История повторяется (гет)

Вскоре после свадьбы Джон переехал в новый дом, чтобы жить с любимой женой — и на Бейкер-Стрит, по крайней мере для Лилит, стало ужасно пусто. Детектив всё так же вел хаотичный образ жизни, то ложась под утро, то вообще не ложась. Лилит немного скучала по Джону. Он даже любезно пригласил её на свадьбу, прислал именное приглашение, но она не пошла — ясно было, это вежливость и формальность, и её там не особо ждут. И даже если бы Джон и хотел видеть её на своей свадьбе, причём совершенно искренне, то она сомневалась, что гости искренне разделяли его позицию. Где это видано, чтобы преступницу приглашали веселиться на чужом торжестве? Поэтому она с сожалением передала подарок и извинения через детектива и вернулась к прежнему, может, ещё более затворническому образу жизни.

В тот вечер — хотя правильнее было бы именовать его глубокой ночью — они встретились на кухне. Лилит пришла первой: хотела поесть и спокойно выпить чая, параллельно дочитыая детектив-триллер. А Шерлок — она так и не поняла. То ли жаждал компании, чего бы никогда не признал, то ли — что вероятнее — просто из вредности, надоедая ей своим присутствием и втайне ожидая, когда Лилит не выдержит и уйдёт — и он, с торжеством победителя, рассядется на кухне как на троне, празднуя, как ловко выкурил со своей территории надоедливую девчонку.

Словом, обоих явно раздражало присутствие на кухне кого-то другого, но уйти было выше гордости — иначе оппоненту автоматически засчитается победа, а он даже и не старался особо. Поэтому и речи не шло даже о том, чтобы сбежать в гостиную. Так и проверяли друг друга на прочность.

К тому же Лилит преследовала одну небезызвестную корыстную цель, для которой наличие детектива поблизости, увы, было необходимым условием для успешного выполнения. А ещё ей не терпелось расспросить его, что стало такой причиной его глухой и непроницаемой задумчивости, но Лилит всё не могла решить, как лучше к нему подступиться с подобным вопросом.

Раз за разом она уже было порывалась спросить и всякий раз прикусывала язык. В конце концов, конечно, не выдержала. Терпения никогда не наблюдалось в числе её сильных сторон.

— Что не так? — она выбрала самую простую и обтекаемую форму вопроса, чтобы не совсем уж в лоб.

Он смерил её хмурым, пронзительным взглядом, поколебался, но всё же ответил:

— Никак не могу выбросить из головы дело Бэквортов, — бросил он так, словно говорил это скорее своему стакану с кофе, нежели Лилит.

Но её порадовало и это — мало-мальский сдвиг, приоткрытая завеса, куда она ступила пока одной ногой. Но, знаете ли, Рим не за один день строился. И даже смирилась, что ответы придётся вытягивать понемногу и с усилием. Может, Шерлока даже забавляла эта игра — заставлять её мучиться: ответит, не ответит? Только вот отрывать лепестки от ромашки ему для этого было не нужно, он забавлялся и без реквизита.

— Выяснил какие-то новые подробности?

— Пока что нет, но работаю над этим.

— Почему ты в принципе не можешь выбросить это дело из головы? Они погибли при теракте. Это факт, с этим уже ничего нельзя сделать.

— Не отпускает странное чувство. Я полагаю, есть какие-то более мелкие, не замеченные мной детали.

— Интуиция? — осторожно предположила Лилит, — Прости, но ты правда не можешь успокоиться только из-за предчувствия?

— Интуиция — это обработка данных столь стремительная…

— Что наш мозг просто не успевает этого понять. Да, я знаю.

— Тогда ты должна понимать, почему я не могу закрыть это дело для себя.

— Не понимаю, что именно ты упустил. Какое-то странное обстоятельство? Тот человек, что угрожал им?

— Нет. Мне кажется, будто их смерть была событием скорее второстепенным. Иными словами — не то что бы обязательной, скорее побочным эффектом.

— Кто не хочет убить помощника пресс-секретаря? — философски отозвалась Лилит.

Шерлок качнул головой, не соглашаясь.

— О его новой должности известно лишь в узких кругах. И почему бы тогда не убить самого пресс-секретаря?

Лилит скептически фыркнула. Ей было предельно ясно, что либо у этого преследователя были с помощником личные счёты, либо он серьёзно расстроил чьи-то планы. Она тоже находила высокую должность жертвы странным и подозрительным обстоятельством, хотя и не была осведомлена о подробностях дела. Но Шерлок явно не собирался говорить что-то ещё. Если ему так уж по душе вариться в соку собственных неконструктивных подозрений, то она не будет препятствовать этому.

Сдержанно пожелав ему спокойной ночи, она ушла к себе. Досадно было уходить первой, но и сидеть в давящей тишине более было невыносимо. Детектив на пожелание не ответил. Квартира погрузилась в тишину.

Шерлок снова разбудил её пораньше, но она как будто ожидала этого и не сильно удивилась. И что-то подсказывало ей, что он и вовсе не ложился. Через десять минут Лилит появляется на кухне, где Шерлок уже сидит, разложив на пол стола какие-то листы и распечатанные документы, что-то настойчиво чертя.

— Я договорился с Майкрофтом, он помог мне получить пропуск на обследование и тщательный обыск недавно найденных обломков того самолета, на котором летела семья Бэквортов.

— И ты хочешь.., — начала Лилит.

— И я хочу..

—Чтобы я?

— Чтобы ты, — согласился он.

— Поехала с тобой?

— Да, чтобы ты поехала со мной.

—Но, Шерлок, чем я смогу тебе помочь? Я в таком совершенно не разбираюсь, — запротестовала Лилит.

— Твоя помощь не всегда эквивалентна подсказкам, которые я от тебя получаю. Поедем, — Лилит даже на секунду показалось, что он практически вежливо попросил? Совсем не в духе Шерлока.

— Ладно, хорошо, уговорил, — сдалась она.

— Не то что бы я так уж особо уговаривал, — пробурчал Шерлок и степенно удалился в свою комнату. Лилит осталась торопливо поглощать завтрак.

Их привели на какой-то небольшой то ли склад, то ли технический ангар недалеко от аэродрома, где нашли останки взорванного самолета. Молоденький солдатик, который поводил их, привел их на место и исчез.

Лилит перешагнула через какой-то обломок и скрылась за обгоревшим и оплавившимся крылом. Шерлок пошел по кругу, внимательно осматривая обломки. Внезапно Лилит крикнула, подзывая его к себе. Шерлок перешагнул через разбитую лампу с надписью “Аварийный выход” и подошёл к девушке.

— Что тут у тебя?

— Я просто проверяла все подряд и заметила, что у этого кресла обгорел чехол, — она махнула рукой на обрывки некогда синего, а сейчас потемневшего до неузнаваемости чехла.

— И что с ним? — нетерпеливо переспросил детектив.

Лилит молча потянула куски чехла на себя, стягивая их и открывая взгляду черные буквы, сделанные то ли маркером, то ли баллончиком с краской на самом кресле. Надпись была спрятана под обивкой до этого момента.

На кресле чернели неровные, но все еще читаемые буквы miss me?

Вместо ожидаемого ей восторга, нетерпения, да хоть ненависти, Шерлок поморщился.

— Откуда бы им там взяться?

— Снять обивку с кресла не так уж и сложно, — парировала Лилит.

— И кто мог это сделать, по-твоему? А главное — с какой целью? — фыркнул он.

— Шерлок, ты не понимаешь, — её глаза радостно светились чем-то, отдаленно напоминающим надежду, — Это он. Это мой отец. Он оставляет такие знаки для меня — чтобы я знала, что он выжил.

— Ты уж прости, Лилит, но большего бреда я от тебя не слышал, — выплюнул Холмс, раздраженно постукивая пальцами по почерневшему металлу. В выражениях он никогда не стеснялся. Это ещё было ласково.

— Это не бред! — горячо возразила она, — Он выжил, я уверена в этом, больше просто некому. Это знаковая фраза, это код, шифр — он оставляет это для меня!

— Я видел, как он умер. Он сам же выстрелил в себя на моих глазах. Я видел, как из его головы текла кровь. Он умер прямо там, на крыше. Мгновенно.

— Я знаю, что это не так! — запальчиво, почти истерично вдруг крикнула она в ответ, расправляя плечи, — Тебе плевать, это не у тебя умер отец, но тогда хоть не отнимай у меня надежду, которая только что у меня появилась.

— Эта надежда — надежда мнимая, — тихо выдохнул Шерлок, обеспокоенный внезапным поведением Лилит, — Ты просто нашла себе маленький повод надеяться, но игнорируешь реальные факты, — постарался помягче объяснить Шерлок. Как глупому и нерадивому ребёнку. И эта внезапная смена интонации оскорбила её больше всего.

— Я игнорирую? — вспыхнула она, — Это ты игнорируешь факты, Шерлок! Только он способен на такое, больше некому! Только ему под силу было провернуть подобное. Кто ещё бы смог позволить себе это?

— Верно, на такое чудовищное преступление способен только он, — тихо пробормотал себе под нос детектив, но Лилит услышала.

— Да плевать на них, плевать! Может, он вовсе не связан с террористами, но даже если связан, то мне плевать — он жив, а это главное! — практически прокричала последние слова Лилит и сломя голову бросилась к выходу со склада.

Он не стал догонять, хотя мог бы угнаться за ней за пару рывков. Ещё раз обошёл груду обломков. В голове не прекращал крутиться вопрос: и что ей вдруг в голову ударило? С чего решила, что Джим жив? Был бы жив, давно бы объявился и не стал бы таким изощрённым способом искать дочь. Ему-то точно не составило бы труда установить её местоположение. Нет, дело было в чём-то другом. Интуиция била тревогу, размахивая алым флагом, но ясного ответа у него пока не было. Он был уверен, что надпись была нанесена на кресло ещё до аварии, потому что копоть и маленькие частички сажи осели и на кресле, и на надписи. Но кто и зачем это сделал, было ему неведомо.

Шерлок вошёл в гостиную еле слышно. Порыв ветра, занесённый с холодной улицы, так и остался внизу. Лилит лежала на диване, свернувшись в комок: колени прижаты к груди, ладони обхватили плечи. Она словно застыла. Взгляд то замирал, то рассеянно блуждал и через время возвращался в прежнюю точку.

Он молча опустился рядом. Диван ожидаемо отреагировал, прогнувшись под его массой, но Лилит и не пошевелилась, не стала сдвигаться. Как будто её мозг работал на пределе, и это обстоятельство счёл несущественным. Впрочем, напомнил себе Шерлок, сенсорная перегрузка — это и есть “на пределе”, и в подобные минуты мозг просто отсекает все лишние, несущественные раздражители. Вероятно, таковым его посчитала и она.

Слова он никогда подбирать не умел — и учиться не планировал. В этом был неоспоримый плюс — признать своё упущение и, вместо того, чтобы работать над подобным недостатком, сделать его преимуществом. Однако порой это оказывало обратный эффект: люди только говорили, что ценя честность и прямолинейность, стоило им услышать правду, и он тут же становился невоспитанным хамом. Привык.

Теперь же он устроил в Чертогах что-то наподобие лингвистического эксперимента: тщательно вымерял, взвешивал, сортировал, классифицировал каждое слово, по кирпичику выстраивая свою речь с минимальной погрешностью негативного воздействия. Раньше он не колебался ни секунды: правда всегда была для него константой. Теперь он всерьёз подумывал о том, чтобы подменить её ради — ради её спокойствия?

Она — источник этой перемены. Раздражение — лишь реакция на сбой привычно работающего алгоритма. Но, прислушавшись к себе, Шерлок с удивлением отметил: раздражение было направлено не на неё, а на него самого. За то, что позволил себе, что допустил это.

Как можно было поддаться такому невинной, но искусной перепрошивке? Женские слёзы стоило бы запатентовать как смертельно опасное оружие. Точка на координатах сместилась от “неприязнь с примесью профессионального интереса” до “я пока не могу это классифицировать и не нахожу этому точного определения”. Но это было что угодно, только не ненависть.

Он развернулся вполоборота. Вздохнул, собираясь с силами.

— Я не хотел быть грубым, Лилит, и мне жаль, если ты восприняла это таким образом. Я лишь намеревался изложить факты, известные нам обоим. Я хотел донести…

— Правду? — язвительно перебила она его. Как быстро апатия сменилась суровой решимостью, — Шерлок, это сугубо твоя правда. С чего ты взял, что именно она достоверна. Ты видишь факты — я тоже их вижу. Мы просто по-разному их интерпретируем, вот и всё.

— Лилит, это не…, — он сделал короткое движение рукой, словно отмахнулся от неточной формулировки, — … не разные точки зрения. Это факты. Действительность. Объективная реальность. Выбирай тот термин, что больше нравится, — он выдержал паузу в две секунды: посчитал, этого будет достаточно, чтобы она обработала услышанное, — Я лишь пытаюсь не дать тебе угодить в ловушку ошибочного заключения силлогизма. Потому что одна из посылок силлогизма априори ошибочна, поэтому его заключение в любом случае не может быть истинным. Ты ухватилась за эту гипотезу, потому что она даёт тебе надежду. В самой по себе надежде нет ничего плохого, но, поскольку в данном случае она беспочвенна, осознание этого будет особенно разрушительно для твоей психики.

— Может, ты не заметил, но я не просила о помощи, — в голосе её прорезался металл.

— Как ты можешь видеть ясно, если не помощь со стороны? Я помогаю тебе по-новому увидеть эту картину, чтобы она стала объективнее и ближе к реальности.

— Мне не нужна твоя помощь, Шерлок! — она лихорадочно взмахнула рукой, словно возводя между ними невидимую стену, — Ты не знаешь его. Я знала. Он бы никогда со мной так не поступил. Никогда не бросил бы меня одну.

— Правда жизни, — начал он невозмутимо, — Порой имеет свойство быть болезненной. Но это не отменяет её истинности.

Он старательно держал оборону. У него были неоспоримые контраргументы. Но у него не нашлось ничего против её эмоциональности — он впервые в жизни не знал, что можно противопоставить слезам. Будь на её месте кто другой, исход был бы быстрый и предрешённый — просто поставил бы на место язвительным комментарием об уровне интеллекта и ретировался бы. Но чем дольше он оставался здесь, смотрёл на еле заметные эмоции, мелькающие на его лице, он убеждался в страшном открытии: она совершенно искренне верила. И эта вера укоренялась в ней с каждой минутой с опасной геометрической прогрессией.

И он не мог перестать, потому что знал: когда гипотеза не оправдается, боль будет пропорциональна силе её зарождающейся сейчас веры. И, хотя подобный исход был бы закономерным, он не мог допустить его — как минимум потому что верил, что она не заслужила подобного.

Извращённая рациональность, пытаясь скрыть от его же разума факт каких-то фундаментальных изменений, уже начавшихся в его сознании, подыграла: минимизировать страдания обитающих рядом с тобой людей — выгодно, потому что скажется на тебе самом. И ради этого Шерлок был готов стать объектом его ненависти — в таком случае для них обоих всё закончилось бы малой кровью.

— Лилит, я понимаю, что потеря родителей — незнакомая мне травма, и я при всём желании не смогу смоделировать последствия от неё даже мысленно. Но это не делает твою идею достоверной, пусть она и вызывает временное облегчение. Суровая правда всегда должна стоять превыше сладкой лжи…

— Это ты меня пойми, ты! — она подорвалась, почти напрыгнула на него, — Я потеряла мать в семь лет, отца не стало, когда мне было пятнадцать! Я осталась одна, совершенно, абсолютно одна! Ты не понимаешь и не можешь понимать, каково мне было! А теперь, когда у меня появилась — да, малейшая — надежда, ты готов растоптать её ради своей правды и чтобы доказать, что великий Шерлок Холмс как всегда был прав. Плевать я хотела на твою правду, мне нужна моя семья!

Слёзы — предсказуемая психологическая реакция, Шерлок. Он вновь проговорил это мысленно, напоминая себе. Не помогло. Знать — одно, наблюдать лично оказалось куда сложнее. Судорожные всхлипы, спазмы диафрагмы, кашель в попытке ухватить ещё немного воздуха. Живой комок горя, забившийся в угол дивана.

— Лилит. Я хочу помочь. Я не желаю тебе никакого…

— Да плевать ты на меня хотел! — она дёрнула плечом, сбрасывая его руку. Отвергая этот покровительский жест, — Тебе вообще не должно быть дела. Мы не друзья. Мы никто друг другу, ясно? Жалкая пародия на напарников, сведённых вместе вынужденными обстоятельствами.

Она выдохнула устало. Гнев выдохся, осталась только печаль и тихое смирение. Лицо блестело от невысыхающих дорожек слёз. Это просто преломление света, Шерлок. Просто физический эффект. Этого нет, это только кажется. Это просто преломление света…

Почему тогда так паршиво внутри?

Он ушёл к себе. Через пару часов поднялся на третий этаж. Шаги осторожные, выверенные — чтобы не заскрипели половицы. Бесшумно приоткрыл дверь в её комнату. Она спала на животе, обнимая подушку, подложив под щёку правую руку. Ровное дыхание, подрагивающие ресницы. Беззащитность, безмятежность.

Он так же бесшумно закрыл дверь, почти насильственно отрезая себя от этого умиротворённого вида.

С непоколебимой уверенностью теперь был признан факт: ему больно видеть боль в её глазах. Прекрасных глазах цвета свежескошенной травы — глупое, безрассудное, поэтичное суждение. И это пугало больше прочего.