Повелитель Тайн (джен)

Чёрная фигура застыла, разжав пальцы на шее Бернадетт. Казалось, несуществующими глазами она уставилась на Королеву Мистик.

Хриплый, сухой голос эхом прокатился по скрытому пространству:

— Родина…

В этом голосе звучали колебание и растерянность, будто он пытался получить подтверждение. Словно голос доносился из другого мира.

Разъедающее воздействие, которое терпела Бернадетт, исчезло. Её связь с Запечатанным Артефактом мгновенно восстановилась.

Бледная Смерть вновь начала мало-помалу пожирать её жизненность. Это помогло ей противостоять хаосу мыслей, сохраняя базовую ясность и разум.

Как раз когда она собралась что-то сказать, чёрная фигура внезапно вытянула ладонь.

Но на этот раз она не сдавила шею Бернадетт, а с силой толкнула её.

За этим толчком последовало крушение скрытого пространства и голос, полный боли, будто он сопротивлялся чему-то:

— Уходи!

С эхом этого слова чёрная фигура исчезла.

Мгновение спустя она возникла на огромном чёрном кресле с высокой спинкой посреди платформы.

На её лице появились две трещины, словно раскрылись два несимметричных глаза.

Однако в этих «глазах» не было зрачков. Они были кроваво-красными.

Сразу вслед за этим под двумя «глазами» возникла ещё одна трещина. Её тоже заполнял чистый, кроваво-красный свет.

Так чёрная фигура наконец смогла открыть рот.

Она повернулась к Бернадетт, и вокруг вновь раздался голос, в котором явно звучала боль, будто говоривший сопротивлялся чему-то:

— Уходи отсюда!

После того как толчком её отбросило больше чем на десять метров, Бернадетт легко удержалась на ногах. Однако она не послушалась приказа и не покинула мавзолей Чёрного Императора. Она стояла, словно оцепенев, и смотрела на центральный помост. Глядя на чёрную фигуру, она не скрывала невыразимой скорби.

Она чувствовала и теперь уже могла подтвердить, что эта чёрная фигура — её отец, человек, называвший себя Цезарем, — Розель Густав.

В следующую секунду на теле чёрной фигуры возникло ещё больше трещин. Они рвались сверху вниз, распуская на разных участках его тела кроваво-красные цветы.

Теперь казалось, будто от Розеля осталась лишь тень, обёрнутая вокруг кроваво-красного предмета, испускающего чистый свет.

Увидев эту сцену над Серым Туманом, Клейн естественным образом вспомнил багровую луну высоко в небе.

В это мгновение казалось, будто сам Розель превратился в тень. Он словно пытался заслонить багровую луну, но его тело разрывали всё новые прорехи, и сквозь них в реальный мир проникало всё больше лунного света.

Если бы эти прорехи соединились одна с другой, чёрная тень окончательно раскололась бы и породила совершенно новую багровую луну.

И в тот момент непременно произошло бы нечто поистине ужасающее.

В это мгновение чёрная фигура Розеля стала куда более иллюзорной, словно вовсе обратилась в видение.

Из-за этого казалось, будто он отрезан в другом мире. Между ним и реальным миром существовала невидимая преграда.

Затем Розель с огромным трудом поднял правую руку и ущипнул себя за лоб.

Частота, с которой на его теле появлялись кроваво-красные трещины, мгновенно снизилась до минимума. Однако уже возникшие «глаза» принялись беспрестанно моргать.

При этом никакого вреда окружающему это не приносило. Казалось, произошло всего лишь простое изменение порядка. Новое «прорастание» кроваво-красных трещин непрерывно искажалось, возвращаясь к исходному состоянию, где всё развивалось лишь постепенно.

Закончив с этим, Розель поднял голову и посмотрел на Бернадетт, стоявшую в нескольких десятках метров. Хриплым голосом он сказал: — Ты и правда стала важной фигурой в мире мистики. Сумела добраться сюда одна.

— Подойди, дай мне посмотреть, как выросла моя маленькая принцесса.

Глаза Бернадетт покраснели, и она сделала шаг вперёд.

Розель снова рассмеялся.

— Когда я рисовал для тебя альбомы, делал учебники и придумывал всякие маленькие игры, ты была совсем крошечной коротышкой. А теперь уже можешь спасать своего бедного старого отца.

— Помню, как в детстве тебе нравилась одежда, которую я для тебя придумывал. Жаль только, что многослойные платья взрослым уже не поносишь…

Император всё говорил и говорил, словно вступил в свои закатные годы и с удовольствием предавался воспоминаниям о прекрасном прошлом.

Бернадетт шла всё быстрее. Над Серым Туманом Клейн почти незаметно нахмурился.

Внезапно император Розель опустил голову и с силой произнёс: — Стой!

В его голосе звучала неописуемая боль.

Бернадетт на миг оцепенела, затем замедлилась и остановилась.

Она посмотрела на тёмную фигуру, и в её глазах всё явственнее проступала невыразимая печаль.

Розель вновь поднял голову и тихо кашлянул.

— Разве ты не хотела спросить, почему на мавзолее Чёрного Императора обязательно должны быть высечены порядок, который он установил, и стиль, который он принёс с собой? На самом деле это было вовсе не нужно. Я просто хотел, чтобы всякий, кто это увидит, помнил о моём величии…

Не успев договорить, император стиснул подлокотник рядом с собой. Подавляя голос, он с мучительной болью произнёс: — Не приближайся ко мне!

— Я поражён Порчей…

Печаль в глазах Бернадетт стала ещё глубже.

Её догадка наконец получила подтверждение.

В этот момент красные трещины на лице Розеля начали становиться хаотичными. Они беспорядочно «закрывались» и «открывались», без малейшего признака единой воли.

Император воспользовался этим и выпрямился. Он посмотрел на Бернадетт и с огромным трудом выкрикнул: — Запечатай меня!

Запечатать… Королева Мистик Бернадетт беззвучно повторила это слово. Её голубые глаза быстро увлажнились, и их окутал лёгкий туман.

Пусть она прожила уже много лет и давно перестала быть той маленькой девочкой из прошлого, сдержать чувства ей всё равно не удалось.

Однако она не стала спрашивать о причине и не колебалась. Лишь с едва заметным внутренним усилием она твёрдо подняла правую руку и прижала её к бледно-белой металлической маске.

Она спокойно приняла решение, как принимала все крупные решения в Элементальной Заре на протяжении многих лет.

На поверхности Бледной Смерти металл мгновенно размяк и преобразовался в новое лицо с двумя чёрными глазами.

В глубине этих чёрных глаз появились белые линии, сложившиеся в чрезвычайно сложный и таинственный трёхмерный символ. Он напоминал длиннопёрую птицу или свернувшегося кольцами пернатого змея.

Символ втянул в себя окружающий свет и быстро сделался вещественным. Затем он отделился от глаз Бернадетт, вытянул своё «тело» и полетел к Розелю Густаву, сидевшему на железно-чёрном кресле.

По пути этот странный символ делал всё вокруг всё более тусклым. Напольные плиты и каменные стены снова подверглись выветриванию, словно божество, ведающее смертью, вынесло окончательный приговор.

Падающие обломки и летящая пыль последовали за вещественным символом к Розелю. Затем они обвились вокруг него, окутывая иллюзорную чёрную фигуру, словно существовавшую в ином мире.

В процессе Розель несколько раз утрачивал контроль. Он пытался покинуть железно-чёрное кресло, но в итоге вновь садился на него. Он не сопротивлялся печати, которую накладывала на него Бернадетт.

Когда символ слился с его фигурой, он тут же установил связь с Бледной Смертью. Он увидел иллюзорное божество, властвующее над бесчисленной нежитью, и разбухшее тело водяного призрака, блуждающее в тёмной реке.

Аура Розеля тут же исчезла, а растрескавшиеся красные прорехи одна за другой сомкнулись.

Императора ждало тихое и мирное забытьё.

Что же до самого символа, он закрепился внутри силуэта Розеля и продолжал непрерывно воздействовать на него до тех пор, пока Бледная Смерть не перестанет откликаться.

Но стоило моргнуть, как на теле Розеля вновь появилось несколько кроваво-красных трещин. После того как его аура ослабла до предела, она постепенно начала разгораться вновь — он боролся с вещественным символом.

Клейн, находившийся над Серым Туманом, увидел это и вздохнул. Он сжал кулак и прижал его ко рту.

«Занавес», наброшенный им на себя, вдруг взметнулся, а весь Замок Сефиры заметно «вскипел».

Безмолвно аура новой жизни, которую только что обрёл Розель, начала рассеиваться.

Дойдя до определённой степени исчезновения, она вновь обрела новую жизнь. Затем на неё снова подействовала Бледная Смерть, и она продолжила угасать.

Опираясь на силу Потусторонней характеристики Служителя Тайн и Замка Сефиры, Клейн напрямую «привил» друг к другу новую жизнь и смерть, пропустив всё, что лежало между ними.

Порча, которой подвергся Розель, больше не могла восстановиться до степени, необходимой, чтобы прорвать бледную печать.

После этого Клейн протянул правую руку и, воспользовавшись силой Замка Сефиры, извлёк таинственный символ из-за кресла Шута с высокой спинкой — символ, составленный из Зрачка без ресниц и Искажённых Линий.

Символ впитал ауру Замка Сефиры и быстро стал вещественным. Одним взмахом кисти Клейн отправил его в свет молитвы, соответствующий Бернадетт, и тот опустился на чёрную фигуру Розеля, сливаясь с его телом.

Каждый раз, когда «прививка» исчезала, этот символ, напрямую связанный с Шутом и Замком Сефиры, заново черпал силу и снова завершал процесс «прививки».

Пока Розель непрерывно умирал и вновь обретал жизнь, на его лице, прежде похожем на чистую тень, проступили черты. Затем он посмотрел к вершине мавзолея, словно вглядывался в бесконечную высоту.

После этого он отвёл взгляд, посмотрел на Бернадетт и необычайно слабым голосом сказал: — Хорошая печать. Теперь я смогу спать спокойно…

Сказав это, он слегка нахмурился, и тон его изменился:

— Кто тебя вообще научил так одеваться?

Слушая его, Бернадетт на миг растерялась. Словно вернулась в собственные подростковые годы.

Тогда, если она особенно тщательно наряжалась на бал, который устраивали другие аристократы, Розель точно с таким же выражением лица и точно таким же тоном засыпал её вопросами.

Туман в её глазах стал заметнее, и она больше не могла сдерживаться. Тихо, сдавленно она позвала: — Папа…

Черты лица Розеля тут же смягчились, но затем снова напряглись. Строго он сказал: — Уходи.

— И больше никогда не возвращайся!

Бернадетт открыла рот, желая что-то сказать, но перед глазами у неё потемнело, словно она увидела тень порядка.

В следующую секунду она обнаружила, что вновь стоит у края первозданного острова.

Несколько секунд Бернадетт неподвижно смотрела на горную вершину в середине первозданного острова, а затем медленно развернулась и пошла к морю.

На этот раз она уже не упрямо шла вперёд, ни разу не оглянувшись. Через каждые несколько шагов она останавливалась и оборачивалась посмотреть назад.

Вскоре она вернулась на «Рассвет» и вошла в капитанскую каюту. Там она открыла комнату, специально отведённую под её коллекцию.

Одного взгляда хватило, чтобы Бернадетт увидела книги, стопки учебников, одежду и юбки. Она увидела шахматы, о которых в мире знали лишь немногие, и аккуратно сложенную груду деревянных кубиков.

Она привалилась к деревянной двери, медленно сжалась и села на пол.

Подняв голову, она посмотрела на тёмное небо за окном капитанской каюты, поднесла большой и указательный пальцы правой руки к губам и насвистела мелодию. Она была нежной, сладостной и печальной, такой, что могла успокаивать людей.

Пока мелодия разносилась по каюте, с лица Бернадетт падали капли воды и тихо стучали по полу.

Спустя неизвестно сколько времени капитанскую каюту наполнил сдавленный всхлип.

— Папа…