↓
 ↑
Регистрация
Имя/email

Пароль

 
Вход при помощи VK ID
временно не работает,
как войти читайте здесь!
Размер шрифта
14px
Ширина текста
100%
Выравнивание
     
Цвет текста
Цвет фона

Показывать иллюстрации
  • Большие
  • Маленькие
  • Без иллюстраций

Запу́танность Синдзи (джен)



Автор:
Фандом:
Рейтинг:
PG-13
Жанр:
Научная фантастика, Экшен, Фэнтези
Размер:
Макси | 291 187 знаков
Статус:
В процессе
Предупреждения:
ООС, Читать без знания канона можно
 
Проверено на грамотность
Решил начать фанфик по Еве, черновик которого уже пять лет пылился на Фикбуке.

Что, если сознание ребёнка расщепится на четыре параллельные реальности?
Сначала пацан не сможет дышать: четыре тела требуют четырёх вдохов одновременно. Потом, освоившись, он сядет в коляску, ведь удерживать равновесие в четырёх мирах сразу оказалось офигеть какой неподъёмной задачей. Но есть ли хоть какие-нибудь плюсы в этом мраке гиперконтроля? Например, информация, навыки. Так что, читатель, нас ждут четыре версии Японии, четыре разных лица одного отца и один мальчик, который учится быть собой сразу и везде.
И всё будет объяснено! Пусть и немного позже.
QRCode
Предыдущая глава  
↓ Содержание ↓
  Следующая глава

Глава 14 - Открытие

Синдзи — 4 апреля 2010 года

Он хочет за что-то зацепиться, находясь в мешанине фантазий, мыслей, желаний.

Мысли прыгают: одна начинается, другая её перебивает, третья уводит в сторону, четвёртая тянет вниз, в темноту. Он ни одну не может удержать. «Если открыть глаза, станет понятно, где я и кто я», — проскакивают сквозь темноту две одинаковые мысли.

Он решается открыть глаза, заставляя мысли успокоиться, и в этот момент понимает, что не знает, как это делается.

Раньше глаза открывались сами. Утром, от будильника, от маминого голоса, от света в окне, от тихой просьбы папы. Он никогда не думал, что это так сложно. Он начинает постепенно, сначала напрягается лоб: брови ползут вверх, кожа собирается складками, а веки остаются на месте. Он отпускает лоб, и мысли снова начинают прыгать, создавая много шума. Подождав, когда в голове чуть успокоится, он пробует ниже, там, где веки. Что-то там есть, тонкое и слабое, как ниточка. Пересиливая мешанину в голове, он тянет за неё.

Веко дрожит, поднимается на волосок и падает. Шум снова растёт, и он на мгновение растворяется в нём. Очнувшись, пробует снова, медленнее. Щель открывается и застревает. Мысли опять начинают метаться, но одна из них говорит: ресницы склеились, засохли друг на друге, и веко отрывается от них с трудом. Он ждёт, пока шум уляжется, и тянет дальше. В щель бьёт белый свет. Режет так, что он бросает, и веко падает обратно. Под ним остаются пятна, зелёные, фиолетовые, синие, коричневые, и медленно тают в темноте.

Третий раз он тянет медленно, понемногу, и щель становится пошире. Белый свет режет, но он не бросает. Глаза начинают слезиться. Слёзы текут сами, это единственное, что тело делает само. Они смывают острую резь, и он не мешает им течь.

Он думал, что увидит комнату. Одну. А видел белый потолок, сквозь который проступают другие. Длинная лампа, круглая лампа, тусклый квадрат. С одной стороны свет мягкий, как от окна. С другой ровный и холодный, без окон совсем. Одно веко так и не поднялось, и на этом месте поверх всего лежит тёмное пятно. Над ним наклоняется кто-то, и вместо лица у этого кого-то несколько лиц сразу, стёртых друг другом.

Синдзи / Сынок / Глаз открыт, отметь время / Синдзи-кун?

Глаза сохнут почти сразу. Сначала щиплет, потом жжёт. Моргание раньше тоже делалось само, а теперь его нет. Чтобы моргнуть, надо снова найти ниточку, отпустить её и снова потянуть. Он делает это медленно, как и в первый раз. Веки опускаются, и жжение отступает. Он поднимает их снова.

Больница, думает он. Мама говорила, что он в больнице. Значит, это мама.

Мамы нет.

Ламп слишком много, так не бывает, их надо пересчитать.

Отойди. Не трогай.

Закрой.

Мешанина в голове усиливается, и веки падают раньше, чем он что-то решает. Темнота, и снова пятна, зелёные и лиловые.


* * *


Alpha — 4 апреля 2010 года, воскресенье, 10:52. Токио, частная клиника в Мэгуро.

Юи рассказывала про погоду. Про то, что сакура в парке Вадабори уже облетает, что в этом году они её проспали и надо будет сходить хотя бы на последние лепестки. Рей ползала по разложенному на полу одеялу и пыталась добраться до ножки кровати.

Утром медсестра принесла Рей крашеное яйцо, красное с жёлтой полосой. «Для малышки. У нас в клинике сегодня Пасха, и всем раздают». Юи поблагодарила и положила яйцо на столик у кровати, подальше от Рей.

— …а папа говорит, что в следующем году мы поедем в Киото, в Арасияму, там…

Она замолчала.

Веки у Синдзи дрогнули. Юи уже видела, как они дрожат: несколько раз за эти дни, и каждый раз ничего за этим не следовало. Звать сестру она не стала. Сидела и смотрела, как он тянет веки.

Веки поднялись. Медленно, рывками. Сначала узкая щель, потом шире, и из-под век потекли слёзы.

Глаза были открыты. Мутные, неподвижные, они смотрели в потолок.

— Синдзи? — шёпотом сказала Юи.

Глаза не повернулись к ней. Но через несколько секунд веки медленно опустились и снова поднялись. Юи нажала кнопку вызова и не отпускала, пока не прибежала сестра.


* * *


Beta — 4 апреля 2010 года, воскресенье, 10:52. Токио-3, городская больница.

— Сынок? — Гендо наклонился ниже. — Ты меня слышишь?

Синдзи смотрел на лампу над кроватью. Потом закрыл глаза.

— Сам закрыл, — сказал Канэда, глядя на монитор. — Закрыл, не уснул. Вот здесь, видите, на энцефалограмме ничего не изменилось. Открыл, посмотрел секунд десять и закрыл.

— Почему? — спросил Гендо.

— Может быть, от непривычки. Или устал. Глаза у него, Икари-сан, первый раз за десять дней открылись.

Гендо сидел на краю стула, сцепив руки. Наоко стояла у окна. Она пришла в девять, как и вчера, и сегодня впервые осталась в палате с утра.

На втором стуле, у двери, сидел Хьюга. Он пришёл утром с пакетом онигири из комбини и колодой своих карточек для викторины. «Я подумал, вдруг он слышит», — сказал он в дверях и переложил пакет из руки в руку, прежде чем поставить его на тумбочку. Час он читал Синдзи вопросы вслух и сам на них отвечал, а когда Синдзи открыл глаза, выронил всю колоду на пол. Карточки так и лежали у него под ногами.

— Объясните мне, что с ним, — сказал Гендо. — Своими словами. Без диагноза.

Канэда сел напротив и положил чемоданчик на колени.

— Вы сейчас дышите, Икари-сан. Вы об этом думаете?

— Нет.

— А теперь задержите дыхание.

Гендо задержал.

— Вот. Это вы нарочно. Отпускайте. — Канэда подождал, пока он выдохнет. — Дышать, когда спишь, моргать, глотать слюну, голову держать — это всё идёт само. Ствол мозга. Мы туда залезаем, только когда захотим, и ненадолго. Потом отпускаем, и оно опять само.

Он постучал пальцами по чемоданчику.

— У вашего сына это само не идёт. Энцефалограмма у него… ну, все отделы работают сразу, без перерыва, как на тяжёлой задаче. Он сейчас делает вручную то, что за нас делает ствол мозга. Моргает вручную.

— А дышать?

— Пока не знаю, предполагаю что будет первоначально вручную. Если научится.

— Почему не работает?

— Не знаю. — Канэда снял очки и протёр их краем пиджака. — Я сорок лет в профессии, и я не знаю.

Он надел очки обратно.

— В «Гехирне», говорят, лучшая аппаратура в стране. Почему вы не захотели его положить туда?

Гендо ответил не сразу. Посмотрел на сына, потом на монитор.

— Потому что там его не лечить будут.

— А что с ним будут делать?

— Исследовать. — Гендо расцепил руки и снова сцепил. — Там медицинское отделение при экспериментальном отделе. Хорошие специалисты. Им спустят резолюцию сверху, и на него навесят всё, что есть в здании. Гамма-ритм. Вызванные потенциалы, и тому подобное.

— Это безвредно, — сказал Канэда.

— Безвредно. Светить в глаза вспышкой. Ток по запястью, чтобы посмотреть ответ. Холодная вода в уши. Спать не дадут, потому что так информативнее. — Он потёр переносицу. — Никто из них не злой, профессор. Им попадает интересный случай, и они снимают с него всё, пока есть что снимать.

Канэда молчал.

— Я знаю, как это делается, профессор. Я сам так работаю.

Наоко у окна ничего не сказала.

За окном, на холме, у той церкви, зазвонил колокол. С утра туда тянулись люди: сегодня там была Пасха. Наоко отвернулась от окна.

Гендо достал из кармана ручку и блокнот. На первой странице уже стояли три даты, переписанные с форзаца библиотечной книги. Он перелистнул на чистую.

— Тогда так, — сказал он. — Раз мы не знаем почему, будем решать то, что можем. По пунктам.

Он написал, проговаривая вслух:

— Первое. Глаза, моргание. Второе. Пальцы, тремор. Третье. Дыхание. Четвёртое. Повороты. Пятое. Глотание, чтобы можно было убрать зонд.

Канэда кивнул.

— Шестое, — тихо сказала Наоко от окна. — Почему именно ровно четыре цикла вдоха, а не три или пять.

Гендо посмотрел на неё. Потом записал.

— Шестое, — сказал он. — Почему четыре цикла.

— Можно я? — вдруг сказал Хьюга со своего стула и тут же покраснел. — В смысле, считать. Когда он открывает глаза и на сколько, как дрожат пальцы, и его четвёрки, если опять будут пробовать без аппарата. Если записывать с секундомером, может, что-нибудь найдётся, какая-нибудь подсказка. Я же всё равно буду здесь часто.

Канэда повернулся к нему вместе со стулом.

— Это было бы очень полезно, молодой человек, — сказал он.

Хьюга наконец собрал с пола свои карточки, сунул их в карман и достал телефон с секундомером.


* * *


Gamma — 4 апреля 2010 года, воскресенье, 10:52. Токио-3, медицинский блок «Гехирна».

— Ёсикава-сэнсэй!

Мацуда не кричал, но голос у него был такой, что Ёсикава бросила планшет на стол дежурного и через три секунды стояла у кровати.

Объект открыл глаза. Вернее, один глаз. Левый с первого дня держали под пластырем: веко не смыкалось до конца, и роговица сохла. Под пластырем веко шевелилось, Мацуда видел, как вздрагивает край.

Правый глаз был открыт и смотрел вверх, на лампу.

— Глаз открыт, отметь время, — сказала Ёсикава.

— Десять пятьдесят две.

— Записывай. Спонтанное открытие правого глаза. — Она достала фонарик, посветила. — Зрачок реагирует. Слежение… — она провела фонариком слева направо. Глаз не повернулся. — Слежения нет.

Глаз закрылся и через несколько секунд открылся снова.

— Произвольное моргание, — сказала Ёсикава, и голос у неё стал выше. — Записывай: произвольное. Спонтанного по-прежнему нет, роговичный вялый.

— Как вы понимаете, что произвольное?

— По скорости. Обычное моргание — доли секунды. А это… — она выжидательно посмотрела на часы. — Почти семь секунд.

Мацуда смотрел на мальчика. На один открытый глаз и на пластырь на другом.

— Снять пластырь?

Ёсикава подумала.

— Нет. Пусть сначала научится моргать хотя бы одним, а то высушим оба.

Она отошла на шаг и постояла, прижав планшет к груди.

— Синдром запертого человека, — сказала она наконец, наполовину себе. — Сознание сохранено, тело не слушается, двигаются только глаза. Похоже. Только у запертых пальцы не пляшут, и у монитора при повороте не падают показатели. И глазами они следят. Этот не следит. И энцефалограмма у них нормальная.

— Тогда что?

— Пока не знаю. — Ёсикава взяла планшет. — Пиши в отчёт без диагноза.

Через полчаса пришёл ответ сверху, короткий, переданный через старшего: «Продолжать наблюдение. Никаких седативных. Никаких попыток снять с аппарата без согласования. Программа исследований — завтра». Подписи не было, но все в отделении знали, чей это почерк.

— Программа исследований? — переспросил Мацуда.

Старший не ответил.


* * *


Delta — 4 апреля 2010 года, воскресенье, 10:52. Префектурная больница.

Медсестра Кимура меняла флакон в капельнице, когда мальчик у окна открыл глаза.

Она чуть не уронила флакон. Повесила, закрепила, наклонилась к нему.

— Синдзи-кун?

Глаза смотрели в потолок, мимо неё, потом медленно закрылись. Кимура ждала, и через пару секунд они открылись снова. Она позвала врача. Тот посветил фонариком, проверил реакции, постоял у монитора, пока не сменились цифры давления.

— Записывайте, — сказал он. — Открывал глаза, ненадолго. На голос не реагирует. Сообщите опекуну.

— Доктор, а консультация из Токио-2?

— Пришла вчера. — Врач потёр переносицу. — Энцефалит неясной этиологии. Рекомендуют противовирусную терапию и наблюдать.

Мураи-сэнсэй ответил на звонок со второго гудка. Он выслушал, сказал «понятно» и положил трубку.

Жена стояла рядом в коридоре, держась за стену.

— Ну? Что?

— Открыл глаза.

Она медленно опустилась на табуретку у телефона.

— Слава богам, — сказала она. — Слава всем богам. — Потом, помолчав: — Мураи. Ты только не сердись. Это всё та кассета. Он полез к этому иностранцу, взял у него эту штуку, послушал, и вот. Говорила я тебе, не надо было пускать его туда.

— Глупости, — сказал сэнсэй.

— Может, и глупости. А только он слушал её, когда упал.

Сэнсэй ничего не ответил. Он посмотрел в окно. Где-то на краю городка, у старого зелёного дома, звонил маленький колокол. Отец Алексий служил с ночи: у него сегодня был самый большой праздник в году, и на почте говорили, что в этот раз он совпал с католическим и старик этому почему-то особенно рад.

Сэнсэй послушал колокол. Потом надел очки и пошёл к вешалке.

— Ты куда? — спросила жена.

— В больницу.

— Ты же был во вторник.

— Был, — сказал сэнсэй и снял с крючка шляпу.


* * *


Alpha — 4 апреля 2010 года, воскресенье, 21:30. Токио, квартира Рокубунги.

Рей наконец уснула, зажав в кулаке пасхальное яйцо, которое так и не удалось у неё отобрать. Гендо сидел на кухне над кружкой остывшего чая. На столе лежал пакет с мандаринами: днём в клинику заходил Гото-сэнсэй, в куртке поверх спортивного костюма, постоял у кровати, выслушал, как Синдзи утром открыл глаза, и сказал только: «Упрямый малый. Встанет». Мандарины он оставил, а забирать их обратно отказался наотрез.

Юи сидела в гостиной за старым компьютером и читала. Дверь в комнату Синдзи была открыта, на его столе так и лежала нераскрашенная модель «Заку».

— Курихара сказал «аутоиммунный энцефалит», — сказала она, не оборачиваясь. — Анти-NMDA. Его описали всего три года назад. В основном у молодых женщин, но бывает и у детей. Организм вырабатывает антитела против своего же мозга. — Она прокрутила страницу. — Судороги, странные движения, дыхание, нарушения сознания. Лечат иммуноглобулинами, плазмаферезом. Месяцами. Иногда годами.

— Это подходит?

— Частично. Движения подходят. Дыхание подходит. Энцефалограмма — не очень. — Она прокрутила ещё. — И нигде ни слова о том, что пациент отключается, когда его поворачивают на бок. Ни в одной статье.

Гендо подошёл и встал у неё за спиной. На экране был английский текст, мелкий, с графиками.

— Ты понимаешь, что там написано?

— Слова понимаю. Смысл — половину. — Юи потёрла глаза. — Завтра попрошу Курихару объяснить вторую.

Она закрыла вкладку и открыла другую. Там был форум «Гандама», и в разделе «Новости участников» висела тема с заголовком «Синдзи, выздоравливай!!!». Под ней было сорок два ответа.

Юи прочитала их все.

Потом напечатала медленно: «Это мама Синдзи. Сегодня он открыл глаза. Спасибо вам всем».

И нажала «Отправить».

Через минуту под её сообщением появился первый ответ. Его написал «Мураками_Ю», и в нём не было ничего, кроме восклицательных знаков. Их было много.


* * *


Синдзи — 5 апреля

Сегодня он не открывает глаза. Сначала надо понять, что есть. Потом смотреть.

Он начинает со рта.

Во рту трубка. Твёрдая, гладкая. Язык натыкается на неё, медленно ощупывает. Язык сухой и толстый, распух. Глотнуть не получается: горло не отвечает, и слюна стоит во рту, пока кто-то снаружи не убирает её чем-то шуршащим.

Во рту кровь. Она всё время здесь. Он почти перестал её замечать.

Потом руки.

Одна рука тёплая. Её держат. Большая сухая ладонь, крепко, и иногда большой палец гладит костяшки. Он думает: папа. Тут же ещё мысль: папа так не делает, папа приходил один раз и ушёл. Тут же другая: папы вообще нет.

Он больше не спорит, как в первые разы, а продолжает изучать руку.

Она же и холодная, лежит поверх одеяла у открытого окна. Она же и уколотая: что-то сидит в сгибе и тянет, когда он пробует пошевелиться. И её же держат маленькие пальцы, которые всё время отпускают и снова хватаются.

Одна рука, думает он. Левая. И с ней четыре разных вещи сразу. Тёплое, холодное, укол, маленькие пальцы.

Запах. Горький, тяжёлый, а сверху сладкий. Он приходит утром и стоит у окна. Мама так не пахнет.

Голова. Голова тоже странная. Где-то на ней лежит что-то мокрое и холодное, много маленьких холодных точек, плотно, как шапка. Где-то нет ничего, только подушка.

Иногда в темноту врывается белое. Сразу внутрь, вспышка, ещё вспышка, ровно, раз за разом. Он закрывает глаз, и кто-то открывает его снова, чужими пальцами, и держит. Белое бьёт и бьёт. В ухе щёлкает. В запястье дёргает током. Злая мысль кричит: хватит, отстаньте, уберите руки. Другая пытается считать вспышки и сбивается. Тёплая не понимает, откуда это, ведь мама рядом. Тихая уходит глубже, где не светит.

Когда вспышки кончаются, пальцы ещё долго не могут успокоиться.

Ноги дальше всего. Их почти нет. Где-то внизу есть пятки, и одной холодно, а другой жарко под толстым одеялом. Он пробует пошевелить пальцами ног. Считает до десяти. Ничего. Потом в одной ноге, в той, которой холодно, что-то вздрагивает. Может быть. Он не уверен.

Он пробует ещё раз и не успевает: засыпает посреди попытки.


* * *


Gamma — 5 апреля 2010 года, понедельник. Токио-3, медицинский блок «Гехирна».

Протокол пришёл в восемь утра, на трёх листах, с печатью восьмого отдела и короткой припиской внизу: «Согласовано. И.».

Ёсикава прочитала его стоя у поста, потом ещё раз, сидя.

— Это всё на одного ребёнка? — спросила она.

— На объект, — поправил старший.

Высокоплотная ЭЭГ, сто двадцать восемь каналов, с отдельной записью гамма-диапазона. Зрительные вызванные потенциалы: вспышки, серия по двести, четыре раза в день. Слуховые: щелчки в наушники. Соматосенсорные: электрический стимул на запястье. Калорическая проба, холодная вода в наружный слуховой проход, по согласованию с неврологом. Полисомнография, сутки, с пробуждениями по графику. Забор крови шесть раз в день. И отдельной строкой, без пояснений: «Проба на совместимость. Проводит восьмой отдел. Дата будет сообщена».

— Совместимость с чем?

— Не наше дело.

— Он не моргает сам, — сказала Ёсикава. — Он не дышит сам. Он вчера в первый раз открыл глаз. А мы ему будем двести раз подряд вспышкой в этот глаз светить?

— Санкция есть.

— Санкция на что, если по-честному?

Старший сложил листы пополам и ответил ровно, как по инструкции:

— На всё, что необратимо не вредит. Ни операций, ни вмешательства в мозг, ни препаратов без согласования. Всё остальное — можно. — Он убрал листы в папку. — Это и есть линия, Ёсикава. Он сам её провёл. Мы её не переходим.

Мацуда принёс шапку с датчиками. Она была похожа на сетку для волос, только с сотней мелких чашечек, и каждую нужно было заполнить холодным гелем и прижать к коже. Он надевал её на мальчика сорок минут. Голову поднимать было нельзя, поворачивать тем более, и Мацуда работал, подсунув руки под затылок, пальцами, медленно, по одной чашечке. Волосы мальчику сбрили ещё второго числа, наутро после визита Икари-сана, так что чашечки ложились прямо на кожу.

Мальчик лежал с закрытым глазом. Пальцы на одеяле дрожали.

В десять начали первую серию вспышек.

Белый свет бил в открытый глаз раз в секунду. Ёсикава смотрела на экран, где под каждой вспышкой вздрагивала кривая. На второй минуте мальчик закрыл глаз. Техник из восьмого отдела, молодой, в очках, цокнул языком и попросил открыть веко.

Мацуда открыл веко пальцами и держал его, пока вспышки не кончились. Под пальцами он чувствовал, как веко всё время пытается опуститься.

Пальцы на одеяле в это время тряслись.

В час дня и в четыре серию повторили. Оба раза Мацуда держал веко.

Вечером Ёсикава написала в отчёт: «После серии зрительных стимуляций тремор усиливается, пульс до ста тридцати, восстановление около сорока минут». Подумала и дописала: «Рекомендую сократить количество серий».

Ответ пришёл через час, без подписи: «Рекомендацию удовлетворить».


* * *


Синдзи — 6 апреля

Он хочет поднять руку.

Он по привычке думает: рука, вверх. Но ничего не происходит.

Рука лежит на одеяле, и он её чувствует: тяжёлую, тёплую, с чем-то странным у локтя. Но между «вверх» и рукой ничего нет. Мысль уходит в темноту.

Он ищет, как искал веки. Плечо. Там что-то есть, большое, тугое. Он напрягает его, и плечо дёргается, вжимается в подушку, а рука остаётся лежать. Пробует ниже, в предплечье. Там тоже что-то есть, и, когда он тянет, пальцы вдруг сжимаются сами, все сразу, в кулак. Не то.

Он отдыхает, закрывая и открывая глаза.

Пробует снова. Плечо и предплечье вместе, медленно, пытаясь без рывков.

Рука тяжело отрывается от одеяла. Сначала на палец, два. Дрожит так, что одеяло под ней шуршит. Он тянет дальше, и она поднимается ещё немного, а потом её начинает вести в сторону, вбок, к краю кровати, куда он её не просил. Он пытается вернуть её, и она падает обратно на одеяло.

Он лежит и ждёт, пока плечо перестанет ныть.

Третий раз он поднимает её совсем медленно. Он думает только о том, чтобы она не уехала вбок. Рука ползёт вверх, качается, останавливается, снова ползёт. Он видит её сначала краем глаза, снизу. Потом кое-как перед лицом.

Синдзи? / Сынок, давай, давай / Зафиксируй: движение правой верхней / Синдзи-кун, нельзя, тут игла.

Ладонь. Пальцы. Запястье.

Рука почти чёткая, чётче всего, что он сейчас видит. Но края у неё двоятся: по контуру пальцев идёт тонкая тень, ещё одна, ещё. Одни пальцы чуть тоньше, другие короче, где-то синяк на запястье, где-то пластырь. Рука одна, и рук несколько, и они легли друг на друга почти точно.

И одна не поднялась. Её держит что-то тугое у сгиба, и, когда он тянет, там колет. Он перестаёт тянуть, и рука падает вниз. Пальцы на ней дрожат сильнее.

Мизинец мелко трясётся, быстро-быстро. Безымянный медленно сгибается и разгибается сам по себе. Указательный вздрагивает, редко и резко. Большой стоит. Каждый в своём ритме.

Он говорит им: стоп. И тянет ещё одну найденную ранее ниточку.

Вся кисть сжимается в кулак, так, что ногти впиваются в ладонь. Потом разжимается сама. Пальцы дрожат ещё сильнее.

Указательный. Он ищет ниточку. Стой. Указательный вздрагивает. Стой. Вздрагивает снова, чуть слабее. Пауза между вздрагиваниями становится длиннее. Ещё длиннее.

Он переходит к среднему, и указательный тут же вздрагивает опять.

Он возвращается к указательному. Средний начинает дёргаться сильней. Безымянный всё так же сгибается и разгибается, мизинец трясётся, и, пока он держит один палец, остальные три живут сами по себе.

Глаза жжёт: он забыл моргнуть. Он отпускает пальцы, чтобы моргнуть, и всё, что он успел, рассыпается.

Он лежит и смотрит вверх, пока не перестанет гореть плечо. Ни одного пальца он так и не остановил. Указательный слушался чуть-чуть, пока Синдзи держал только его.


* * *


Beta — 6 апреля 2010 года, вторник, 15:20. Токио-3, городская больница.

Гендо читал вслух мартовский «Ньютон», который Хьюга принёс из дома: статью про новый японский спутник. Книгу по неврологии он уже вернул в библиотеку. Читал медленно, иногда останавливался, чтобы объяснить слово, которое Синдзи, может быть, не знал, и щёлкал ручкой на каждой паузе.

Хьюга сидел на подоконнике с блокнотом на колене. На шее у него висел секундомер на шнурке, купленный вчера в спортивном магазине у станции: в телефоне, сказал он, кнопка срабатывает с задержкой. Он приходил каждый день после обеда и уходил, когда его выгоняла та же медсестра, что выгоняла Гендо. Медсестра, кажется, уже смирилась с обоими.

Плечо у Синдзи дёрнулось и вжалось в подушку. Гендо поднял глаза от журнала. Рука осталась лежать, и он прочитал ещё два абзаца.

— …и на орбите солнечные панели раскрываются, как… — Гендо замолчал.

Рука Синдзи поднималась с одеяла.

Медленно, на сантиметр, на два. Она сильно дрожала, а потом её повело вбок, к краю кровати, и упала обратно.

Гендо не шевелился. Журнал так и лежал у него на коленях раскрытым.

— Пятнадцать двадцать одна, — шёпотом сказал Хьюга и что-то быстро записал.

Синдзи лежал с открытыми глазами. Минуту ничего не происходило. Потом плечо у него снова дёрнулось, и рука опять оторвалась от одеяла. Теперь медленнее. Она ползла вверх, качаясь, останавливалась, снова ползла. Гендо видел, как напряжены у сына шея и челюсть вокруг трубки.

— Синдзи? — сказал он. И тут же, сам не заметив: — Сынок, давай. Давай.

Он потянулся подложить ладонь сыну под локоть, подхватить, чтобы рука не падала, и на полпути остановился.

Пусть сам.

Рука поднялась к лицу. Глаза Синдзи медленно сместились вниз, к ней. Гендо замер. Синдзи смотрел на свои пальцы. Пальцы дрожали.

Потом рука упала на постель. Спустя несколько секунд вся кисть сжалась в кулак и тут же разжалась. Дрожь стала сильнее.

— Он пытается их остановить, — тихо сказал Хьюга. — Смотрите.

Указательный палец вздрагивал. Реже. Ещё реже. Между вздрагиваниями проходила секунда, две, три. Остальные пальцы продолжали дрожать сами по себе, но указательный почти замер.

Хьюга держал большой палец на кнопке секундомера.

Потом Синдзи моргнул, медленно, и указательный снова задёргался вместе со всеми.

Гендо выдохнул.

— Три с половиной секунды, — сказал Хьюга. Голос у него сел. — Указательный. Три с половиной секунды почти не дрожал.

Гендо закрыл журнал. Положил его на тумбочку. Потом достал свой блокнот, открыл на странице со списком и рядом со вторым пунктом, «пальцы, тремор», написал: «6.04, 15:24. Поднял правую руку сам, с третьей попытки. Указательный — 3,5 сек.».


* * *


Синдзи — 7 апреля

Пальцы опять дрожат. Они дрожат всегда, днём и ночью, он привык к этому, как к писку. Но сегодня дрожь мешает: мизинец трясётся, и от этого мысли ещё сильнее скачут.

Он пробует, как вчера. Только указательный. Стой. Указательный слушается, медленно. Средний начинает дёргаться. Он сжимает зубы на трубке, и указательный тоже срывается.

Сжать, думает он. Сжать силой и держать. Кулак получается, держится секунду, разжимается сам.

По одному, думает он. Сначала один, потом другой. Тоже не выходит.

И откуда-то снизу, тише остальных: не держи.

Он не понимает. Если не держать, будет хуже.

Не держи. Отпусти.

Он устал. Он отпускает плечо, предплечье, ладонь, всё, чем цеплялся за пальцы. Перестаёт тянуть все ниточки сразу. Пальцы продолжают дрожать.

Потом мизинец становится тише. Он дрожит медленнее и мельче. Безымянный сгибается реже. Указательный вздрагивает раз в пять секунд, потом раз в десять.

Мысли в голове стоят тихо, и все об одном.

Сразу же хочется проверить, правда ли это. Посчитать, сколько раз вздрагивает указательный. Рассказать маме. Он начинает считать, и пальцы снова начинают трястись.


* * *


Delta — 7 апреля 2010 года, среда. Префектурная больница.

Кимура заметила это на ночном обходе.

Мальчик у окна спал, или делал вид, что спит. Глаза закрыты, аппарат дышит ровно. А пальцы на левой руке, которые с первого дня ходили вразнобой, лежали на одеяле почти спокойно. Дрожали, но мелко и редко.

Кимура постояла над ним с фонариком, опущенным в пол, чтобы не светить в лицо. Через минуту мизинец дёрнулся сильнее, потом безымянный, и дрожь снова пошла по всем пальцам.

Она записала в журнал: «02:40. Тремор в покое заметно меньше, около минуты. Затем возобновился».

Накануне днём она дважды прижимала его правую руку обратно к кровати: мальчик упрямо тянул её вверх, и рука упиралась в шину с капельницей. Пластырь натягивался белыми складками, а мальчик всё тянул, пока Кимура не взяла его за запястье. «Нельзя, Синдзи-кун. Тут игла». Тогда рука перестала давить и легла. А левая, свободная, так и осталась лежать на одеяле.

В воскресенье приезжал опекун, старый учитель в шляпе. Просидел час, слушал врача и на всё отвечал «понятно». Уходя, оставил на тумбочке коробку рисовых крекеров «для сестёр» и маленького журавлика, сложенного наспех из автобусного билета, с одним кривым крылом. Кимура поставила журавлика на подоконник, туда, куда мальчик мог бы посмотреть, если бы повернул голову.

Утром врач прочитал её запись про тремор, хмыкнул и ничего не сказал. Но на следующую ночь, проходя мимо палаты, Кимура видела, что он стоит у кровати мальчика и смотрит на его руку.


* * *


Синдзи — 8 апреля

Воздух входит. Толчок. Воздух выходит.

Он столько дней лежит под этими толчками, что почти забыл, как вдыхают сами. Сегодня вспоминает. Он не дышит. Если аппарат выключат…

Он ищет, где делается вдох. Не в горле: в горле трубка, там ничего не сделать. Ниже. Под рёбрами, широко, над животом. Он находит это место и ждёт. Толчки приходят ровно, и он запоминает, когда. Перед следующим он тянет сам, чуть раньше.

Толчок приходит сразу, следом за ним, и грудь раздувается.

Синдзи / Сынок, смотри / Отметь: попытка вдоха / Синдзи-кун?

Писк учащается. Над ним сразу несколько голосов, быстрых и громких. Он тянет ещё раз, раньше толчка. Толчок снова подхватывает. Получается.

Теперь сам. Он ждёт, пока воздух выйдет, и тянет без толчка.

Вдох. Короткий, рывком.

И ещё. И ещё. И ещё.

Четыре. Он хотел один, а получилось четыре подряд, быстрых. Второго, третьего и четвёртого он не делал. Они пришли следом за первым, и остановить их он не успел.

Потом пауза. Он тянет под рёбрами, а тянуть нечем. Раз. Два. Три. И снова четыре рывка, без него.

Он пробует медленно, глубоко. Выходит четыре быстрых. Пробует переждать, совсем не дышать. Через три секунды грудь сама дёргается четыре раза.

Горло вдруг замечает трубку и хочет её вытолкнуть. Он кашляет, но кашель не получается целым: только судорога, которая сводит горло и грудь. Монитор визжит. Толчок, сильный и ровный. Аппарат снова дышит за него.

Он лежит мокрый. Сердце колотится неровно, сразу в нескольких ритмах: где-то быстро, где-то тяжело.

Одна его часть хочет плакать и звать маму. Другая хочет выдернуть эту трубку. Третья считает удары сердца. Четвёртая говорит, что ей всё равно.


* * *


Beta — 8 апреля 2010 года, четверг. Токио-3, городская больница.

— Он сам запускает аппарат, — сказал Канэда, наклонившись к монитору, и ткнул пальцем в кривые на экране. — Вот здесь и вот здесь. Видите? Потянул чуть раньше, и аппарат его подхватил. Это он сам. Два раза подряд.

— А потом? — спросил Гендо.

— А потом попробовал без аппарата, получил свою четвёрку и закашлялся на трубку. Это нормально, Икари-сан. Так бывает у всех, кто приходит в себя на ИВЛ: тело начинает бороться с аппаратом. Это хороший знак.

Хьюга сидел в ногах кровати с блокнотом на коленях. За эти дни он исписал половину. Канэда протянул руку, и Хьюга молча отдал ему блокнот.

— Глаза, — читал профессор вслух, листая. — Открывает три-четыре раза в день, от десяти секунд до двух минут. Моргание в открытом состоянии раз в пятнадцать — двадцать секунд. Шестого числа: правая рука, указательный, три с половиной секунды. — Он перевернул страницу назад. — Пятого: тринадцать ноль две и шестнадцать ноль пять. Монитор, пульс до ста тридцати, тремор, минут по двадцать. Это что?

— Сестра говорит, датчик отходит, — сказал Хьюга. — Я записал на всякий случай.

Канэда хмыкнул и перевернул страницу.

— Тремор… седьмого числа ночью медсестра отметила, что в покое было тише? Это откуда?

— Мне дежурная сказала. — Хьюга потёр шею. — Наша, ночная. Я спросил, не замечала ли чего. Она говорит, когда он спит, пальцы почти не дрожат. А когда просыпается, начинается опять.

Канэда кивнул.

— Четвёрки, — продолжил Канэда читать. — Сегодня: вдох ноль целых три десятых секунды, интервал между вдохами внутри четвёрки ноль целых две десятых, пауза… — он поднял брови. — Пауза три целых ноль одна, три целых ноль ноль, три целых ноль одна, три целых ноль ноль. Молодой человек, вы уверены?

— Я три раза пересчитал, — сказал Хьюга. — По видео с телефона, покадрово. Разброс в пределах одного кадра. Я сам пробовал задерживать дыхание ровно на три секунды. У меня разброс десятые.

Гендо взял у Канэды блокнот и дважды провёл пальцем по столбику цифр.

Потом достал свой, открыл на странице со списком и под шестым пунктом, «почему четыре», мелко дописал: «и почему пауза всегда одна и та же». Перелистнул на первую страницу и под тремя мартовскими датами дописал две новые.

Наоко заглянула ему через плечо, прочитала и ничего не сказала. Вечером, уходя, она забрала у Хьюги листок с цифрами пауз, аккуратно сложила его вчетверо и убрала в сумку.


* * *


Gamma — 9 апреля 2010 года, пятница. Токио-3, медицинский блок «Гехирна».

Проба на совместимость заняла четыре часа.

Восьмой отдел пришёл втроём, с двумя тележками аппаратуры, которую Ёсикава раньше никогда не видела. Шапку с датчиками сняли и надели другую, жёсткую, белую, с проводами толщиной в палец, уходившими в серый гудящий ящик на тележке.

Ей сказали, что она может остаться, но вопросов не задавать.

Она осталась.

Техники переговаривались вполголоса, короткими словами, цифрами и сокращениями, которых Ёсикава не знала. Один всё время что-то подкручивал на ящике. Другой следил за экраном, где ползли три кривые одна под другой. Третий записывал.

Мальчик лежал с открытым глазом. Через час из глаза потекли слёзы, и текли всё время, тонкой полоской по виску на подушку. Никто их не вытирал. Мацуда один раз потянулся с салфеткой, и техник в очках поднял руку: не трогать, наводки.

Пальцы на одеяле дрожали. Потом, на третьем часу, вдруг почти перестали. Техник у экрана присвистнул. Тихо, одними губами, и тут же замолчал.

— Что? — не выдержала Ёсикава.

Ей не ответили.

Когда всё кончилось, они сняли белую шапку, упаковали ящик и ушли так же молча, как пришли. На коже у мальчика остался красный след от обода, вокруг всей головы. На посту остался лист с подписью техника: «Проба проведена. Результаты переданы Икари-сану лично».

Мацуда вытер мальчику висок. Глаз был закрыт.

— Сэнсэй, — тихо сказал Мацуда. — Это нормально? Вот это всё?

Ёсикава долго смотрела на мальчика.

— Это в рамках санкции, — сказала она наконец.

Вечером Мацуда спустился к автомату у столовой, взял пакетик клубничных леденцов, розовый, и съел три подряд, стоя там же. Остальные сунул в карман халата.


* * *


Синдзи — 10 апреля

Он лежит с закрытыми глазами и ничего не пробует. Только слушает.

Мысли сегодня тише. Они всё ещё разные и всё ещё говорят все сразу, но уже не перебивают друг друга. Он начинает их различать, как голоса снаружи: по тому, о чём они и как.

Одна всё время ждёт маму. Ей тепло, её держат за руку, ей кажется, что всё будет хорошо, потому что всегда было хорошо.

Одна всё время считает. Лампы, вдохи, удары сердца. Её руку держат крепче, и над ней кто-то читает вслух про спутник и солнечные панели.

Одна всё время злится. На уколы, на людей в белом, на то, что нельзя встать и уйти. На вспышки, щелчки, ток, на чужие пальцы, которые держат веко. На то, что вчера на голову надели что-то жёсткое и тяжёлое и полдня что-то гудело над ухом. Голове зябко от геля, и чешется веко под чем-то липким.

Одна почти всё время молчит. Рядом с ней почти никого нет.

Они разные. Он не понимает, как может быть, что все они — он.

И всё-таки у них есть одно и то же. Все четыре держатся чуть в стороне: от тех, кто наклоняется над кроватью, от голосов, даже от тёплой ладони. Ни одна не открывается до конца.

И у всех четырёх есть папа. Один всё время что-то рассказывает. Другой держит крепко, гладит костяшки большим пальцем, читает вслух и щёлкает ручкой. Третий пришёл один раз и ушёл. Четвёртого никогда не было рядом.

Он думает: папа.

И на секунду все четыре думают одно и то же слово. Одновременно. Ни одна не спорит.

Секунда проходит, и мысли снова расходятся по своим местам.

Значит, так бывает, думает он. Чтобы все сразу.

Он не может понять, какая из них это подумала.

Может быть, он сам.

Глава опубликована: 12.11.2026
Отключить рекламу

Предыдущая главаСледующая глава
Фанфик еще никто не комментировал
Чтобы написать комментарий, войдите

Если вы не зарегистрированы, зарегистрируйтесь

Предыдущая глава  
↓ Содержание ↓
  Следующая глава
Закрыть
Закрыть
Закрыть
↑ Вверх