.

Список лежал возле чашки. Молоко. Хлеб. Рыжая дописала яйца, потом зачеркнула, открыла холодильник и пересчитала имеющиеся. Я слышал, как она считала. Взял список.

В магазине кассир увидел меня раньше, чем я его, и нагнулся под прилавок. Когда я подошёл с бутылкой и хлебом, пакет уже стоял раскрытый.

— Всё? — спросил он.

— Всё.

Он сложил покупки. Кассы не коснулся.

— Сколько? — Я достал деньги.

— Не надо.

Посмотрел на него. Кассир опустил глаза и принялся поправлять хлеб в пакете. С хлебом было проще: он хотя бы не задавал вопросов.

— За счёт заведения, — добавил он.

За моей спиной стояла женщина с корзинкой. В корзинке лежали яблоки, пачка риса и дешёвый корм для кошек. Я чуть сдвинулся, пропуская её к кассе, но она осталась на месте.

— Пробей.

— Да ладно тебе.

Очень хотелось спросить, когда мы успели так подружиться. Я уже знал, каким голосом спрошу и как он перестанет улыбаться. Женщина позади наверняка поставит корзинку и выйдет.

Я положил купюру возле кассы и подождал. Он пробил молоко, потом хлеб. Чек выполз с коротким треском.

— Пакет тоже, — уточнил я.

Кассир нажал ещё одну кнопку.

Кофе я взял в баре за углом. Можно было и дома, но дома пришлось бы снова сесть возле дивана и смотреть на оленей.

У стойки разговаривали двое. Один что-то показывал другому на телефоне, но, когда я вошёл, телефон убрали.

Пока бармен занимался кофе, я смотрел на меню над его головой. Там всё ещё предлагали завтрак до одиннадцати. Было без четверти двенадцать. Хорошо, что хоть здесь для меня ничего не менялось.

— С собой.

Бармен кивнул.

Мужчина в рабочей куртке поднялся из-за дальнего столика, но подошёл не сразу. Сначала застегнул карман на груди, потом расстегнул и вытащил сложенный лист.

— Можно тебя на минуту?

— Чего? — Я посмотрел на часы.

— Я у Маллика работал. На развозке. Он мне за три недели должен.

Мужчина развернул бумагу: даты, часы, суммы, внизу итог, обведённый ручкой несколько раз. Я бумаги не взял, и он положил её на стойку между нами.

— Сначала говорил, в пятницу. Потом в следующую. Сегодня опять пятница — теперь говорит, я машину поцарапал. Вычтет.

— Поцарапал?

— Она такая была.

— А он что говорит?

Мужчина посмотрел на меня с усталостью. Действительно. Это мы только что прошли.

Бармен поставил кофе возле моей руки.

— Ты же Харперу помог, — напомнил мужчина. — За витрину ему вернули. И водителю.

— Это другое было. — Я взял стаканчик.

— Понимаю. — Он подвинул лист ближе.

Нихера он не понимал. Или понимал гораздо лучше, чем мне хотелось.

— Ты бы с ним поговорил.

— О чём?

Он опустил глаза на обведённую сумму. Я тоже посмотрел. Три недели. Человек записывал каждый день. Наверное, приходил домой и садился с ручкой, пока ещё помнил, во сколько закончил.

— Он тебя послушает.

На стойке возле моего стаканчика лежала сдача. Я стал собирать её левой рукой, но мелкие монеты не давались. Мужчина ждал.

— Я тебе ничего не обещаю.

Он сразу кивнул. Слишком быстро.

— Конечно.

Я наконец подцепил последнюю монету.

— Бумагу забери.

Он сложил её и убрал в карман.

От дверей я оглянулся. Мужчина уже вернулся за свой столик, к нему подсел один из тех, кто разговаривал у стойки. Оба посмотрели в мою сторону.

Я вышел.

* * *

Мама отпустила меня к Мэнди после того, как мы согласовали дорогу. Потом звонок по приходе. Потом звонок перед выходом обратно.

— Я ещё никуда не вышла, — пожаловалась я, — а уже устала возвращаться.

Мама держала мой шарф. Я забрала его и намотала на шею.

— Позвоню.

Она кивнула.

Телефон у меня был старый мамин. Он разряжался, если слишком долго решать, кому позвонить. В кармане лежала зарядка. Новая.

Сумку пока не вернули. Я взяла матерчатую, с книжной ярмарки. На ней было написано, что чтение открывает двери, и носила я её надписью к бедру.

У аптеки сидел Чувак. Я заметила его ещё от перехода: то же пальто, бумажный стаканчик в левой руке. Правая лежала на колене, обмотанная белым, и повязка уже успела испачкаться по краю. Рядом стоял пакет с хлебом.

Я остановилась возле столба.

Он меня не видел. Смотрел, как машина пытается втиснуться между двумя другими. Водитель высунул голову в окно и ругался с человеком, который показывал ему, куда сдавать.

Можно было пройти по другой стороне. Там даже светофор уже горел зелёным.

Я поправила сумку и пошла к аптеке. Чувак поднял голову, когда мои ботинки появились перед ним. Чёрные. Мэнди оказалась права насчёт размера.

— Привет.

— Привет. — Он чуть подвинул пакет.

Я осталась стоять.

— Как рука? — спросил он.

— Нормально.

Он посмотрел на рукав. Я всё время оттягивала его, чтобы край не тёр запястье. Перестала.

— А ваша?

— Нормально.

— Угу. — Я посмотрела на повязку.

Он опустил глаза и потрогал большим пальцем край стаканчика.

Машина наконец влезла. Помощник хлопнул по багажнику и немедленно сообщил водителю всё, что не успел во время парковки. Чувак слушал с некоторым интересом.

— Вы за покупками?

— Молоко вот. — Он кивнул на пакет.

— Вижу.

И сразу вспомнила стекло под подошвой. Как он сидел здесь, а я стояла над ним и злилась, потому что больно было наступать. Теперь я хотя бы подошла в удобной обуви.

Я собиралась сказать это ещё дома. Даже пробовала про себя. Получалось коротко и вполне прилично: «Здравствуйте. Спасибо, что спасли. До свидания». Сейчас слова «что спасли» почему-то не произносились.

Он поднял стаканчик, отпил и поморщился.

— Горячий?

— Дерьмовый.

Я чуть не сказала, что тогда не надо пить, но удержалась. Он поставил кофе на ступеньку.

— Чего, Бекки?

Я сжала ручки сумки.

— Спасибо.

Он посмотрел на меня.

— За то, что пришли.

Чувак опустил голову и некоторое время разглядывал собственную перевязанную руку.

— Ага.

Я ждала ещё чего-нибудь. Наверное, он тоже.

Из аптеки вышла женщина с длинным чеком. Пришлось отступить, чтобы её пропустить.

— Меня Мэнди ждёт, — спохватилась я.

— Иди.

— Мы договорились.

Он кивнул. Я опять поправила сумку.

— Вам этот пакет донести?

— Донесу. — Он взял его за ручки, приподнял и поставил обратно.

Я постояла ещё немного. Почему-то казалось, что надо сказать что-нибудь получше.

— Ну, пока.

— Пока, Бекки.

Я пошла. У перехода загорелся красный, и пришлось ждать вместе с женщиной из аптеки. Она всё ещё изучала чек.

Я обернулась. Чувак сидел на ступеньке. Кофе держал между коленями и пытался достать телефон здоровой рукой.

Потом женщина шагнула с тротуара. Я посмотрела на светофор и пошла за ней.

* * *

Телефон лежал не в том кармане. Можно подумать, у меня сегодня оставалось достаточно пальцев, чтобы позволять себе такую роскошь.

Я всё-таки вытащил его. Фрост.

— Да.

— Ты дома?

— Нет.

Он подождал адреса. Не дождался.

— Тут человек насчёт денег. За развозку ему не заплатили. Говорит, ты в курсе.

Я посмотрел в сторону бара. Быстро.

— Ты где его нашёл?

— Он меня нашёл. У твоего дома ждал.

— Кто ему сказал?

— Не спросил.

Я поднял кофе и допил. Лучше он не стал.

— Я ему ничего не обещал, Джонни.

— Он так и сказал.

Я помолчал. По крайней мере, здесь человек не соврал.

— Разговор за склад Маллика, — продолжил Фрост. — Я знаю, где это. Могу съездить.

На другой стороне улицы Бекки повернула за угол. Даже отсюда было видно, как она ходит: торопится, чуть подавшись вперёд, сумка бьёт по бедру. Та, что на ней была раньше, вроде выглядела иначе.

Я вспомнил стул перед камерой и поставил пустой стаканчик.

— Сам не езди.

— Тогда как?

Под ногами лежал чек из магазина — мой, выпал, когда я доставал телефон. Я прижал его ботинком, чтобы не унесло ветром. Молоко. Хлеб. Пакет.

— У него только бумажка с часами? — спросил я.

— Ещё сообщения. Маллик пишет, сколько вычтет за ремонт.

— Ты видел?

— Сейчас покажет.

В трубке зашуршало. Фрост сказал кому-то, чтобы открыл переписку с начала.

Я наклонился за чеком, пакет пришлось подвинуть ногой. Сквозь тонкий пластик бутылка уже не холодила.

— Слушаешь? — спросил Джонни.

Я расправил бумажку на колене.

— Готово — рассказывай.

* * *

Мэнди ждала у булочной.

— Ты опоздала.

— На семь минут. — Я посмотрела на часы.

— На двенадцать.

Старый мамин телефон жил ещё и в собственном времени.

— Напишем на него жалобу, — решила я.

Мэнди посмотрела на телефон, который я показывала.

— Маме позвонила?

— Сейчас.

Я позвонила и сказала, что дошла. Передала трубку Мэнди, потому что маме понадобилось лично убедиться в её существовании. Мэнди ответила на три вопроса. На четвёртый пообещала:

— Да, поедим. — И посмотрела на меня.

Я кивнула.

Мы взяли по булке и один чайник на двоих. Мэнди хотела сесть у окна. Я выбрала столик сбоку, откуда было видно вход, и она переставила туда поднос.

В моей булке оказалось мало начинки. Я раздвинула края и показала ей пустоту.

— Вот. Ограбление.

— У меня тоже. — Она отломила кусок, проверила и пододвинула блюдце поближе.

Мы сравнили ущерб.

У стойки что-то грохнуло. Я уже стояла, прежде чем увидела поднос на полу. Ложки раскатились под стулья. Девушка в фартуке присела и подняла одну, мужчина возле стойки отодвинул ногу, чтобы она достала вторую.

Мэнди смотрела на меня. Я села.

Чай выплеснулся в блюдце. Я не помнила, когда успела задеть чашку. Мэнди протянула салфетки, и я взяла сразу три.

Некоторое время мы вытирали стол. Потом Мэнди подняла чайник.

— Ещё?

— Давай.

Она налила мне, потом себе. Я откусила булку. Начинка наконец нашлась возле самого края.

— Завтра можем в кино сходить, — начала Мэнди. — Там новый...

И остановилась.

Я посмотрела на неё. Она всё ещё держала отломленный кусок булки.

— Давай лучше по магазинам.

— Давай, — сразу согласилась она. Положила кусок в рот, прожевала. — Только не в тот, где ты ботинки купила.

— Там хорошие ботинки.

Мэнди посмотрела под стол.

— Это мои.

— Я про жёлтые.

— Особенно левый хороший был. Ты в нём до школы еле дошла.

Я толкнула её ногой. Она толкнула в ответ.

Потом вытащила телефон и открыла карту. Мы стали выбирать, куда пойдём сначала. Я предложила маленький магазин возле остановки. Мэнди сказала, что там пахнет мокрым картоном и ничего нет. Я сказала, что зато туда можно дойти пешком и проверить.

Она придвинула телефон, чтобы я показала какой. Заодно я посмотрела время.

— В двенадцать? — спросила Мэнди.

Я подумала.

— Давай в час. Я выспаться хочу.

Джонни сидел на скамейке под окнами старой многоэтажки и втирал в руки крем. Сначала в левую, потом в правую. Прошёлся по костяшкам, отдельно промазал кожу возле ногтей. От холодной воды она трескалась, а трещины потом цеплялись за всё подряд, особенно за подкладку карманов.

За руками Джонни следил. Поэтому всё изгнание из рая он наблюдал с самого начала. Или это как-то иначе называлось. Историю он помнил плохо.

Сначала закричала Рыжая. Джонни поднял голову. Ночью её тоже бывало слышно со двора, но сейчас звук был другой: тонкий, ровный, как у циркулярной пилы, когда она только начинает брать доску.

Он большим пальцем размазал остаток крема по запястью. Крик набрал силу.

В окне мелькнуло что-то белое. Потом стекло выпучилось наружу, и во двор вылетел стул. Штора некоторое время летела вместе с ним, потом зацепилась за торчащий обломок рамы и осталась висеть. Стул ударился об асфальт, одна ножка отскочила к припаркованной машине.

Сигнализация не сработала.

Джонни посмотрел на окно, на стул, потом на свою скамейку. Сидел он достаточно далеко и немного сбоку. Пока всё падало удачно.

Следом вылетел ботинок. Потом второй, с заметным опозданием.

Кто-то на верхнем этаже открыл окно.

— Вы охренели?!

Из квартиры ответили по-итальянски, и окно наверху закрылось.

Джонни закрутил крышку тюбика, проверил пальцем, не осталось ли крема снаружи, и убрал его в карман. Теперь из разбитого окна летели только слова.

Итальянского он не знал, но основную мысль уловил. Какая-то путана имела наглость звонить по утрам. Причём по видео. Причём в квартиру, где уже находилась женщина, чьи права на происходящее Рыжая считала совершенно очевидными.

Потом она перешла на понятный Джонни язык и несколько раз объявила, что она девушка босса. Джонни запомнил. Вдруг босс ещё не в курсе.

Самого босса слышно не было. Это немного беспокоило, хотя немедленно идти наверх и уточнять Джонни пока не собирался.

Последний крик оборвался хлопком двери — тяжёлым, с деревянным треском в конце. Джонни поморщился. Одним окном, похоже, дело уже не ограничивалось.

Через полминуты распахнулась дверь подъезда. Рыжая выскочила в расстёгнутой куртке, натянутой поверх белья. Юбка сидела криво. Из сумки под мышкой торчали рукав кофты, расчёска и провод, который волочился по земле.

На нижней ступеньке она наступила на провод и дёрнула сумку. Провод не поддался.

— У тебя под... — Джонни приподнялся.

Она посмотрела на него. Он сел обратно.

Рыжая сама освободила провод, запихнула его внутрь и пошла к стоянке такси. У угла поправила куртку. Оборачиваться не стала.

Джонни подождал, пока она скроется, потом подошёл к стулу. Поднимать там уже было нечего. Ботинки, впрочем, уцелели. Он стряхнул с них стекло, взял за задники и понёс наверх.

Дверь квартиры держалась на одной петле. Нижняя вышла из косяка вместе с шурупами, под ней на полу лежали светлые щепки. Джонни придержал дверь за ручку и заглянул внутрь.

Босс сидел на краю дивана в одних боксёрах и трогал свежий фингал. Под другим глазом ещё желтел старый. На столике перед ним лежал телефон: экран чёрный, с белой звездой посередине.

— Я войду? — осторожно спросил Джонни.

— Не заперто.

По голосу нельзя было понять, издевается он или просто сообщает. Джонни вошёл боком и подтянул дверь. Нижний угол заскрёб по полу.

— Оставь, — бросил Чувак.

Джонни оставил и поставил ботинки возле дивана. Босс посмотрел на них.

— Оба?

— Оба.

— Уже хорошо.

Он взял телефон и нажал боковую кнопку. Ничего не произошло. Нажал ещё раз, подержал. Джонни стоял рядом и ждал, пока тот убедится.

На кухне было холодно. Штора шевелилась на сквозняке. На подоконнике стояла чашка кофе — целая, даже не опрокинутая. Возле неё лежали две тарелки, одна на другой.

Стул остался один.

Джонни взял чашку и принёс в комнату. Босс поставил её на пол возле ноги.

— Спасибо. — Он снова посмотрел на телефон.

— Его об стену? — спросил Джонни.

— Сперва.

— А потом?

— Потом она проверила, работает ли.

Джонни посмотрел на белую звезду.

— Работал?

— До проверки.

Чувак положил телефон экраном вниз. На задней крышке тоже шла трещина.

— Тебе новый нужен.

— Да я заметил.

Он наклонился за кофе. Взял чашку левой рукой, правую оставил на колене; повязка на костяшках разлохматилась.

Джонни сел в кресло.

— Неудачно позвонили.

— По расписанию. — Босс отпил.

Джонни немного подумал.

— Тогда надо было предупредить.

— Кого из них?

— Наверное, обеих.

Чувак посмотрел на него поверх чашки, потом опустил её.

— Джонни. Это врач.

Джонни ещё раз посмотрел на телефон.

— Который сюда приезжал?

— Другая.

— А.

Босс потёр переносицу. До больного глаза не дотронулся.

— Психиатр. Я у неё наблюдаюсь.

Джонни кивнул. Ничего особенно неожиданного в этом не было. Скорее удивляло, что при таком количестве прочих дел у босса находилось время ещё и на врача.

— Давно?

— Достаточно.

— Рыжая не знала?

— Теперь знает.

Со двора донёсся скрежет: кто-то оттаскивал то, что осталось от стула.

— Не поверила? — спросил Джонни.

— Даже не дослушала.

Чувак допил кофе, заглянул в чашку и поставил её обратно на пол.

— Харли с утра была в хорошем настроении. Решила поинтересоваться моей личной жизнью.

— Харли?

— Доктор Квинн.

Джонни ждал.

— Ну, теперь она в курсе.

Постепенно выяснилось, что утро начиналось вполне спокойно. Чувак поставил телефон у сахарницы и сел на кухне. Сеансы у него были регулярные: в назначенное время следовало ответить на звонок, показать лицо и поговорить. Сегодня с лицом всё было ещё более-менее.

Доктор спросила, как он спит. Потом — один ли. На этом месте вошла Рыжая.

— В халате была? — спросил Джонни.

— Кто?

— Врач.

— Да.

— Тогда чего она... — Джонни нахмурился.

— Расстёгнутом.

— А под ним?

Чувак посмотрел на него.

— Вот примерно это мы и обсуждали последние десять минут. Только громче.

По дальнейшему описанию Джонни решил, что доктор одевалась смело. Если бы её поставили рядом с Рыжей и велели угадать, у кого медицинское образование, он предпочёл бы сначала посмотреть документы.

Однако до одежды Рыжая добралась не сразу. Сначала спросила, кто это. Доктор представилась сама.

— И?

— Сказала, что давно хотела познакомиться.

Джонни опустил глаза на телефон. Теперь стул было жалко немного меньше.

— Потом я объяснил, что она мой психиатр, — продолжил Чувак. — Харли попросила её сесть. Сказала, что нам всем будет полезно поговорить.

Он замолчал.

— Не села, — предположил Джонни.

— Ты же стул видел.

Босс поднялся с дивана и нашёл рубашку. Продел левую руку в рукав, с правой пришлось повозиться. Джонни поднялся было помочь, но тот уже справился. Пуговицы застёгивал медленно.

— Позвонить ей надо.

— Набирай. — Джонни вытащил свой телефон.

Чувак посмотрел на протянутый аппарат и взял. Несколько секунд держал, потом вернул.

— Номер там. — Он кивнул на разбитый телефон.

— В интернете найдём, — нашёлся Джонни. — Как клиника называется?

Чувак назвал. Пока Джонни искал, он застегнул ещё две пуговицы, нашёл брюки на спинке кресла и вытащил из кармана сигареты. Пачка оказалась пустой. Он аккуратно положил её рядом с телефоном.

Джонни открыл страницу клиники.

— Вот. Регистратура.

— Давай.

Разговор был короткий. Чувак представился, попросил соединить с доктором Квинн, потом некоторое время слушал, глядя на дверь.

— У нас связь прервалась.

Пауза.

— По техническим причинам.

Джонни отвернулся к окну.

— Я понимаю, что следующий пациент. Можно ей передать?.. Да. Я подожду.

Он сел на диван, наклонился к ботинкам, но передумал и выпрямился. Из трубки тихо играла музыка.

Музыка закончилась.

— Да, слушаю.

Он выслушал ответ и закрыл глаза.

— Сегодня?

Опять пауза.

— А по видео?.. Понял.

Он вернул телефон, и Джонни убрал его в карман.

— Чего?

— Ехать надо.

Оказалось, сеанс не был закончен. Доктор успела задать несколько вопросов, получить далеко не все ответы и посмотреть начало семейного скандала. После этого пациент перестал выходить на связь. Джонни подумал, что со стороны врача утро тоже вышло довольно занятное.

— Сказала, примет между записями, — объяснил Чувак. — Ждать придётся.

Он наконец натянул брюки.

— Далеко?

— Через весь город.

Джонни кивнул. Машина стояла за углом. Босс сел обуваться.

— В прошлый раз два часа просидел. Там один мужик всё это время со мной разговаривал.

— Знакомый?

— Нет.

— О чём?

— О зубах. Своих, чужих. Предлагал показать.

Шнурок выскользнул из пальцев. Чувак поймал его левой рукой и прижал к колену.

— Я хочу спокойно посидеть дома, Джонни. Можно мне хоть иногда просто посидеть дома?

Из кухни потянуло сквозняком, и дверь скрипнула на единственной петле. Джонни промолчал.

Пока босс собирался, он позвонил насчёт окна и двери. Назвал адрес, объяснил, что стекло нужно целиком. Потом присел возле косяка и посмотрел на вырванные шурупы.

— И с дверьми чтобы умел работать, — добавил он.

Чувак вышел из комнаты в пальто и встал рядом, наблюдая за разговором.

— После обеда подойдут. — Джонни убрал телефон. — Кто-нибудь будет дома?

Оба посмотрели в глубину квартиры.

— Ключ оставлю соседке, — решил Чувак.

Он пошёл обратно и вернулся с ключом, записной книжкой и разбитым телефоном. Телефон сунул в наружный карман пальто, книжку убрал во внутренний и проверил застёжку.

Джонни придержал дверь, пока он выходил, потом приподнял её за ручку и кое-как притянул к косяку. Щель осталась, но теперь хотя бы нельзя было заглянуть внутрь с лестницы.

У соседней квартиры Чувак постучал. Открыли не сразу. Пока он договаривался, Джонни спустился во двор и отодвинул ботинком обломок стула от дорожки.

На скамейке, где он сидел утром, уже устроился старик с газетой. Посмотрел на разбитое окно, потом на Джонни.

— Уже съезжаете? — продребезжал старик с нескрываемой надеждой.

— К врачу едем.

Старик вздохнул, ещё раз посмотрел наверх и сложил газету.

* * *

В машине Чувак первым делом опустил козырёк и посмотрел на себя в маленькое зеркало. Потрогал кожу под глазом.

— Блядь.

Джонни завёл мотор.

— Может, лёд купить?

— Поздно.

Босс поднял козырёк и пристегнулся, со второй попытки попав в замок.

— Теперь доктор весь приём будет спрашивать, что я чувствовал.

Джонни посмотрел на него.

— Когда ударила?

— Нет, Джонни. Когда предложили поговорить.

Он достал из кармана телефон, по привычке нажал кнопку и некоторое время смотрел на чёрный экран.

— Купим по дороге, — пообещал Джонни.

— Ага.

Чувак убрал телефон и откинул голову на подголовник. Джонни проверил зеркало и выехал со стоянки. Руль чуть скользил под ладонями. Всё-таки с кремом он сегодня переборщил.

На первом светофоре Джонни вспомнил, зачем вообще приехал. В субботу Маллик заплатил человеку с развозки всё, что был должен, и ещё немного сверху — за то, что к нему вообще пришлось ездить.

— Там у тебя в ногах пакет.

Чувак посмотрел вниз, поднял небольшой бумажный пакет и заглянул внутрь. Пошевелил пальцем один из конвертов.

— Это что?

— Твоя доля.

Чувак посмотрел на него.

— От чего?

— За разборки. И Красный с Бородкой прислали. За беспокойство.

Босс ещё раз заглянул в пакет, будто там могло найтись более подробное объяснение.

— Я их когда беспокоил?

— Они тебя.

Сзади посигналили, и Джонни отпустил тормоз.

Некоторое время в машине было тихо. Чувак держал пакет на коленях. Вынул один конверт, приоткрыл клапан и сразу закрыл.

— А себе ты взял?

— Нет.

— Лейтенантскую долю.

Джонни повернулся к нему. Босс смотрел внимательно, чуть склонив голову, конверт держал двумя пальцами. Джонни встретил его взгляд, прежде чем снова повернуться к дороге.

— Ничего не брал. Ты меня ещё официально не взял к себе.

Чувак задержал на нём взгляд и вернул конверт в пакет. Потом тяжело вздохнул и отвернулся к окну.

Утренний Готэм стоял в пробке. Возле остановки мужчина тащил за собой ребёнка с рюкзаком; ребёнок на ходу пытался попасть соломинкой в пакет с соком. Из пекарни выносили пустые ящики. Над входом в ломбард рабочий менял перегоревшую букву.

— Я вообще всего этого не хочу, Джонни.

Джонни держался за фургоном. Между ними пыталось втиснуться такси.

— Я псих, а не гангстер.

Такси он пропустил.

Босс молчал. Джонни тоже. Возле следующего перекрёстка машина попала правым колесом в яму, и под днищем коротко стукнуло. Чувак повернул голову на звук, потом посмотрел на пакет.

— Бери долю.

Джонни не переспросил. Только кивнул, глядя на дорогу.

— Машина требует ремонта. Ты тоже не святым духом питаешься. А я со своих доходов могу обеспечить разве что хомячка. — Он попытался загнуть край пакета, но конверты мешали. — И тот в прошлом году с голоду сдох.

Джонни дал ему закончить.

— Остальные куда?

— Хуй знает. Я не в бизнесе. Реши как-нибудь.

Чувак протянул пакет. Джонни показал на свободное место между сиденьями, и босс поставил его туда.

— Ты же лейтенант.

Проехали ещё квартал. Джонни уже открыл рот, когда Чувак поднял палец.

— Только чтобы не вот это вот всё.

Джонни закрыл рот.

— Давай как-нибудь придерживаться закона.

Джонни кивнул. Чувак покосился на него.

— Ну ладно. Я понимаю. Я пью, дерусь. Потому что не могу не пить и не драться. Как Портос.

— Кто это?

Босс медленно повернулся к нему. Джонни смотрел на дорогу, но долгий взгляд чувствовал и так.

— Я тебе книжку дам.

— Хорошо.

Чувак потёр лоб и собрался с мыслью.

— Короче. Я за всё огнестрельное. Но против веществ. Наркотиков. Шлюх. Тем более всякой вот этой вот херни, связанной с иностранной деятельностью.

Джонни некоторое время ждал продолжения. Его не последовало.

— Из-за границы чтобы никого не возили?

— Вот именно. И вообще чтобы людьми не торговали. Понял?

— Понял.

Справа освободилась полоса. Джонни включил поворотник и перестроился.

— Короче, старый добрый рэкет, — подытожил он.

Чувак уже отвернулся к окну, но тут посмотрел обратно. Джонни подождал поправок.

— Только если кому чего не нравится, — уточнил босс, — я ему просто башку оторву.

Джонни кивнул.

До доктора оставалось одиннадцать миль*.

———

* Около 18 км.

За первые полчаса они проехали всего три мили.

Готэм нехотя выпускал машины из своего центра. Над перекрёстком грохотал поезд; с эстакады капало на крыши, хотя дождь давно кончился. Автобус стоял поперёк правой полосы с открытым моторным отсеком, водитель курил возле заднего колеса. Пассажиры обходили его по проезжей части, и Джонни каждый раз убирал ногу с газа, едва успев тронуться.

Чувак сидел, привалившись к дверце, и на подсказки навигатора не реагировал.

За складами стало свободнее. Магазины сменились кирпичными заборами, потом пошла длинная стена, по верху которой тянулась спираль проволоки. Мокрые ветки нависали над дорогой, и между ними показалась башня с узкими окнами.

Джонни узнал её раньше, чем увидел указатель, и убрал ногу с газа.

— Нам сюда?

Чувак посмотрел вперёд.

— Следующий въезд. Этот для тех, кого привезли.

У ворот стоял полицейский броневик. Джонни медленно проехал мимо. Второй обнаружился за ним, под навесом: тяжёлый, высокий, с маленькими стёклами в глубоких чёрных рамах. На боковой двери белели буквы GCPD. Один полицейский говорил по рации, другой стоял лицом к машине и держал руки на ремне. Ещё двое ждали у ворот в шлемах, с длинным оружием поперёк груди.

Скорая за броневиками казалась слишком маленькой.

— На сайте у них были цветочки, — произнёс Джонни.

— Сайт для родственников.

Джонни посмотрел на проволоку. Босс закрыл глаза.

— Не пропусти поворот.

На указателе было написано: «Аркхэм. Амбулаторный приём и посетители». Под ним висела табличка поменьше, запрещавшая останавливаться перед воротами. Джонни остановился у переговорного устройства ровно там, где велела жёлтая линия. Камера над столбиком повернулась к машине.

Джонни опустил стекло, и Чувак подался через салон к переговорному устройству.

— К доктору Квинн. Записывался по телефону.

Пришлось назвать себя, показать документы и отдельно объяснить, кто за рулём. Пока человек в будке сверял список, Джонни смотрел на внутренние ворота. Они были закрыты. В пространстве между ними и наружными помещалась как раз одна машина.

Они въехали и подождали, пока за спиной закончит гудеть механизм. Только тогда открылись внутренние ворота.

— Налево, до конца. Гостевые места за белым фургоном, — распорядился голос из динамика.

Джонни кивнул камере и поднял стекло. В салоне сразу стало тише.

С парковки Аркхэм был виден целиком. Старый корпус поднимался над более низкими пристройками, тёмный от воды и копоти. Новые окна вставили в старые каменные проёмы; кое-где вокруг белого пластика оставались потёки ржавчины от прежних решёток. На верхних этажах решётки сохранились, и возле них блестели маленькие полусферы камер.

Под крышей сидели гаргульи.

Джонни не сразу разобрал, что именно ему в них не нравится. Рога, крылья, оскаленные пасти — обычная городская дрянь. Таких в Готэме хватало над банками и муниципальными зданиями. Но эти были слишком похожи на людей. Одна скорчилась, вцепившись обеими руками в собственную челюсть. Другая свесила длинный живот между коленями и смотрела вниз, приоткрыв рот. Подбородок у неё отбили; на свежем сколе камень был заметно светлее. Из пасти третьей капала вода прямо на козырёк входа.

Джонни поставил машину между старым семейным универсалом с детским креслом и фургоном, на лобовом стекле которого лежал пропуск подрядчика. Через ряд стояли ещё две полицейские машины. Дальше, за сетчатым ограждением, тянулась отдельная площадка для служебного транспорта. Там он насчитал три бронированных фургона, прежде чем Чувак хлопнул дверцей.

— Ты идёшь?

Джонни вынул ключ. Пакет с деньгами убрал с глаз, запер машину и проверил, подёргав ручку. Поднял голову на гаргулью, сидевшую как раз над гостевой парковкой.

Рядом снова пискнули замки. Он посмотрел на ключ у себя в руке и запер машину ещё раз.

Дорожка вела вдоль низкой ограды к боковому входу. Навстречу шла женщина в хорошем пальто, с прозрачной папкой под мышкой. За ней плёлся парень лет двадцати в домашних штанах и кроссовках без шнурков; бумажный пакет из аптеки он нёс за самый угол. Женщина что-то говорила, не оборачиваясь. Парень смотрел ей в спину.

У входа санитар в синей куртке помогал пожилому мужчине застегнуть молнию. Тот терпеливо держал подбородок задранным, а когда молния наконец сошлась, очень вежливо поблагодарил. Джонни придержал им дверь.

Внутри пришлось остановиться снова. За стеклом сидел охранник. Его напарник стоял возле рамки, положив ладонь на край пустого пластикового лотка. Дальше виднелась ещё одна дверь с электрическим замком.

— Металл, телефон, ключи, — перечислил напарник. — Оружие есть?

— Есть. — Чувак вздохнул.

Охранник убрал ладонь с лотка.

— Руками пока ничего не достаём.

Джонни застыл с ключами между пальцев. Босс остался стоять как стоял, назвал, где лежит револьвер, и ждал, пока охранник за стеклом кому-то позвонит. Тот слушал ответ, глядя на Чувака.

— К Квинн? — переспросил он.

Босс кивнул.

Оружие приняли на хранение. Чуваку выдали бумажку, которую он долго устраивал в записной книжке, пока охранник терпеливо держал перед ним лоток с остальными вещами.

Джонни прошёл рамку, вернулся из-за ремня и прошёл ещё раз. Его куртку осмотрели отдельно, документы отдали вместе с гостевым пропуском.

— На видное место. За сопровождаемым не проходить через служебные двери. Если загорится красный над проходом, остановиться и ждать сотрудника.

Джонни прикрепил пропуск к груди.

За следующей дверью было светло и пахло средством для пола. На стене висела схема корпусов: синие стрелки вели к амбулаторному отделению, красные — к стационару. Чувак пошёл по синим, даже не взглянув на схему.

На повороте их остановила женщина с рацией.

— Минуту. Переводят группу. — Она показала, где подождать.

Поперёк коридора были две застеклённые двери. Пока Джонни смотрел, над ближней загорелся красный огонёк, а у дальней щёлкнул замок. Первыми вошли двое охранников, потом пациенты.

Их было пятеро.

Невысокий лысый мужчина шёл, прижимая к груди аккуратно сложенное полотенце. За ним — широкоплечий в больничной рубашке, которая плохо сходилась на шее. Его руки держал перед поясом широкий ремень; на запястьях поверх мягких манжет блестел металл. Он двигался медленно, и вся группа подстраивалась под его шаг.

Женщина с седой косой тихо смеялась над тем, что говорил её сосед. Джонни не слышал слов через стекло. Сосед наклонял голову к её уху, словно рассказывал что-то неприличное, и улыбался одними губами.

Последним шёл совсем молодой парень: на лице ни синяка, ни царапины, руки свободны. Он смотрел перед собой с таким скучающим выражением, с каким выходят на обязательную прогулку в плохую погоду.

Именно за ним следили ещё двое охранников, замыкавших группу. Один шёл чуть сбоку, следя, чтобы пациент не подходил к нему слишком близко. Второй не сводил глаз с его рук. Когда парень потянулся к воротнику, оба охранника остановились, а вслед за ними — вся группа.

Женщина с рацией возле Джонни перестала жевать.

Молодой пациент посмотрел на охранника, медленно оттянул ворот от шеи и отпустил. Они пошли дальше.

Джонни обнаружил, что стоит, вжавшись плечом в стену. Он не помнил, когда успел отступить.

Широкоплечий прошёл мимо, даже не повернув головы. Молодой посмотрел через стекло — на Джонни, на его пропуск, потом на Чувака.

Босс стоял рядом, засунув здоровую руку в карман, и рассматривал автомат с бахилами.

Молодой задержал на нём взгляд. Улыбка у его соседа исчезла: тот тоже повернулся к стеклу.

— Проходим. — Голос охранника донёсся глухо, но очень отчётливо.

Группа скрылась за поворотом.

С психами Джонни дело имел. Один его знакомый мог пустить в ход нож из-за неправильно понятого слова. Другой однажды полез голыми руками на человека с дробовиком. Джонни знал, как вести себя с такими людьми: когда промолчать и в какой момент пора уходить.

Здесь здоровенный мужик с закованными руками беспокоил охрану меньше, чем скучающий парень, которому стало неудобно в воротнике.

Джонни посмотрел на дверь. Толщину стекла было видно по тёмному торцу возле рамы. С той стороны один из охранников приложил пропуск к считывателю и дождался сигнала, прежде чем уйти вслед за группой. Только теперь женщина возле них снова зажевала.

Джонни вдруг понял, что «псих» и «псих из Аркхэма» — примерно как человек и Супер. Слово знакомое. Пока не окажешься рядом, легко решить, что представляешь, о чём речь.

Он отнял плечо от стены. Чувак посмотрел на него, потом на красный огонёк.

— Бахилы не бери, — предупредил он. — Здесь не нужны.

Огонёк погас.

— Теперь можно, — разрешила женщина с рацией. — Прямо и налево, к регистратуре.

Чувак пошёл первым. Джонни двинулся за ним, на этот раз чуть ближе.

В приёмной пахло кофе из автомата и мокрыми куртками. Джонни придержал дверь, пропуская босса, и задержался на пороге.

Справа была стойка. Женщина в очках разговаривала по телефону, прижав трубку плечом, и что-то искала в раскрытой папке. За стойкой начинался коридор с четырьмя кабинетами, в дальнем конце горела зелёная табличка выхода. Джонни посмотрел, не заставлен ли проход, потом перевёл взгляд на людей.

Мужчина возле кулера держал стаканчик обеими руками. Вода едва доходила до середины, но он всё равно смотрел на неё так, будто боялся расплескать. Под окном женщина листала журнал с оторванной обложкой. На свободном стуле рядом с ней стояла сумка; когда вошёл Чувак, женщина придвинула её к себе.

Джонни скользнул взглядом по её рукам, по расстёгнутой куртке мужчины. Проверил открытый дверной проём слева — там оказался закуток с вешалкой и кофейным автоматом. После этого отступил от двери и пропустил в приёмную пожилую пару.

Чувак ждал его возле стойки.

— Выход запомнил?

— На всякий случай.

— А эти как? — Чувак чуть повёл подбородком в сторону ожидающих. — Справимся?

— Привычка. — Джонни посмотрел на него.

— Расслабься. Самая опасная сучка в местной стае сидит здесь в кабинете. И мы как раз к ней.

У стойки он назвался. Женщина в очках кивнула и указала на стулья.

— Доктор предупредила. Придётся подождать.

— Уже жду.

Джонни выбрал место возле стены.

— Туда не садись, — остановил его босс. — Ножка.

Он ногой подвинул соседний стул, сам сел с краю, вытянул ноги и закрыл глаза. Мужчина возле кулера посмотрел на него с интересом. Чувак открыл один глаз.

— У меня всё хорошо с зубами.

Мужчина забрал стаканчик и ушёл в другой конец приёмной. Джонни сел.

Через десять минут позвонили насчёт двери. Джонни вышел в коридор у лестницы и объяснил, у кого ключ. Потом набрал знакомого в мастерской, договорился показать машину вечером и заодно спросил про дешёвый телефон.

Когда он вернулся, босс сидел в той же позе, только ноги подобрал: женщина с журналом прошла мимо него к стойке.

— Телефон к вечеру будет, — доложил Джонни.

Чувак кивнул, не открывая глаз. Джонни убрал свой аппарат и постоял.

— Ещё насчёт денег.

Босс открыл глаза.

— Ну.

— Если они спросят, за что платят?

— За беспокойство.

— А если больше не будут беспокоить?

Чувак повернулся к нему.

— Пока ничего ни с кого сам не собирай. — Он откинулся на спинку стула и посмотрел на часы над дверью. — Сами придут и сами всё предложат, — добавил он безразлично. — Я этот город знаю.

Джонни сел рядом. Женщина у стойки понизила голос; он слышал только, что ей нужна другая дата, потому что в четверг некому забрать ребёнка.

— А если придут сегодня? — спросил он.

— Запиши, кто и чего хочет. Потом расскажешь.

Джонни достал телефон. Чувак посмотрел, как он открывает заметки, и снова закрыл глаза.

* * *

Харли появилась через сорок минут.

Дверь кабинета она придерживала бедром, одновременно объясняя что-то вышедшей женщине и пытаясь накинуть халат на плечи. Под халатом оказались короткая красная юбка и майка, на которой места для надписи уже не осталось.

Джонни посмотрел на босса. Тот смотрел в потолок. Рыжую можно было понять.

Доктор проводила женщину до стойки, дождалась, пока ей дадут карточку со временем следующего приёма, и только потом повернулась к стульям.

— О. Доехал.

Чувак поднялся. Харли посмотрела ему в лицо.

— Когда связь оборвалась, этого ещё не было.

— Ваши видеоконсультации небезопасны.

Она чуть наклонила голову, разглядывая синяк.

— Возможно, знакомство стоило отложить.

— До вскрытия.

— Не начинай. Проходи.

Джонни тоже встал, и Харли перевела взгляд на него.

— А это кто с нами?

— Водитель, — ответил Чувак.

— Лейтенант, — поправил Джонни.

Они посмотрели друг на друга. Харли придержала дверь пошире.

— Начнём, пожалуй, с этого.

В кабинете было теплее, чем в приёмной. На подоконнике сохли два каштана. Возле монитора стояла кружка с карандашами, из которой торчал пластиковый молоточек. Один из карандашей был обгрызен почти до середины.

Джонни остался возле двери.

— Ему можно присутствовать? — спросила доктор.

— Пусть послушает, к кому устроился.

Харли посмотрела на Джонни.

— Как вас зовут?

— Джонни Фрост.

— Садитесь, Джонни. Вон там, у шкафа.

Она дождалась, пока он сядет, устроилась за столом и отодвинула кружку с карандашами и молоточком подальше от края.

— И давно ты лейтенантами обзавёлся?

— Ещё до приёма.

Харли приподняла бровь и продолжала смотреть на него.

— По дороге сюда, — уточнил он.

— Продуктивное утро. — Она покосилась на часы. — Я-то думала, ты просто едешь на приём.

— У меня стул из окна вылетел.

Улыбка исчезла с её лица.

— Подожди. Ты на нём не сидел?

— Харли.

— Я серьёзно. Мне нужно знать, падал ли ты сегодня из окна.

Джонни посмотрел на босса. Спросила она так, будто ответ мог быть любым.

— Нет. Стул летел без меня.

— Уже хорошо. Давай посмотрим, что у тебя с рукой.

Про руку босс рассказал коротко, про кинотеатр ещё короче. Доктор задавала вопросы по одному. Когда он начинал рассказывать, какие там все были мудаки, возвращала к тому месту, на котором остановились.

Джонни сидел у шкафа. На нижней полке лежала стопка журналов, придавленная камнем с нарисованными глазами.

— Тебя после этого осматривали? — спросила Харли.

— Да.

— Где?

— Дома.

Она повернулась к Джонни.

— Вы вызывали врача?

— Я.

Чувак откинулся в кресле.

— Можете вообще без меня. Я пока поем схожу.

— Конечно, — согласилась Харли. — Сразу после того, как закончишь отвечать на мои вопросы.

Он остался.

Про сон они говорили долго. Босс сначала сказал, что спит нормально, потом — что просыпается, но не каждый раз, потом разозлился, потому что доктор попросила уточнить, что значит «не каждый раз».

Харли уже не улыбалась. Ручку держала над открытой страницей, иногда делала пометки. Джонни перестал разглядывать шкаф.

— Я встаю, — признался наконец Чувак. — Хожу. Потом ложусь.

— Что тебя будит?

Он посмотрел на Джонни. Харли положила ручку.

— Джонни, спасибо. Подождите, пожалуйста, снаружи.

Тот встал сразу.

— Я в коридоре, — предупредил он босса.

— Я слышал.

Дверь Джонни прикрыл тихо.

* * *

Без него в кабинете стало просторнее. Я посмотрел на пустой стул. Харли ждала.

— Сон. Меня будит сон. Бывает такое.

— Один и тот же?

— Иногда.

— Расскажешь?

Я провёл пальцем по шву на подлокотнике. Там лезла нитка; я потянул, но она оказалась длинной, и я оставил её в покое.

— Не сегодня.

Харли записала что-то короткое.

— Хорошо. Тогда про сегодня.

— Там тоже хотелось бы проснуться.

— Кто такой Джонни?

— Я же сказал.

— Ваши показания расходятся, — заметила Харли с обезоруживающей улыбкой. Джокер внутри смущённо кашлянул.

Я посмотрел на дверь. Из коридора тоже слышался чей-то кашель.

— Пришёл наниматься. Я сначала его не взял. Потом понадобилась машина.

— И теперь он лейтенант.

— Быстро растёт.

Она не засмеялась, только подвинула к себе блокнот.

— Что тебе в этом не нравится?

Я посмотрел на неё.

— Всё.

Пришлось объяснять. Про деньги. Про людей, которые теперь почему-то решили, что ко мне можно приходить со своими делами. Про Джонни, который появляется раньше, чем успеваешь придумать, как без него обойтись.

Харли слушала, подперев щёку ладонью.

— Он деньги принёс. Просто принёс. Я не просил.

— Что ты с ними сделал?

— Отдал ему.

— Зачем?

— Машину чинить надо. Там подвеска гремит. И жрать ему на что-то надо.

— Он попросил?

— Нет. Сидел и ждал, пока я догадаюсь.

— Так и сказал?

Я потёр лицо. Про фингал забыл и сразу вспомнил. Харли подвинула коробку салфеток, я отодвинул обратно.

— У него подошва отходит, — зачем-то сообщил я. — На правом ботинке. Ещё когда первый раз пришёл, отходила. Теперь меньше видно. Приклеил, наверное.

Она посмотрела на дверь.

— Ты его за это назначил?

— Нет, блядь. Не за ботинок.

— А за что?

Хороший вопрос.

Я вспомнил, как Джонни держал меня за пальто, пока меня выворачивало у бордюра. Как нашёл врача и довёз нас домой.

— Он хоть что-то полезное делает в этом городе. Скажешь — делает.

Харли немного помолчала.

— И это тебе удобно.

— Да.

Она кивнула, и я сразу пожалел, что ответил.

— Кто предложил должность? — спросила она.

— Я.

— Кто определил, чем ему заниматься?

— Я ничего не определял. Сказал, пусть сам решает.

— Совсем всё?

— Нет. Кое-что запретил.

— Например?

Я перечислил. Харли слушала. На иностранных делах подняла бровь, но перебивать не стала.

— И как он отнёсся?

— Нормально. Сказал, старый добрый рэкет.

— А ты?

— А я сказал, кому не нравится — башку оторву.

За дверью что-то звякнуло. По коридору прокатился короткий смешок и затих. Харли положила ручку поперёк блокнота.

— Когда ты это сказал, Джонни засмеялся?

Я посмотрел на неё.

— Что?

— Про голову. Он засмеялся?

Я вспомнил поворотник, руки на руле, пакет между сиденьями. Джонни тогда кивнул. Примерно так же, как перед этим кивал насчёт машины.

— Нет.

Харли ждала.

— Я не давал ему приказа.

— Ты это знаешь.

Я снова посмотрел на дверь.

Она ещё спрашивала про последние дни: что принимал, когда пил, ел ли сегодня. Я отвечал. Один раз соврал, потом сам поправился: она ещё не успела открыть рот.

Под конец Харли предложила время следующего звонка и потянулась за карточкой.

— Мне звонить не с чего.

Она остановилась с ручкой в руке.

Я хлопнул по карману, где лежал разбитый телефон, и вспомнил Джонни в приёмной. Он ведь что-то говорил, когда вернулся после своих звонков. Я ещё кивнул, не открывая глаз.

К вечеру будет.

— Хотя нет. Будет телефон. Джонни уже нашёл.

Харли записала время на карточке и положила передо мной. Потом посмотрела на меня.

— Что? — спросил я.

— Ничего.

Я взял карточку. В дверях остановился.

— И в следующий раз оденься.

Она опустила глаза на себя.

— Я одета.

— Убедительнее.

Джонни сидел возле стены. На соседнем стуле стояла бутылка воды. Увидел меня и поднялся.

— Дверь сделают. Окно замерили. Стекло сегодня привезут, если успеют до четырёх. — Он взял бутылку и протянул мне.

Я открутил крышку и попил. Вода была холодная, без сахара. После разговора с Харли мне нравилось всё, что не задавало вопросов.

— Слушай, — начал я.

Джонни ждал.

— Прежде чем кому-то угрожать от моего имени, спроси меня.

Он чуть нахмурился.

— Я никому не...

— Я на будущее. И обещать тоже. Сначала спроси.

Джонни кивнул.

— Даже если и так понятно?

— Особенно если понятно.

— Понял, босс.

Я посмотрел на закрытую дверь кабинета. Оплаченного времени там больше не оставалось.

* * *

## Интермедия. Доктор Квинн

Следующая пациентка опаздывала на восемь минут.

Я дописала время окончания приёма, потянулась за кофе и обнаружила в кружке колпачок от ручки. Собиралась закрыть ручку — это я помнила. Почему вместо этого бросила колпачок в кофе, объяснить не могла даже себе.

Я выловила его ложкой и положила на салфетку рядом с карточкой следующей пациентки. Халат сполз с плеча. Я поправила его и посмотрела на дверь.

«Убедительнее».

Надо было спросить, для кого. Хотя это я как раз знала.

Рыжая понравилась мне ещё утром. Вошла на кухню, положила руку Чуваку на плечо. Так касаются близкого человека — просто, без неловкости. Он даже не обернулся, продолжил отвечать мне про сон.

Вот это стоило заметить.

Я заметила майку. Вернее, отсутствие майки. Потом лицо девушки, когда она разглядела экран.

Можно было поздороваться, назвать клинику и попросить дать нам закончить. Я сказала, что давно хотела познакомиться. Это было правдой. Плохое оправдание, но правда.

Когда она спросила, с чего это я так давно хочу, я предложила ей сесть. Мне показалось, что ещё немного — и удастся поговорить.

На стол легла её ладонь, камера качнулась. Дальше я увидела потолок, кусок холодильника, потом изображение пропало.

В записи об утреннем звонке стояло: «Разговор прерван по семейным обстоятельствам». Я перечитала и добавила перед этим: «Предложено совместное обсуждение без предварительной договорённости». Некоторое время смотрела на фразу.

Оставила и открыла предыдущую запись. На прошлую встречу он тоже пришёл с синяком. Сам. Опоздал, отказался от воды, спросил, долго ли ещё, прежде чем я успела задать первый вопрос.

Сегодня хотел уйти примерно так же сильно. Зато за дверью сидел Джонни.

Я записала имя и фамилию. Рядом — «сопровождающий, со слов пациента помогает с транспортом и бытовыми делами». Слово «лейтенант» поставила в кавычки.

Джонни сидел у шкафа очень прямо, руки держал на коленях. Когда Чувак начинал злиться на вопросы, смотрел на него, но не вмешивался. На просьбу выйти поднялся сразу. Сначала, впрочем, проверил взглядом, не возражает ли босс.

Это могло значить многое: осторожность, привычку, благодарность за работу, страх лишиться её через час после назначения. Мне хотелось выбрать что-нибудь поинтереснее. Я записала только то, что видела.

Про себя Чувак говорил скупо: «нормально»; «не помню»; «Харли, давай без этого».

Про ботинок Джонни он рассказал с подробностями. Правый. Подошва отходила ещё при знакомстве. Теперь приклеена, вероятно, самостоятельно. Машина нуждается в ремонте; денег на еду у владельца тоже немного.

Ни одного вопроса о ботинке я не задавала.

Можно было решить, что ему наконец-то есть до кого-то дело. Получилось бы красиво, особенно в конце тяжёлого рабочего утра. Для резюме — но мне нужна была правда.

Я перевернула страницу назад. Там уже были другие люди, ради которых он делал что-то себе в ущерб, а потом раздражался, когда я пыталась об этом говорить.

Дело было не в том, что он вдруг научился замечать чужие нужды. Этот человек остался рядом. Получил должность, деньги, возможность решать за него. А Чувак до сих пор описывал его появление так, будто Джонни занесло к нему в квартиру сквозняком.

Я посмотрела на часы. Одиннадцать минут. Из приёмной пока не звонили.

Меня беспокоил его ответ про голову. Точнее, пауза перед ответом. Он действительно вспоминал: до моего вопроса ему не понадобилось выяснять, как Джонни воспринял эти слова.

Я не знала, что именно тот сделает, услышав угрозу. Может быть, ничего. Может быть, привык и умеет ждать, пока босс остынет.

Сегодня Джонни привёз его сюда. Вызвал врача после кинотеатра — по крайней мере, если оба говорили правду. Уже нашёл замену разбитому телефону. Это были вполне полезные поступки.

Я легко могла представить, как Джонни так же спокойно выполняет просьбу, хотя стоило бы сначала переспросить, а то и вовсе отказать. Просьбу психа на сильных успокоительных, который без ежедневной горсти таблеток слетал с катушек. Но представить ещё не означало знать.

Под именем Джонни я написала: «Уточнить, как принимает решения при отсутствии прямых указаний». Потом добавила вопрос для пациента: «Что готов поручать? Что хочет решать сам?»

На второй он наверняка ответит «ничего». Придётся подождать следующей фразы.

Телефон на столе мигнул.

— Она пришла, — сообщила администратор. — Можно направлять?

— Две минуты.

Я открыла расписание. На следующую встречу хотелось снова пригласить Джонни. Ненадолго, с согласия Чувака. Послушать, как они разговаривают, когда один не жалуется на другого мне лично.

Для этого были основания. В заметках я так и написала: «Обсудить возможность совместного начала следующего приёма». Потом поставила точку и ещё немного подержала ручку над страницей.

Мне было интересно, какое распоряжение Джонни не выполнит. И как Чувак отнесётся к отказу.

За дверью послышались шаги. Я закрыла папку, открыла следующую и убрала остывший кофе подальше. Колпачок уже обсох. В ручке, тем временем, закончились чернила.

Я достала из кружки с молоточком карандаш, который был меньше обгрызен. Потом застегнула одну пуговицу на халате.

Двумя днями раньше. Суббота.

Из магазина, в котором пахло мокрым картоном, Мэнди вышла с двумя пакетами. Я — с резинкой для волос.

— «Там ничего нет», — напомнила я, глядя на пакеты.

— Я про одежду говорила, а декор там хороший.

В одном пакете лежала белая фоторамка, в другом — зелёная. Мэнди требовались две одинаковые, но белая была последней в магазине, а выпускать её из рук уже не хотелось. Зелёную она взяла в надежде, что дома они всё-таки подойдут друг к другу. Почему нельзя было сразу взять две зелёные, она объясняла мне до остановки.

Я слушала и кивала. Очень приятное чувство, когда чужие деньги потрачены неправильно и ты к этому не имеешь отношения.

У остановки нас ждала машина её мамы. Мэнди переставила пакеты в одну руку и, прежде чем открыть дверцу, повернулась ко мне.

— Ты на мой день рождения ничего пока не покупай.

— Поздно. Я уже выбрала тебе резинку.

— Бекки.

— Могу поносить до праздника. Проверить качество.

Мэнди улыбнулась, но сразу вернулась к своему:

— Хочу день рождения дома отметить: позвать человек пять и просто посидеть вместе.

— У тебя?

— Нет, в магазине с картоном. Конечно, у меня.

— А рамки зачем?

— Они вообще не для дня рождения. — Она поставила пакеты на сиденье и придержала дверцу. — Лучше помоги придумать, чем мы там будем заниматься.

— Ты только что сказала — сидеть.

— Бекки, я серьёзно. Чтобы не просидели весь вечер в телефонах.

Я обещала подумать о других положениях тела. Мэнди велела написать из дома. Мама уже успела попросить о том же.

На следующем перекрёстке я достала телефон и проверила заряд.

* * *

В тот же субботний день Кобблпоту принесли лёд в ведре для шампанского — в большом, серебряном, с двумя ручками в виде виноградных гроздей. Когда-то Освальд сам выбирал эти вёдра для ресторана. Теперь одно стояло на табурете возле ванны, и служащий вылавливал из него последние куски пластиковым совком.

— Достаточно, — остановил его Кобблпот.

Служащий посмотрел на часы над дверью. Это было лишнее. Освальд тоже умел определять время и прекрасно знал, сколько ещё придётся просидеть в воде. За годы болезни он научился ставить встречи между процедурами, одеваться, пока пальцы не вполне слушались, и узнавать по лицу врача, что никакого нового лечения снова не будет. Привыкнуть к самой ванне не получалось.

— Положи полотенце ближе.

Служащий передвинул стопку, забрал ведро и вышел. Из приёмной донёсся приглушённый мужской голос. Мерсер отвечал тише, но через открытую на ладонь дверь всё равно было слышно:

— Мистер Кобблпот занят.

— Я подожду Пингвина.

Освальд закрыл глаза. Кусок льда застрял под правым локтем; он отвёл руку, и тот выскочил на поверхность с негромким стуком о фарфор.

— Мерсер.

Дверь открылась сразу. Мерсер остановился на пороге, держа перед собой папку так, будто принёс её в кабинет.

— Я объяснил, что вы принимаете только по договорённости.

— Тогда объясните ему заодно, как следует ко мне обращаться.

Мерсер кивнул и прикрыл дверь. Освальд посмотрел на часы. Оставалось одиннадцать минут, и человек в приёмной проведёт их с пользой для своей речи.

* * *

После процедуры Освальд оделся и прошёл в кабинет. Там было тепло. На подоконнике стояла орхидея, которую поливал кто-то из прислуги; за окнами проезжали машины, внизу готовили ресторан к вечеру. Освальд сел за стол и осторожно повернул чашку ручкой вправо. На блюдце пролилось немного чая. Он накрыл пятно краем салфетки, прежде чем Мерсер впустил посетителя.

Седой пришёл один, оставив пальто снаружи, и поставил потёртый портфель у правой ноги. Кобблпот указал на стул, но чая не предложил.

— Мистер Кобблпот, — произнёс Седой.

— Вот теперь можно разговаривать.

Седой сел и вытащил из портфеля прозрачную папку, затем вторую. На стол легли больничный счёт, смета ремонта фургона и несколько листов с приколотыми чеками. Освальд не стал их придвигать.

— Мерсер уже передал вам деньги.

— На стекло и первые выплаты. Больница же прислала счёт только в четверг.

— Обратитесь в больницу.

— Обращался. Поэтому счёт пришёл меньше, чем мог бы.

Седой положил рядом первоначальный счёт: сумма в нём была значительно выше. Кобблпот посмотрел на Мерсера, который всё ещё стоял возле двери.

— Коул приехал туда с вооружёнными людьми, — напомнил Освальд. — Насколько я помню, этого никто не требовал.

— Он всегда ездил с вооружёнными людьми.

— И всегда открывал огонь посреди улицы?

— Сначала убили его. Только потом его люди начали стрелять.

— Это должно меня успокоить?

— Это должно объяснить, почему разбираться теперь приходится мне. — Седой расправил загнувшийся угол больничного счёта. — И почему я принёс вам эти бумаги.

Кобблпот отпил чай. Чашку он держал двумя руками, и ему не нравилось, что собеседник может это заметить. Седой, впрочем, смотрел только на бумаги.

Предложение Седому передал Мерсер. Людям Коула были нужны складские помещения и подъезд к эстакаде, а в районе появился некто, с кем следовало договориться, прежде чем там обосновываться. Освальду требовалось узнать, кто стоит за этим человеком, чего он хочет и что расскажет, если поговорить с ним без свидетелей. Интересы удачно совпали: через Мерсера Коулу сообщили всё, что знали о незнакомце, и пообещали помочь уладить неприятности с местными. Сам Кобблпот мог оставаться в стороне и ждать результатов.

Наблюдение обошлось уже дороже годовой аренды склада.

— Мне сказали, он сам по себе, — продолжил Седой. — Ни с кем не связан, любит выпить и за разумные деньги отойдёт в сторону.

— Вам предложили проверить.

— Проверили. Деньги он не взял.

Он произнёс это без выражения, и Освальд не сразу решил, следует ли счесть ответ дерзостью.

— Ваш человек не сумел провести переговоры.

— Мой человек мёртв. За него я с вас не требую компенсации.

Седой повернул папку так, чтобы Кобблпоту было удобнее читать. В расходах действительно не было ни похорон Коула, ни потерянного оружия, ни повреждённых машин его людей — только чужое имущество, лечение и деньги семье водителя. Освальд уже собирался указать на последнюю строчку, но Седой опередил его:

— Мерсер сказал: если придётся платить местным за ущерб, вы поможете с деньгами. Я отдельно спросил, от чьего имени он говорит. Он назвал ваше.

— Вы это обещали? — Кобблпот посмотрел на Мерсера, стоявшего у двери.

— Да, но я рассчитывал на гораздо меньшие суммы.

— Вы ему объяснили, сколько мы готовы заплатить, или просто пообещали деньги?

Мерсер приоткрыл рот, но так ничего и не сказал. Освальд поставил чашку точно на мокрый след.

Седой не работал на него. Его нельзя было оштрафовать, разжаловать или отправить разбираться с собственной ошибкой. Зато через него шли две другие сделки, в которых Мерсер тоже выступал от имени Кобблпота, и деньги по одной ещё не внесли. Отказ от данного слова стоил бы дороже этой папки, и Седой пришёл именно потому, что умел считать.

— Я не собираюсь содержать семью этого водителя всю жизнь.

— Он тоже не собирался лежать в больнице.

— Давайте без острот, — отрезал Освальд.

Седой убрал ладонь с бумаг и впервые за разговор посмотрел Кобблпоту прямо в лицо.

— Я не за всю жизнь прошу. Оплатите эти счета, а если из больницы пришлют новые — тогда и поговорим.

Освальд снова посмотрел на сумму внизу листа. Седой не стал ни придвигать счёт поближе, ни тыкать пальцем в цифры — сидел и ждал ответа. У Освальда некоторые служащие, выпрашивая премию, волновались куда больше.

— Сверьте счета с больницей и мастерской, — велел он Мерсеру. — Всё, что подтвердится, оплатите. И доложите мне, кому ещё вы обещали деньги, не уточнив, сколько именно.

Мерсер отошёл от двери, чтобы забрать папки. Седой придержал одну пальцем.

— Здесь копии. Оригиналы у меня.

— Как предусмотрительно, — сухо заметил Кобблпот.

— Ещё одно. — У двери Седой остановился сам. — Если захотите послать кого-нибудь снова, наших не зовите.

— Вы больше не хотите работать в районе?

— Работать хочу. Проверять его больше не буду.

— Бо́итесь?

— Да. — Седой посмотрел на портфель, словно проверял, закрыт ли замок.

Освальду не понравилось, как легко тот ответил: без попытки сохранить лицо или списать провал на невезение. Седой уже прикинул, сколько ещё людей может потерять, и мнение Освальда о его храбрости явно мало его занимало.

— В кинотеатре, — Кобблпот помедлил, — тоже ваши были?

— Нет. Чувак мне звонил, когда девчонка пропала. Я ему сразу сказал: мы здесь ни при чём.

— Он вам звонил?

— У него мой номер. Я сам дал.

Седой перехватил портфель поудобнее, но уходить не спешил.

— И ещё кое-что. В кинотеатре был Супер.

Кобблпот поднял на него глаза.

— Откуда вы знаете?

— Навёл справки, прежде чем к вам идти. Чувак оттуда вышел с девчонкой, а Супера вынесли.

После ухода Седого Мерсер некоторое время перекладывал счета. Кобблпот дождался, пока тот закончит выравнивать ненужную стопку.

— Полиция до сих пор не нашла этого Чувака?

— Пока нет.

— А Седой нашёл. Репортёр нашла. Девочка, насколько я понимаю, тоже без особых затруднений.

— Он бывает у аптеки. И в баре. — Мерсер положил бумаги. — Адрес квартиры у меня есть.

— В полицию адрес передали?

— Через нашего знакомого в участке. В среду. В пятницу он сказал, что информацию проверяют.

Освальд откинулся в кресле. Под рубашкой ещё тянуло холодом, хотя в кабинете было тепло. Он взял чашку, но чай тоже успел остыть.

— Больше пока не дёргайте его.

— Почему?

— Потому что в первый раз это было похоже на помощь. Во второй они начнут выяснять, зачем нам так нужно, чтобы его нашли.

Мерсер медленно кивнул, убрал бумаги в папку и взял чашку, которую Кобблпот подвинул к краю стола.

— Выясните, где остановилась проверка.

* * *

Когда я вернулась домой, там пахло курицей. Мама стояла перед открытой духовкой, прихваткой приподнимая край противня: снизу что-то шипело и пахло горелым жиром. На столе лежали три картофелины; одну почистили наполовину и бросили.

— Мы кого-то ждём? — спросила я.

Мама выпрямилась.

— Дэвид придёт. Если ты не против.

Я посмотрела на курицу.

— А если против, он что, через дверь есть будет?

— Я могу ему позвонить. — Она действительно потянулась к телефону.

— Мам, да я шучу! Пусть приходит.

Мама убрала руку с телефона, но всё ещё смотрела на меня с подозрением, словно ждала, что я передумаю.

— Мы давно собирались. Потом всё… В общем, я подумала, дома будет удобнее.

В последние дни мама предпочитала, чтобы всё происходило дома. Здесь она могла в любой момент заглянуть в мою комнату и убедиться, что я на месте, целая и никуда не делась, пока она ставила чайник.

— Во сколько? — Я сняла куртку.

— Через сорок минут.

— Тогда тебе надо перестать смотреть на курицу и одеться.

Мама оглядела свою футболку.

— Я так плохо выгляжу?

— Для курицы нормально.

Она легонько дёрнула меня за рукав, когда я проходила мимо, а я в ответ толкнула её плечом и поставила чайник.

Телефон завибрировал. Я написала Мэнди: «Дома. У нас мужчина на ужин».

«Целиком?»

«Посмотрим, что останется после мамы».

Мама переодевалась, а я дочищала картошку. С первой я счистила слишком много, зато вторую берегла, будто она была последней в доме: ковыряла глазок самым кончиком ножа, стараясь не срезать лишнего.

Из комнаты донеслось:

— Ты сегодня поела?

— Да.

— Что?

— От Мэнди откусила.

— Бекки, я серьёзно спрашиваю!

— Сэндвич и чай.

— Сэндвич целый?

Я положила нож.

— Мам, я картошку чищу. Ты хочешь, чтобы я её тоже съела?

Она появилась в дверях с незастёгнутым браслетом и протянула мне запястье. Я вытерла руки, но крохотная застёжка всё равно выскальзывала из пальцев. Очень полезно иметь в доме дочь — поменьше, с пальцами потоньше.

— Я просто спросила. — Мама смотрела, как я воюю с застёжкой.

— Знаю.

Застёжка наконец сошлась.

— Вот. Теперь иди красься. Я тут буду.

Мама подержала мою руку и отпустила.

Я дорезала картошку, залила водой и поставила на плиту, а когда мама ушла краситься, заглянула в духовку. Курица выглядела готовой, но с таким же успехом она могла выглядеть готовой ещё полчаса назад. Я закрыла духовку и решила не брать на себя ответственности шеф-повара.

Пока картошка варилась, я убрала со стола, а мама дважды приходила проверять курицу. Потом на её телефоне загорелся экран. Она прочитала сообщение, подошла к календарю на холодильнике, зачеркнула время возле одной даты и написала другое.

— Опять тебе смены поменяли? — спросила я.

— На следующую неделю новый график прислали.

Она ещё немного смотрела на календарь, держа колпачок от ручки в зубах.

— Вы же с Дэвидом на этот вечер договаривались.

— Перенесём. — Мама вынула колпачок изо рта и закрыла ручку.

В дверь позвонили.

— Открой, пожалуйста. Я сейчас.

Она убежала в ванную, а я вытерла руки ещё раз, хотя они уже были сухие.

У Дэвида был бумажный пакет и красная полоса на лбу от шапки. С шапкой он ещё не разобрался: держал её под мышкой, пока пытался переложить пакет, чтобы протянуть мне руку.

— Привет, я Дэвид.

— Я знаю.

Он замер с пакетом в обеих руках, и я спохватилась:

— А я Бекки.

— Я тоже знаю.

Мы пожали руки. У него оказались холодные пальцы.

— Проходите.

Шапка упала, когда он снимал пальто. Я подняла её и положила на полку. Дэвид поблагодарил так серьёзно, будто мы успешно закончили первую часть знакомства.

Пакет он понёс за мной на кухню.

— Это к чаю. Куда поставить?

Я подвинула хлебницу. Он поставил пакет и осмотрелся. Я услышала, как в ванной потекла вода, и решила предупредить заранее:

— Только не спрашивайте, как я себя чувствую.

Дэвид повернулся ко мне.

— Хорошо.

— И про школу. Там тоже ничего интересного.

Он кивнул, и я поняла, что получилось как-то негостеприимно.

— Маму можно спрашивать о чём угодно.

— Учту.

Мы помолчали. Дэвид взглянул на противень, потом на картофельные очистки.

— Помочь чем-нибудь?

— Уже всё сделали.

— Тогда хоть руки помою. Здесь можно? — Он кивнул на раковину.

Это я ему разрешила.

Третий стул принесли из моей комнаты. На нём лежали джинсы, толстовка и футболка, которую я искала утром, и пришлось отнести всё на кровать. Дэвид сделал вид, что не заметил. Очень вежливо с его стороны, особенно когда я вернулась за выпавшим носком.

За столом он сел на этот стул, попробовал придвинуться и сразу уехал назад.

— Он на колёсиках, — спохватилась я.

— Уже понял.

Мама ухватилась за спинку стула и подтолкнула его к столу, но Дэвид в ту же секунду оттолкнулся ногами от пола. Вдвоём они перестарались: он ударился коленом о стол, так что вода в стаканах плеснула через край. Я схватилась за свой стакан, а мама прижала ладонью съехавшую тарелку.

— Всё, — объявил Дэвид. — Дальше пешком.

На этот раз он придержал стул и осторожно придвинулся, проверяя, куда девать колени.

Курицу мама разрезала сама. Мне положила кусок без кожи, а потом сняла со своего румяную корочку и переложила на мою тарелку: вспомнила, что я люблю её больше всего.

— А тебе?

— Мне мяса оставь.

Я придвинула тарелку поближе, пока она не передумала.

Дэвид передал мне картошку.

Первые несколько минут все были очень заняты едой. Я ждала вопросов. Дэвид, видимо, вспоминал, какие остались разрешённые.

— Как погуляли? — спросила мама.

Я рассказала про рамки.

— Можно было взять две зелёные, — рассудил Дэвид.

— Спасибо. — Я показала на него вилкой. — Вот. Человек сразу понял.

— А белую сдать? — предложила мама.

— Ей белая больше нравится.

— Тогда зачем зелёная?

— Я тоже это спросила.

Дэвид потянулся за хлебом. Мама подвинула корзинку, не прерывая расспросов. Он взял кусок, а второй положил ей на край тарелки. Мама отломила от него корочку.

Это было мило. Оказывается, они уже умели есть вместе.

Потом они вспомнили кафе, где Дэвиду принесли не тот заказ. Он только дошёл до того, как подозвал официанта, а мама уже перебила:

— Подожди, ты сначала половину съел. А потом уже стал спрашивать, твой ли это заказ.

— Я не сразу понял, что мясо другое. Думал, может, они его так готовят.

— А когда понял, всё равно продолжал есть.

Дэвид развёл руками.

— Он же вкусный был. Зачем зря остывать?

— Вот это ты и сказал официанту. Тот даже извиняться перестал.

Мама уже смеялась. Я тоже улыбнулась, хотя пока не поняла, что смешного. Дэвид хотел рассказать по порядку, но мама всё время забегала вперёд. Оказалось, официант перепутал заказы: сэндвич Дэвида вместе с картошкой отнёс за соседний столик, а ему принёс чужой, без гарнира. Пока Дэвид выяснял, что не так с мясом, сосед успел съесть всю его картошку.

— И что? — спросила я.

— Сосед предложил поменяться, — невозмутимо ответил Дэвид.

— Уже начатыми?

— Вот и я спросил. В итоге сэндвичи доели чужие, а картошку мне принесли новую.

— Дипломатия, — подвела итог мама.

Он посмотрел на неё, и они опять засмеялись.

Я подвинула стакан и обнаружила под ним мокрый кружок. Пока они смеялись, вытерла дно салфеткой, сложила её пополам и поставила стакан сверху. С историей вроде разобрались, а спросить их о чём-нибудь другом я не успела.

Мама спросила Дэвида, как поживает его сосед. Оказалось, с соседом тоже что-то случилось — не с тем, который ел картошку, а с другим, из квартиры наверху. Этот купил беговую дорожку.

Я немного послушала, дожидаясь паузы, но рассказ про соседа оказался длинным.

— Мам, передай соль.

Она передала солонку, не глядя: Дэвид тряс ладонью над столом, показывая, как у него дрожит лампа, когда сосед встаёт на дорожку.

— Мам.

— Что?

— А где та чистая тетрадь, про которую ты говорила?

Она отвлеклась от Дэвида.

— В нижнем ящике. Под квитанциями.

Я знала, где тетрадь. Сама утром её туда положила.

— Ага.

— Тебе сейчас нужна?

— Нет.

Мама ещё секунду смотрела на меня, а я принялась солить картошку. Когда подняла глаза, она уже повернулась к Дэвиду.

— И во сколько он бегает?

Я машинально тряхнула солонкой ещё раз и отправила кусок в рот. Зря.

Дэвид заметил моё лицо.

— Горячая?

— Солёная.

Он придвинул блюдо с оставшейся картошкой. Я взяла другую и размяла её вместе с первой. Получилось много, зато теперь это можно было есть.

Мама отодвинула пустую тарелку.

— Мы с Дэвидом хотели на следующей неделе куда-нибудь сходить. Теперь придётся выбрать другой вечер, когда у меня не будет смены.

— Сходите.

— Я думала, вы с Мэнди могли бы…

— Посидеть со мной?

Мама положила вилку.

— Провести вечер вместе.

— А если у неё дела?

— Тогда договоримся по-другому.

Дэвид возил кусочком хлеба по последним следам соуса на тарелке, стараясь не смотреть ни на меня, ни на маму.

— Я могу побыть одна. — Вышло громче, чем я хотела.

— Бекки, давай позже.

Я посмотрела на Дэвида. Он перестал двигать хлебом.

— Мы уже начали.

— А закончим позже, — ответила мама.

Некоторое время было слышно только холодильник. Я опустила глаза. Картошки ещё хватало, можно было заняться ею.

— Курица вкусная, — сообщил Дэвид в тишину.

Мама прикрыла рот ладонью, и Дэвид растерянно посмотрел на неё.

— Что?

У неё дрогнули плечи, и сдерживаемый смешок всё-таки вырвался наружу.

Я не собиралась смеяться, честное слово. Но он так посмотрел на свою тарелку, потом на остатки курицы, будто проверял, где соврал, и я тоже не выдержала.

— Нет, вкусная, — выговорила мама сквозь смех. — Всё правильно.

— Ну хоть с этим разобрались.

Дэвид откинулся на спинку и опять немного уехал. Затем он вызвался помыть посуду. Мама сначала отказалась, потом посмотрела на противень и выдала ему губку.

Я убрала в холодильник остатки. Дэвид снял часы, положил возле хлебницы и начал с самой большой тарелки.

— На ней трещина, — предупредила я.

Он перевернул тарелку.

— Вижу.

— Давно уже. Это не вы.

— Спасибо.

Мама позвала меня в комнату — разобрать вещи, которые мы перенесли туда с кухни перед ужином. Я взяла со стола стопку квитанций, она — коробку с лекарствами и расчёску. Несколько секунд мы обе перекладывали их с места на место, пока мама не заговорила вполголоса, чтобы на кухне не услышали:

— Я не собиралась приставлять к тебе няньку.

— А Мэнди зачем?

— Вы часто видитесь. Я подумала, тебе будет спокойнее, если она придёт.

— Мне или тебе?

Мама опустила глаза на коробку в руках.

— Мне тоже. Но я не прошу вас сидеть дома каждый вечер.

— Просто у неё тоже могут быть планы. И у меня.

— Хорошо. Сначала спрошу, потом будем договариваться.

Я постучала краем стопки по столу, выравнивая квитанции. Мама больше ничего не говорила, и от этого мне было труднее продолжать спор.

— Если останусь дома одна, я тебе позвоню, — пообещала я. — Сама, не дожидаясь, пока начнёшь проверять.

Она кивнула.

Тут из кухни донёсся звон. Дэвид сразу крикнул:

— Всё целое!

Мы обе прислушались. Вода снова зашумела.

— Ну как тебе Дэвид? — спросила мама тише.

Я пожала плечом.

— Нормальный. Только вы вдвоём всё время вспоминали то, чего я не знаю.

Она ответила не сразу: сначала поставила коробку на полку и села на край кровати.

— Про сэндвич я, кажется, третий раз слушаю.

— Ты смеялась.

— Он каждый раз по-разному рассказывает.

Я провела пальцем по загнутому краю верхней квитанции.

— Про соседа можно было покороче.

— Согласна.

Мама потянула меня за край кофты. Я подошла, и она прижалась лбом к моему плечу. Волосы щекотали подбородок.

— Мам.

— Сейчас.

Она немного посидела так и отпустила.

— Пойдём. Он там один весь пирог съест.

Пирог оказался яблочный. Дэвид вытащил коробку из бумажного пакета; через прозрачное окно в крышке виднелись румяная корочка и ровная полоска яблок. Всё выглядело очень прилично, пока он не открыл крышку целиком: пирог съехал к стенке коробки, тесто с одного края смялось гармошкой, а поверх него собралась почти вся начинка.

— Я его, видимо, в автобусе помял, — вздохнул Дэвид.

— Чуть-чуть, — утешила я.

Мама достала нож, отрезала кусок и попыталась перенести его на тарелку. Яблоки соскользнули обратно в коробку, а на ноже осталась полоска корки. Она подхватила начинку с другой стороны, но только сдвинула её ближе к стенке.

Мы посмотрели на результат.

— Можно ложкой, — предложил Дэвид.

— Можно прямо из коробки, — подхватила я.

Мама убрала нож.

— Давай достанем миски.

С мороженым получилось хорошо. Даже очень: пирог всё равно пришлось бы жевать, а тут часть работы уже сделали за тебя.

Я сфотографировала свою миску и отправила Мэнди.

«На день рождения предлагаю это».

Она ответила почти сразу:

«Что это с ним?»

«Ехал в автобусе в час пик».

«Главное, доехал».

Я улыбнулась и положила телефон рядом.

Дэвид рассказывал, где купил пирог. Оказалось, там ещё продавали булочки с корицей. Мама любила с изюмом, он — без. Они начали выяснять, зачем вообще портить булочку изюмом. У меня по этому поводу тоже было мнение, и я придвинула миску и вступила в разговор.

Потом мама попросила ещё мороженого, и я достала коробку. Оставалось на две порции. Разделила на три.

Во вторник после школы мы с Мэнди взялись за список гостей. Первым в нём стояло моё имя, но, пока я устраивалась поудобнее, Мэнди его зачеркнула.

— Спасибо, что позвала. Мне у тебя очень понравилось, жаль, пора уходить.

— Да сиди ты. Я просто хотела список по алфавиту сделать.

— Мэнди, у тебя будет пять человек. — Я заглянула в листок. — И я всё равно первая, если ты ещё какую-нибудь Алису не завела.

— Очень смешно. — Она перебрала гостей по пальцам и снова вписала моё имя. — Ладно, будешь первая. Только дай остальных вспомнить.

Мы сидели у неё на полу. На столе было слишком много школьных вещей, а убирать их Мэнди собиралась после дня рождения. Очень разумно: вдруг к тому времени школа закончится.

Следом на листе появились Нина и Тесс. Мэнди постучала ручкой по колену, дописала Оуэна и Сэма, а возле Оуэна поставила вопросительный знак.

— У тебя алфавит сломался. Оуэн-то почему после Тесс?

— Потому что он ещё не знает, сможет ли прийти. Я сначала всех запишу, а потом перепишу нормально.

— Меня опять зачеркнёшь?

— Если будешь мешать — обязательно. — Она отодвинула лист от меня и обвела все пять имён. — Вот, больше никого. А то опять получится целая толпа, с которой я даже поговорить не успею.

Я вытянула ноги под её кровать и задела что-то шуршащее. Вытащила пакет от магазина и засунула обратно: уборка ведь ещё не началась.

— Слушай, а тот высокий, с вечеринки? Который всё возле тебя стоял. Его не хочешь позвать?

— Нет, его точно не надо. — Мэнди провела черту под списком.

— Я даже имени не назвала, а ты уже поняла.

— Ты сама его имени не помнишь.

— Поэтому и спрашиваю. Мне показалось, вы там неплохо общались.

— Мне тогда тоже так казалось. — Мэнди ещё раз прошлась ручкой по черте и перевернула лист. — Давай лучше решим, что будем есть, а то гости есть, а кормить их нечем.

— Подожди, а что он сделал? Вы после той вечеринки ещё виделись?

— Бекки, ну не хочу я сейчас про него. Мы можем просто заказать пиццу?

— Ладно, заказываем. — Я перестала тянуть к себе край листа. — Только без оливок, я в прошлый раз полвечера их выковыривала.

Мэнди написала «пицца» с таким нажимом, что я решила пока не уточнять.

Нельзя было оливки. Песню, которую Тесс ставила на каждой перемене, тоже запретили, а блёстки Мэнди вычеркнула ещё до того, как я успела их предложить: после прошлого праздника она находила их даже в зарядке. Зато мороженое разрешалось есть до торта, и вот с этим я была полностью согласна.

— А торт ты уже выбрала? Только не тот, где крема больше, чем всего остального. Я в прошлый раз весь крем на тарелке оставила.

— Я вообще хотела без торта. Испечём брауни, а сверху можно мороженое положить.

— Подожди, «испечём» — это мы с тобой? — Я посмотрела на неё. — А купить нельзя?

— Можно, но я хочу сама. Мне нравится возиться с шоколадом.

— Мне тоже, если его можно есть прямо из обёртки. А ты давно у нас печёшь?

До сих пор Мэнди при мне в основном открывала коробки с готовыми десертами. Она потянулась за пакетом, достала новую тетрадь и вынула из неё сложенный лист с рецептом. В нескольких местах стояли галочки, а рядом с количеством сахара — сердитый восклицательный знак.

— Я уже пробовала. Один раз не получилось, зато теперь знаю, что не надо делать.

— И на всякий случай наорала на рецепт? — Я ткнула в восклицательный знак.

Мэнди показала мне язык и забрала лист.

— Это чтобы опять столько же сахара не положить. Пойдём попробуем, у нас всё есть. Если получится, на день рождения такие же сделаем.

— А если нет, у тебя есть чем это заесть?

— Мороженое осталось. Но ты хоть заранее нас не хорони.

Я поднялась с пола, держась за край стола, и заметила белую рамку. Фотографии в ней пока не было.

— Слушай, а зелёную ты куда дела? Всё-таки не подошла к белой?

— Мама себе забрала, ей понравилась. Поставила у кровати.

— То есть ты теперь будешь говорить, что сразу для неё покупала?

— Главное, все довольны. — Мэнди улыбнулась и пожала плечами. — Пойдём уже, я есть хочу.

Возразить было нечего. Очень неприятно, когда человек успешно завершает ошибочную покупку.

На кухне мама Мэнди разбирала почту. Я уже видела её раньше — в прихожей, у машины, один раз в халате, когда мы слишком громко искали лёд. Обычно она спрашивала, поела ли я, раньше, чем я успевала поздороваться.

Сегодня на ней были джинсы и очки на цепочке. Прочитав письмо, она снимала очки, открывала следующий конверт и снова их надевала.

— Здравствуйте. Мы вам тут не помешаем?

— Привет, Бекки. Заходите, я уже почти закончила. Вы голодные?

— Мы как раз брауни хотим испечь. — Мэнди положила рецепт на свободный угол столешницы. — Попробуем, а если получится, на день рождения тоже сделаем.

Её мама посмотрела поверх очков сначала на рецепт, потом на нас.

— То есть обедать вы собираетесь шоколадом?

— Мам, мы после школы уже поели. Можно мы кухню ненадолго займём?

— Конечно. Форма в нижнем ящике, только духовку потом не забудьте выключить.

Она собрала письма в стопку и подвинула к себе, а Мэнди уже полезла за формой. Я оглядывалась в поисках миски, когда заметила на холодильнике рисунок: лиловое существо с шестью ногами держало за руки двух существ повыше. На всех были короны.

— Мэнди, это ты рисовала? — Я наклонилась поближе, чтобы рассмотреть.

— Мне было четыре, так что можешь не начинать.

— Я ещё ничего не говорю. Просто хочу понять, где тут ты.

— Посередине. — Её мама улыбнулась, отложив конверт. — А это мы с папой. Мэнди тогда всех рисовала в коронах, даже собаку у соседей.

— А у папы почему три руки? — Я пригляделась к рисунку. — Для короля положено?

— Это мороженое у него в руке. — Мэнди выпрямилась с формой и заглянула мне через плечо. — Вот рожок, а вот шарик. Видишь?

Теперь, когда она показала, я действительно увидела мороженое. Оказывается, всё продумано.

— Ладно, композиция понятна. А миски у вас где?

Мэнди открыла соседний шкафчик и достала большую миску, которую я сразу забрала у неё из рук, пока мне не поручили что-нибудь сложнее.

Мэнди взвешивала шоколад, а я ломала его на кусочки. Когда она вернула миску на весы, шоколада почему-то стало меньше.

— Бекки, ты пока не ешь, ладно? Я ровно столько отложила, сколько нужно.

— Я ещё ничего не съела. Даже обидно, что ты уже начала ругаться.

— А кусок куда делся? Он же только что здесь был.

— Вот. — Я развернула смятую обёртку, и из складки фольги на стол выпал квадратик. — Теперь можешь извиниться за подозрения.

— Перед шоколадом? Бедный, чуть в мусор не отправился.

Мэнди отправила его к остальным кусочкам и подвинула мне доску, чтобы я больше не крошила прямо на стол. Её мама тем временем достала из стопки почты небольшой каталог с карточкой в золотой окантовке между страницами.

— Кстати, мне перезвонили насчёт зала. На твой день рождения маленький как раз свободен.

— Мам, мы же договорились праздновать дома. — Мэнди перестала резать масло и посмотрела на неё. — Я уже список составила, а мы с Бекки всё придумали.

— Я помню, милая. Ничего не бронировала, просто уточнила, пока есть места. Посмотри хотя бы.

Она развернула каталог к нам. На фотографии были высокие окна и круглые столы; из бокалов торчали белые салфетки, сложенные пышными веерами. Даже салфетки там выглядели наряднее меня на школьном фото.

— Здесь и еду приготовят, и потом всё уберут. Вам останется только приехать и отдыхать.

Я посмотрела на шоколадные крошки у себя на рукавах. Предложение имело определённые достоинства.

— Нас всего шестеро, зачем нам целый зал? Мы и дома прекрасно поместимся.

— С нами уже восемь. Ещё Марша с Томом хотели тебя поздравить, и Лили, конечно, придёт.

— А Лили зачем? — Мэнди положила нож рядом с маслом. — Мы с прошлого раза даже не разговаривали.

— Ну вот и увидитесь. Она всё время про тебя спрашивает.

— Мам, она меня весь вечер фотографировала. Я ем — она снимает, я рот открыла что-то сказать — опять снимает. А потом ещё выкладывает в сеть, даже не спросив.

— Я попрошу её сначала спрашивать разрешения, хорошо? — Её мама перевернула страницу и указала на фотографию десерта. — Смотри, шоколадный, без цветного крема. Ты же такой любишь.

Мэнди всё-таки наклонилась к каталогу. Заметив масло на пальце, вытерла руку о фартук и придержала страницу за угол.

— Красивый, мне нравится. Но я хочу сама испечь, а потом дома посидеть с друзьями. Мы ведь поэтому сейчас и пробуем готовить.

— Ну так пеките, я же не мешаю. До праздника ещё есть время, успеем решить.

Мэнди отпустила страницу, и мама придвинула каталог к себе, чтобы записать что-то на карточке. Масло Мэнди перекладывала в миску молча, соскребая с ножа даже то, что я бы уже оставила в покое.

Я поймала себя на том, что всё ещё разглядываю десерт на фотографии: ровный, тёмный, с тонкими шоколадными стружками. У него даже крошки лежали там, где надо. Наш шоколад частично уже был на полу.

Отец Мэнди пришёл, когда тесто было почти готово. На нём был свитер с маленькой дыркой возле запястья. Он поздоровался со мной, заглянул в миску и потянулся к ящику за чайной ложкой, но Мэнди сразу придвинула тесто к себе.

— Пап, дай сначала в форму переложить. Потом доешь, что останется.

— А если вы сахар забыли? Лучше сейчас проверить, пока ещё можно исправить.

— В прошлый раз ты столько проверял, что на форму еле хватило.

Он всё-таки зачерпнул тесто, и Мэнди перехватила его руку за запястье.

— Половину обратно. Мы тоже хотим попробовать.

Отец послушно стряхнул часть теста в миску и показал ей ложку.

— Столько можно или заявление написать?

Мэнди улыбнулась и отпустила его руку. Пока духовка разогревалась, я держала форму, а она соскребала в неё тесто лопаткой. Её мама развернула перед отцом каталог и объяснила, что маленький зал ещё свободен.

— Подожди, я думал, мы дома решили отмечать. — Он посмотрел на Мэнди, и та сразу подняла голову.

— Да, дома. Я маме уже объясняла: хочу позвать пятерых, без всякого ресторана.

— Дома тоже можно, я разве спорю? Только придётся столы переставлять, иначе все не сядут.

— Мам, какие столы? Мы вшестером за этот поместимся.

— А мы с папой? Марша с Томом, Лили? Я тебе только что перечисляла.

— Кстати, я ещё с ребятами с работы говорил. — Отец прислонился к столешнице, всё ещё держа ложку. — Двое собирались заехать, поздравить. Надо будет им время сообщить.

Мэнди перестала скрести лопаткой по миске и посмотрела на него. Я тоже посмотрела: только что он был за домашний праздник, а теперь сам добавлял людей, которых в нашем списке не было.

— Пап, я их не звала. Я вообще никого из них не собиралась звать.

— Так я пока и не приглашал, просто разговор зашёл. Они тебя с детства знают.

— Хорошо, давай сначала посчитаем, сколько получается. — Её мама потянулась за ручкой, но Мэнди поставила пустую миску на стол.

— А мой список вы посмотрели? Там пять человек, я больше никого не хочу.

— Конечно, посмотрели. Твои друзья тоже будут, никто их не вычёркивает.

Мэнди поджала губы и опустила глаза на форму с тестом. После этого «тоже» мне захотелось придвинуть к её маме наш список и прочитать его вслух, по именам. Вместо этого я выдала:

— Можно Мэнди вообще не звать. Тогда ещё одно место освободится.

Отец опустил ложку, не донеся до рта, а её мама медленно сняла очки и посмотрела на меня. До этого я не замечала, как громко гудит вентилятор в духовке.

— Бекки, мы пытаемся устроить дочери праздник. Можно обойтись без таких замечаний?

Она не повысила голос, но у меня загорелись уши. Я наконец поставила форму на столешницу; держать её было уже незачем, а я всё никак не выпускала из рук.

— Но она же просит совсем другое. Вы её даже…

— Бекки, подержи, пожалуйста. — Мэнди протянула мне миску с лопаткой, заставив повернуться к ней.

— Я просто хочу объяснить…

— Не надо. Дай мне самой поговорить.

Она не улыбалась и смотрела прямо на меня, пока я не взяла миску. Я ждала, что она хотя бы кивнёт: да, Бекки права, я об этом и говорю. Вместо этого Мэнди отвернулась к родителям, а я осталась с грязной миской в руках и уже не знала, куда её деть.

Форму поставили в духовку. Я сама понесла миску с лопаткой к раковине, хотя никто меня мыть посуду не отправлял. Там было удобно стоять лицом к стене. За спиной подвинули стул, и Мэнди снова заговорила:

— Мам, пап, я хочу позвать пятерых друзей. Мы закажем пиццу, поедим, будем рисовать всякую ерунду. Я хочу побыть с ними, без взрослых за столом.

— И вы так целый вечер просидите? — Отец всё ещё стоял рядом с раковиной; краем глаза я видела его свитер.

— Если надоест, придумаем что-нибудь ещё. Нам необязательно всё заранее расписывать.

— А что делать с теми, кто хочет тебя поздравить? — спросила её мама. — Они ведь не чужие люди, им тоже хочется тебя увидеть.

Мэнди немного помолчала, а я убавила воду: за плеском было плохо слышно.

— Давайте в другой день. Я буду дома, посидим все вместе. Только в день рождения я хочу с друзьями, ладно? Чтобы не приходилось бегать от одного стола к другому.

— Ты могла раньше предложить отдельно собраться, — заметил отец.

— Я сейчас придумала. До этого я вообще думала, что мы уже договорились.

— Ладно, насчёт ребят с работы я поторопился. — Он положил ложку на край мойки и не сразу убрал руку. — Предупрежу, чтобы в день рождения не приезжали.

Я уже смыла с лопатки всё тесто, но продолжала тереть её губкой. Мама Мэнди уточнила:

— А с Маршей и Томом потом посидишь? Не получится, что мы их позовём, а ты куда-нибудь уйдёшь?

— Мам, я же сама предлагаю. Только день давайте вместе выберем.

— Хорошо, отдельно так отдельно. — Зашуршали страницы каталога. — Тогда покажи список. Кто из друзей точно придёт?

— Оуэн пока не знает, остальные обещали. Сейчас принесу.

Когда Мэнди выбежала из кухни, я выключила воду. Без неё поворачиваться к родителям было ещё неприятнее, но стоять у раковины до конца вечера тоже не получалось.

— Извините, — начала я, глядя на лопатку, и всё-таки обернулась. — Я грубо сказала. Не надо было так.

— Да, не надо было. — Мама Мэнди кивнула.

Ни «ничего страшного», ни «мы понимаем». Очень неудобная женщина. Я потянулась за полотенцем, и отец Мэнди молча снял его с крючка и передал мне.

Мэнди вернулась со списком и стала обсуждать с родителями, во сколько позвать друзей, а я вытирала посуду и слушала. Договорились, что гости придут к пяти, а к девяти праздник закончится. Мама Мэнди ещё попросила заранее узнать, нет ли у кого-нибудь аллергии на продукты. Мэнди записала время и напоминание об аллергии внизу листа, а потом забрала список со стола, прежде чем там успели появиться новые гости.

* * *

Пока брауни пеклись, мы вернулись наверх. Мэнди положила список на стол, и я заглянула ей через плечо.

— Ну вот, получилось же. И дома, и только наши.

Она отодвинула стул, но садиться не стала, а повернулась ко мне.

— Бекки, не говори так больше с моей мамой.

Я отвернулась к столу и поправила белую рамку, которая и так стояла ровно.

— Я уже извинилась. Просто она тебя вообще не слушала, а ты ей третий раз одно и то же объясняла.

— Я знаю, я там стояла. Мне самой было обидно. Но зачем ты ей нахамила?

— Я хотела помочь. Чтобы они наконец поняли, что это твой день рождения.

— А получилось, что я про день рождения уже не могла думать. — Мэнди села на край кровати и потянула рукав на ладонь. — Стояла и ждала, что ты ещё выдашь и что мама тебе ответит. Мне с ними надо было договориться, а тут ещё вас останавливать.

— Я же не собиралась с ней ссориться.

— А она откуда знает? Ты же ей в лицо говоришь, что они праздник для себя устраивают, а меня можно вообще не звать!

Я открыла рот и закрыла обратно. На кухне эта реплика казалась мне очень удачной. Теперь я пыталась представить, как Мэнди говорит такое моей маме, а я стою рядом и должна обрадоваться, что за меня вступились.

— Ладно, зря я влезла. Просто не могла слушать, как они тебе ещё гостей добавляют.

Мэнди смотрела на меня с обидой, чуть сдвинув брови. Я поняла, что опять оправдываюсь, и добавила тише:

— Прости. Тебе и без меня хватало.

Снизу донёсся звон таймера, а следом мама Мэнди позвала нас на кухню. Я шагнула к двери, но Мэнди осталась сидеть, и пришлось остановиться.

— В следующий раз дай мне хотя бы договорить. Если понадобится, я сама тебя попрошу о помощи.

— Хорошо. Сначала спрошу, потом буду спасать твой день рождения.

Она ещё немного посмотрела на меня, проверяя, не собираюсь ли я опять всё обратить в шутку. Я выдержала взгляд и кивнула.

— Правда.

— И песню Тесс всё равно не ставим. — Мэнди поднялась и по дороге к двери поправила листок на столе. — Даже если она обидится.

— Тут я полностью на твоей стороне.

Мэнди чуть улыбнулась, и я пропустила её вперёд на лестницу.

Края получились твёрже середины. Мэнди поставила горячую форму на подставку и потянулась за рецептом, но отец уже открыл ящик с ножами.

— Пап, там написано: сначала остудить. Оно же сейчас всё развалится.

— Мы только краешек попробуем. Надо же знать, получилось или нет.

Он отрезал кусок и поддел его ножом. Середина прогнулась, и Мэнди едва успела подставить тарелку, прежде чем кусок сполз с лезвия и сложился пополам.

— Ну вот. Я же просила подождать.

Отец отломил от края маленький кусочек, подул на него и отправил в рот.

— Вкушно! И с сахаром теперь всё как надо.

Мэнди заглянула в тарелку и поправила вилкой отломившуюся корочку.

— Мне на день рождения нужны ровные квадратики, а не вот это.

— Так это первый неудачно вышел. Сейчас с другой стороны попробую.

— Пап, не надо…

Он уже надрезал второй кусок. На этот раз подхватил его снизу вилкой, но корочка раскрошилась, а мягкая середина осталась на ноже. Мэнди молча протянула ладонь, и отец отдал ей нож.

Её мама поставила перед нами маленькие тарелки, а ему подвинула блюдце.

— Питер, оставь девочкам хоть что-нибудь целое. Забирай, что отрезал, и садись пить чай.

— Между прочим, я только два кусочка взял.

— Вот их и ешь. Остальные пусть остынут.

Пока её мама раскладывала отрезанные кусочки по тарелкам, Мэнди прихватила форму полотенцем и перенесла на дальнюю столешницу, куда отец со стула уже не дотягивался.

Мне достался угол — тёплый, с хрустящей коркой и мягкой серединой. Мэнди села рядом и стала смотреть, как я ем.

— Ну как? Только честно, мне надо понять, делать такие на праздник или нет.

Я доела последний кусочек и показала ей пустую тарелку.

— Делать. Только остывать к тебе в комнату отнесём. И дверь закроем.

Мэнди фыркнула и наконец взялась за свой кусок.

Домой мне дали ещё два куска пирога. Мэнди завернула их по отдельности и надписала на бумаге «М» и «Б», прежде чем сложить в пакет.

— Этот маме передай, ладно? А второй тебе, чтобы ты на её кусок не покушалась.

— Спасибо за доверие. Я вообще-то буквы различаю.

— Вот и хорошо. Значит, случайно не перепутаешь.

Я забрала пакет и легонько толкнула её плечом. Мэнди толкнула в ответ и проводила меня в прихожую, где нас догнала её мама.

— Бекки, подожди минутку. Приходите к нам с мамой в субботу на обед. До дня рождения ещё неделя, спокойно посидим, заодно обсудим ваши планы на праздник.

Я уже взялась за куртку и так и осталась держать её за рукав. После разговора у раковины мне казалось, что на сегодня мы друг другу достаточно наговорили.

— Спасибо. Я спрошу у мамы, как она работает. У неё иногда и в субботу смена.

— Конечно, сначала спроси. Я ей тоже напишу, договоримся о времени, если она свободна.

Куртка соскользнула с одного плечика, и мама Мэнди сняла её с вешалки и передала мне. Я оделась, засунула пакет в сумку и стала натягивать лямку на плечо.

— Только брауни наверх положи, а то раздавишь учебниками.

Пришлось снова открыть сумку. Я переложила пакет поверх тетрадей, проверила, что он лежит ровно, и застегнула молнию.

— Спасибо за брауни. Маме передам.

— И про субботу не забудь, — напомнила Мэнди, открывая мне дверь.

* * *

В тот же вторник Мерсер принёс в кабинет Кобблпота три листа. Освальд ещё не видел цифр, но уже заметил, что все три положены текстом вниз.

— Настолько всё плохо?

— Есть из кого выбирать. Но за срочность и неизвестные способности цели все просят дополнительно.

— Срочность я ещё не заказывал. Я просил найти человека, который справится там, где не справились люди Коула.

Мерсер перевернул первый лист. На нём не было ни имени, ни фотографии, только условия и цена. Кобблпот прочитал, вернулся к началу и проверил, не включена ли в предложение покупка исполнителя вместе с семьёй.

— Это за одного человека?

— За работу против одного противника. Если сообщим, что именно тот умеет, посредник обещает пересмотреть цену.

— В меньшую сторону?

— Этого он не обещал.

Освальд придвинул лист поближе. Можно было заплатить, поручить Чувака человеку, который зарабатывал на подобных делах, и наконец заняться собственными заботами. За последние дни Освальд слишком часто выслушивал, чего пока не удалось выяснить, и слишком редко — что удалось сделать.

Но перечислять такие деньги за обещание попробовать он не собирался.

— Здесь написано, что он выдерживает выстрел в упор. Вы это проверяли?

— Видел запись испытания. Настоящий патрон, открытая грудь. После выстрела он поднял пулю из поддона и показал в камеру.

Освальд вспомнил предупреждение Седого: из кинотеатра Чувак вышел с девчонкой, а Супера вынесли. Что умел погибший и как именно его убили, Седой не уточнил. Возможно, этот наёмник был опаснее, но на записи ему всего лишь стреляли в подставленную грудь. Согласится ли Чувак ограничиться этим, никто не спрашивал.

— А работа против Суперов у него была? Не съёмка для клиентов, а выполненные заказы.

— Посредник утверждает, что была. Подробности предоставит после аванса.

— То есть сначала я плачу, а потом узнаю, стоило ли?

Мерсер промолчал, и Освальд дочитал мелкий текст под суммой.

— «Предварительная оценка цели». Это входит в цену?

— Нет, оплачивается отдельно. Он изучает сведения и решает, берётся ли за работу. Если откажется, плату за оценку не вернут.

Кобблпот положил лист на стол и разгладил ладонью угол. Сначала ему предлагали заплатить за то, чтобы наёмник подумал. Затем — за работу, цену которой ещё могли изменить. Собственное время Освальда, потраченное на эти переговоры, почему-то никого не интересовало.

— Остальные?

Мерсер придвинул второй лист. Сумма была заметно ниже. Освальд сравнил условия, уже прикидывая, что можно оплатить на разницу, и остановился на требовании раскрыть имя заказчика.

— Этому зачем знать, кто платит?

— Хочет понимать, с кем имеет дело, прежде чем согласится.

— Мне для этого предлагают внести аванс. Ему достаточно спросить?

Освальд отодвинул второй лист. Дешевле, если не считать того, во что впоследствии могло обойтись это знакомство.

Третий просил несколько дней на подготовку и отдельный транспорт, а при вмешательстве не названных заранее участников оставлял за собой право прекратить работу. Кобблпот перечитал последний пункт и задержал на нём палец.

— Разумный человек. А деньги после такого ухода возвращает?

— Порядок возврата нужно согласовать. Пока это предварительные условия посредника.

— Значит, разумный посредник.

Освальд разложил первый и третий листы рядом. Ему хотелось выбрать одного, распорядиться об оплате и больше не видеть ни этих бумаг, ни счетов, которые принёс Седой. Однако ни один из трёх пока не обещал закончить дело к определённому сроку за определённую сумму. Отсрочка раздражала, но платить за право продолжать ждать было ещё неприятнее.

— Наше имя вы назвали?

— Нет. Ни ваше, ни имя цели. Только город и общий характер работы.

— Так и оставьте. Второму откажите. У этих двух выясните, когда они могут начать, что входит в сумму и сколько останется у них, если работа не будет выполнена. Отдельно — кого они считают посторонним участником. Мне не нужен человек, который уйдёт, едва рядом с Чуваком окажется кто-то ещё.

Мерсер записал поручение и потянулся за листами.

— Если попросят деньги за дополнительные сведения?

— Передадите вопрос мне. Сами ничего не обещайте и денег не переводите.

Освальд придержал первый лист, ещё раз посмотрел на сумму и отпустил. За такие деньги можно было купить здание и годами получать с него аренду. Здесь же он рисковал потратить всё и остаться с тем же Чуваком, только уже разозлённым.

За окном разгружали продукты. Грузчик нёс коробки по две, прижимая подбородком верхнюю; менеджер ресторана стоял рядом и внимательно следил, чтобы ему не пришлось помогать. Кобблпот смотрел вниз, пока Мерсер доставал следующую папку.

— Выяснили, что с проверкой адреса Чувака?

— Наш знакомый сам дал знать: его рапорт передали другой группе. Ему велели больше этим не заниматься.

— Какая группа? — Освальд повернул голову. — Кто ведёт дело?

— Ему не сообщили. Он посоветовал пока не лезть, а я дополнительных вопросов не задавал.

— Именно так и выразился?

— Да. Я не стал настаивать.

Кобблпот отошёл от окна. Мерсер положил на стол две распечатки программы передач и развернул их к нему: на первой было выделено обещанное интервью с Чуваком, на второй этого анонса уже не было.

— С телевидением тоже не всё понятно. Я попробовал узнать, почему интервью сняли.

— Через кого? — Освальд не сел, продолжая смотреть на бумаги.

— Через отдел продаж. Мы покупаем рекламу рядом с местными новостями, поэтому я попросил нашего менеджера уточнить, почему изменилось расписание. Как рекламодатель, который хочет знать, рядом с какой передачей окажется его ролик.

— И что ему ответили?

— Интервью было готово к эфиру, но главный редактор запретил выпускать. Речь не о переносе: материал убрали совсем, даже на сайт не разрешили выложить.

— Причину назвали?

— Нет. До отдела продаж дошло только распоряжение. Больше наш человек ничего не выяснил.

Кобблпот сел и ещё раз просмотрел обе страницы. Полицейский мог просто не хотеть делиться сведениями. Редактор мог испугаться иска или обнаружить в интервью что-нибудь, за что пришлось бы отвечать. По отдельности всё объяснялось без посторонней помощи. Но Освальд сам не раз добивался, чтобы неудобный вопрос перестали задавать, и ответы обычно звучали примерно так же: уже занимаются, решение принято, подробностей нет.

— Сама запись у них осталась?

— Полагаю, да. Можно попробовать достать через монтажную.

— Пока не нужно. И менеджеру передайте, что ответ нас устроил.

Мерсер закрыл папку, но оставил на ней ладонь.

— Думаете, Чувака кто-то прикрывает?

— Пока я знаю только, что он остаётся на свободе, а готовое интервью с ним убирают из эфира без объяснений. Возможно, одно с другим не связано. Но прежде чем окончательно решить нашу маленькую проблему, я хотел бы знать, кого это может огорчить.

Освальд подвинул папку обратно к Мерсеру. Ему хотелось посмотреть запись, однако новая просьба означала ещё одного человека, которому пришлось бы объяснять свой интерес. Если кто-то действительно заботился о Чуваке, расспросы в полиции и на канале могли дойти до него раньше, чем ответы — до Кобблпота. Освальд предпочёл бы выяснить имя возможного покровителя раньше, чем тот заинтересуется Кобблпотом.

— Значит, переговоры с наёмниками отложить?

— Условия выясняйте, как договорились. Но прежде чем платить, я хочу знать, кого ещё мы можем задеть. Наёмник выполнит заказ и уедет. Мне здесь жить.

— А с самим Чуваком пока ничего не предпринимать?

Освальд посмотрел на отдельную папку со счетами Седого. Счета уже оплатили, но он велел оставить их на столе до конца недели. Сумму Кобблпот помнил и без напоминания.

— Пока мы выясняем, кто он такой, у него уже появился Фрост, который ходит по людям и собирает для него деньги. Ждать, пока они освоятся, я тоже не намерен. Расскажите, что удалось узнать про Фроста.

Про Фроста удалось узнать больше, чем про самого Чувака. Он ездил на сером седане, не прятал лица и несколько раз возвращался к людям, с которыми уже разговаривал. В баре его можно было найти, просто спросив по имени. После его визита Маллик выплатил долг водителю, а затем передал Фросту ещё один конверт. Мерсер узнал об этом от грузчика Маллика. Суммы тот не знал, зато охотно повторял, что теперь тоже знаком с Фростом.

— Он уже подбирает себе людей или пока обходится один? — Кобблпот придвинул чистый лист и взял ручку.

— Про людей не слышал. К Маллику приезжал один. Перед разговором кому-то звонил, а уже потом зашёл требовать деньги.

— Согласовывал условия?

— Возможно. Наш человек слышал только конец звонка.

Освальд кивнул. Пока Фрост выглядел человеком на поручениях, но с известной свободой действий: сам ездил, разговаривал, принимал деньги. Через него можно было узнать, чем занимается Чувак и с кем имеет дело, не задавая новых вопросов в полиции.

Мерсер открыл записную книжку на странице с несколькими фамилиями. Одна была зачёркнута.

— Вы просили найти людей, которым может понадобиться их помощь. Есть Фрэнк Келлер, владелец ремонтной мастерской. Занимается холодильниками, у нас на кухне менял компрессор. Вчера попросил аванс за осеннее обслуживание.

— Сколько?

— Восемнадцать тысяч четыреста долларов.

— У нас столько холодильников? — Кобблпот перестал вертеть ручку.

— Нет. У него брат проигрался у Вернона Раска. Деньги нужны, чтобы закрыть долг.

С Раском Освальд встречался дважды. В первый раз тот назвал его Пингвином, во второй — мистером Кобблпотом. Третьей встречи пока не потребовалось.

— Почему за брата должен платить Келлер?

— Брат оставил в залог его фургон, вместе с инструментами. Он помогает Фрэнку с работой, возит заказы, поэтому машина была у него.

— А сам хозяин согласился на залог?

— Говорит, нет. Ничего не подписывал, документы на машину у него. Раску объяснил, но тот велел братьям разбираться между собой. Если до понедельника не вернут деньги, фургон продадут.

— Брат хоть пытается их найти?

— Он из заведения выйти не может. Его держат в подсобке, заставляют работать. Фрэнка к нему пустили, но разговаривали они при охране.

Освальд положил ручку. История годилась без особых поправок: долг настоящий, фургон принадлежит человеку, который не играл, а без инструментов этот человек ещё и лишался заработка. Келлеру не придётся изображать отчаяние. Если Фрост возьмётся помогать, у него будет и причина пойти к Раску, и документы, с которых удобно начать разговор.

— Проверьте, на кого оформлена машина. И сумму долга. Мне не нужны сюрпризы из-за того, что Келлер постеснялся рассказать всё сразу.

Мерсер записал, а Освальд немного помолчал, прежде чем продолжить:

— Кто сейчас ведёт у Раска столы? Всё ещё Бриггс?

— Он. И всё ещё хочет открыть собственное заведение, если вы об этом.

— Хорошо. Келлеру дайте номер Фроста. Скажите, что тот недавно помог водителю получить деньги у Маллика. Пусть Фрэнк сам решает, обращаться или нет.

— Предупредить Фроста, с кем придётся иметь дело?

— Келлер назовёт Раска и расскажет про брата. Ничего скрывать не нужно.

— Услышит фамилию и может отказаться.

— Значит, узнаем, где заканчиваются его возможности. Найдём другой случай.

Из коридора донёсся стук. Служащий приоткрыл дверь, встретился с Освальдом взглядом и отступил. Кобблпот посмотрел на часы: опять задерживался к процедуре. Он придвинул к себе трость, но Мерсер ещё не закрыл книжку.

— Что передать Бриггсу?

— Если Фрост свяжется с заведением, пусть Бриггс объяснит Раску, что тот теперь берётся за игровые долги. Обещает должникам, что платить не придётся, а себе оставляет долю от сэкономленного. Работает от имени Чувака.

— Насколько мы знаем, Фрост ничего подобного не обещал. — Мерсер поднял глаза от записи.

— Тогда зачем ему идти к Раску? Машину забирать? — Освальд подождал. — Вернон наверняка захочет понять, что стоит за таким бескорыстием.

Мерсер опустил глаза и дописал фразу. Освальд не торопил его. Раск мог торговаться из-за фургона, особенно если выяснится, что залог оставил не владелец. Но человека, который обещает его должникам избавление от долгов, он встретит иначе. Любую уступку Вернон считал приглашением требовать следующую; теперь Бриггсу оставалось объяснить ему, сколько желающих может прийти вслед за Фростом.

— А если они всё-таки договорятся? — Мерсер закрыл книжку, придерживая нужную страницу пальцем.

— Узнайте, на каких условиях. Мне любопытно, что убедит Раска проявить великодушие.

Освальд поднялся, опираясь ладонью о стол. Фрост мог вернуться с фургоном, мог остаться без него, мог позвать Чувака. Любой исход сообщит больше, чем очередное обещание проверить адрес. И за чужую несговорчивость не требовали аванс, сопоставимый со стоимостью здания. Оставалось договориться с Бриггсом, чьи запросы Освальду были хорошо известны.

Мерсер отступил, освобождая дорогу, и уже у двери спросил:

— А если за них всё-таки вступятся? Те, кто не даёт трогать Чувака.

— Если такие люди есть, я предпочёл бы узнать об этом сейчас. Бриггс пусть отмечает, с кем говорил Раск и после какого разговора изменил решение. Сами ни к кому из этих людей не обращайтесь. Мне нужен доклад, а не новые знакомства.

В коридоре ждал служащий с полотенцами. Освальд взял верхнее и перекинул через руку; из ванной доносился стук льда о фарфор.

— Время звонка запишите точно. И фамилию, Мерсер. Если повезёт — фамилию.

* * *

Вечером я выложила на наш кухонный стол оба свёртка и подвинула маме тот, на котором стояла буква «М». Она развернула бумагу, отломила кусочек и съела, даже не успев сесть.

— Подожди, это вы сами испекли?

— Нет, по дороге ограбили пекарню. Мэнди отвлекала продавца, а я выносила всё шоколадное.

Мама улыбнулась и отломила ещё.

— Тогда скажи Мэнди, что пекарню вы выбрали хорошую. Очень вкусно.

— Я в основном шоколад ломала. И посуду мыла.

— Тоже работа. Особенно если шоколад удалось до миски донести.

Я достала телефон и написала Мэнди, что мама одобрила брауни и уже доедает свою порцию. Пока набирала, вспомнила про приглашение.

— Кстати, нас с тобой в субботу к ним на обед зовут. Её мама обещала тебе написать. Ты не работаешь?

Мама стряхнула крошки с пальцев на бумагу.

— Надо по сменам посмотреть. Если свободна, сходим. Это уже на день рождения?

— Нет, день рождения на неделю позже. А в эту субботу просто пообедать, про праздник поговорить.

— Хорошо, я с ней спишусь.

Телефон завибрировал. Мэнди прислала фотографию формы: остывшие брауни наконец удалось нарезать ровными квадратами. Посередине нескольких не хватало.

«Папа ещё попробовал. Говорит, надо было убедиться».

Следом пришло:

«На праздник испеку заранее. И спрячу».

Я ответила, что прятать можно у нас, но сохранность не гарантирую. Мэнди прислала смеющуюся рожицу.

Мама собрала с бумаги последние крошки, а я развернула свой кусок и поставила чайник. Достала две чашки и села ждать, пока закипит вода.