Проект "Химера" (гет)

Круглый зал, высеченный из белого камня, давно сдался времени и стихиям. Ветер, пробиравшийся сквозь широкие трещины в куполе и пустые проемы давно исчезнувших дверей, выл тихой, заунывной песней. Он столетиями шлифовал древние блоки, сгладив резные узоры и придав стенам матово-бледный, почти лунный оттенок. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь разрушенную кровлю, падал косыми пыльными столбами, в которых танцевали мириады мельчайших частиц. Эти подвижные пятна света выхватывали из полумрака фрагменты былого величия: обломок мраморной руки, удерживавший пустоту, барельеф с угасшими чертами лица, груду щебня, поросшую бледным мхом.

В центре этого немого свидетельства упадка, среди хаотичного нагромождения обломков колонн и осыпавшихся капителей, расположилось необычное собрание. На крупных камнях, как на тронах, сидели они. Девушки — но теперь их облик был далек от школьной формы и привычных улыбок. Их тела, гибкие и сильные, были покрыты слоем перьев, переливавшихся в скупом свете приглушенными оттенками: темной меди, бронзовой зелени, дымчатого серого. От плеч каждой тянулись мощные, сложенные крылья, чьи кончики перьев иногда вздрагивали, улавливая потоки воздуха. Вместо рук и ног — изящные, но цепкие птичьи лапы с гладкой кожей и твердыми, загнутыми когтями. Только Конри, восседавший на самом большом обломке упавшей колонны, оставался островком знакомой, пусть и суровой, человечности в своем потертом черном пальто. Его шрамы казались в этом зале еще одним видом древней письменности — летописью боли. Рядом, на небольшом плоском камне, похожем на гриб-дождевик, примостился Зяблик. Его оранжевый дождевик был ярким пятном в монохромном пространстве, а большие, влажные глаза медленно и методично обводили периметр зала, будто вычисляя векторы потенциальной угрозы.

А вдоль дальней, наиболее затененной стены, в убежище, которое подарила ему тень павшей гигантской статуи, притаился Матвей. Каменный исполин лежал на боку, его разбитое лицо было обращено к стене, а мощный торс создавал защитный барьер.

За этой каменной спиной темноволосый парень вжимался в холодную поверхность, чувствуя, как ледяной холод камня проникает сквозь тонкую ткань куртки. Каждое его дыхание было коротким и обрывистым; он пытался заглушить его, сжимая ладонь у рта, но от этого в груди лишь сильнее колотилось сердце, отдаваясь глухим стуком в висках. Это была не просто паника — это было щемящее, всепоглощающее осознание. Он знал их страшный, невозможный секрет. Раньше лишь мельком, в клубах дыма и вспышках ярости, он видел Ирину и Ветту в этих чуждых, пернатых обличьях. Но теперь... теперь их было пятеро. Все они были здесь, в нескольких метрах от него, говорящие тихими, странно модулированными голосами, которые временами походили на щебет или скрип. Он смотрел на это логово существ, рожденных на стыке человека и птицы, и мир, который он знал, дал трещину, открыв дверь в реальность, где чудеса были не светлыми, а пугающими, обросшими когтями и перьями. Он был свидетелем. И теперь ему нужно было решить — что делать с этой правдой, которая могла стать как его проклятием, так и ключом.

— Нам нужно идти на штурм замка! — прозвучал голос Карины, резкий и напористый. Её перья, цвета тёмной земли, взъерошились от порыва эмоций, а крылья нервно вздрогнули, словно ей уже не терпелось взлететь.

— Нельзя. Я уже говорил. Вы не справитесь. Да и я... тоже. — Конри отрезал это так, будто рубил верёвку одним ударом. Он даже не посмотрел на Карину, его взгляд был прикован к потёртым сапогам. В его голосе не было страха — только холодная, выстраданная уверенность. Он знал цену таким порывам.

— Но как же Элина? А твои товарищи? — вступила Хаулэ. Её голос, обычно звонкий и стремительный, теперь звучал тоньше, с ноткой беспомощности. Она сделала шаг вперёд, и свет из проёма в куполе упал на её лицо, выхватив блеск влажных глаз. — Мы не можем просто их бросить!

— Отец говорит, что Элина ни в чём не нуждается, — сквозь зубы произнёс Конри, и в этих словах прозвучала горечь, которую он не мог скрыть. — А товарищи... Они не знают никаких планов. Никакой важной информации. Их не станут пытать так... как пытали меня. — Он непроизвольно поднёс руку к боку, к тому месту, где под грубой тканью пальто скрывались старые шрамы. Жест был красноречивее любых слов.

Воцарилась тягостная пауза, нарушаемая лишь завыванием ветра в развалинах. Даже Зяблик перестал булькать, замерши на своём камне.

— И что ты предлагаешь? — наконец спросила Виолетта. Её голос, тихий, но чёткий, прозвучал неожиданно твёрдо. Она не кричала, не спорила — просто искала выход из тупика, в который их загнали.

Конри медленно поднял голову, и его взгляд, тяжёлый и усталый, скользнул по каждой из них.

— Уж точно не осаду. И не проход по канализации. Третий раз удача нам не улыбнётся, — он отчеканил каждое слово, словно вбивал гвозди в крышку громадной ошибки. — Элину содержат в замке, под самой высокой башней. Это ловушка, расставленная специально. А моих ребят... — он сделал короткую паузу, — вероятнее всего, уже отправили на рудники на востоке. Туда, откуда не возвращаются. Штурмом мы ничего не добьёмся. Только всех похороним.

— Я предлагаю пойти к Оракулу... — наконец произнёс Конри, и в его голосе прозвучала непривычная нота — не приказ, а скорее тяжёлое, выстраданное решение.

— Ора...ку? — эхом отозвался Зяблик, его выпуклые глаза округлились от непонимания. Он склонил голову набок, словно пытаясь на вкус разобрать новое слово.

— К какому ещё Оракулу? Он нам раскладочку на таро сделает? Или натальную карту заполнит? — съязвила Ирина, нервно поправляя перья на запястье. Её голос звенел показной бравадой, за которой скрывалась та же усталость и растерянность, что и у всех.

Конри медленно повернул к ней голову. В его взгляде не было гнева — только ледяная, абсолютная серьёзность, от которой у Ирины невольно сникли крылья.

— Это лидер нашего мятежа, — отрезал он, и каждое слово падало, как камень, не оставляя места для шуток.

— И... он поможет? — осторожно спросила Виолетта, разрывая паузу. Её малиновые зрачки, странные и глубокие, смотрели прямо на Конри, будто пытаясь прочесть между строк его сдержанных слов.

Конри замер на мгновение, его пальцы непроизвольно сжали край плаща.

— Он — единственный, кто может дать ответ.

Наконец, после тягостной паузы, вся группа поднялась со своих импровизированных сидений. Камень скрипнул под когтями, перья зашуршали, плащ Конри тяжко взметнулся. Они двинулись к громадному арочному проходу на дальней стороне зала, тень от которого ложилась на пол длинным, холодным языком.

Не отставал от них и Матвей.

Он подождал, пока последний силуэт — маленькая фигурка Зяблика — не скрылся в устье арки, и лишь тогда, затаив дыхание, выскользнул из-за каменного исполина. Его ноги, одетые в обычные кроссовки, ступали по обломкам с преувеличенной осторожностью, будто он шёл по тонкому льду. Он держался на почтительном, как ему казалось, безопасном расстоянии — достаточно, чтобы не слышать их приглушённый шёпот, но достаточно близко, чтобы не потерять из виду мелькающие в полумраке силуэты. Его взгляд прилип к ним с гипнотической силой, будто они были единственным источником света в этом погружённом в забытье подземелье.

Он пробирался следом, прижимаясь к шершавым стенам, прячась за выступами и колоннами. Его сердце стучало не в груди, а где-то в горле, сухим и частым молоточком. Каждый шорох собственных шагов казался ему оглушительным предательством. Он ловил обрывки звуков: глухой удар когтя о камень, сдержанное бульканье, шелест сложенных крыльев, задевающих свод. Он видел, как луч света из очередной бреши в потолке выхватывал перья Карины, скользил по шрамам на шее Конри, отражался в огромных глазах Зяблика. Они вели его вглубь лабиринта, а он шёл, одержимый смесью ужаса и неодолимого любопытства, уже не способный и не желающий повернуть назад. Он вошёл в их историю тенью, и теперь эта тень жаждала увидеть развязку.

* * *

Наконец, они остановились. Группа замерла перед чёрным провалом огромной пещеры, чей вход напоминал раскрытую каменную пасть. Скальный потолок над ними был пронизан трещинами, сквозь которые струился холодный, почти голубоватый лунный свет. Он падал косыми ломаными лучами, выхватывая из мрака острые выступы породы и покрытый инеем пол пещеры. На пороге стояли они — пятеро пернатых девушек, суровый воин и лягушонок в оранжевом дождевике, — застывшие в нерешительности.

Матвей же, притаившись за резким поворотом туннеля, видел лишь их силуэты на фоне бездонной черноты пещеры. Он прижался к шершавой стене, чувствуя, как лёд проступает сквозь ткань куртки.

— Так... Оракул — внутри? — нарушила тишину Тирана. Её голос, обычно такой уверенный, здесь прозвучал приглушённо, почти робко, словно боялся потревожить саму гору.

Конри не ответил сразу. Он медленно, с почти ритуальной торжественностью, опустился на одно колено, уставившись взглядом в непроглядную тьму пещеры.

— Это и есть Оракул, — произнёс он так тихо, что слова почти потерялись в шорохе его плаща. Девушки, переглянувшись, после короткой паузы последовали его примеру, опустившись рядом. Даже Зяблик присел на корточки, сложив свои длинные лапки.

Тишина длилась одно, два, три тягостных удара сердца. И тогда из самой глубины чёрного провала, из утробы скалы, донёсся протяжный вздох. Это был ветер, но не обычный — он вырвался могучим порывом, затрепал перья, откинул пряди волос, заставил Матвея прищуриться. Потом он так же внезапно утих, сменившись нарастающим гулом, который перешёл в громогласный, низкий бас. Он исходил не из одной точки — он вибрировал в камнях под ногами, дрожал в воздухе, отдавался в грудной клетке.

«Дитя моё, ты вновь прибыл за советом?»

Голос не принадлежал ни одному живому существу. Казалось, сама пещера обрела дар речи, её стены сомкнулись в гигантские голосовые связки. Слова звучали не в ушах, а где-то внутри черепа, обволакивая сознание тяжёлой, древней мудростью.

Конри выпрямил спину, но не поднялся. Его голос, когда он заговорил, был твёрдым, но в нём слышалась обнажённая уязвимость.

— Да, Оракул. Нам нужен твой мудрый совет. Мы в тупике.

Он замолчал, подбирая слова, и девушки увидели, как сжимаются его пальцы на колене. Они никогда не видели его таким — не воином, а просителем.

— Мои товарищи в плену у Князя. Эти девушки — гостьи из далёкого мира, и, возможно, они смогут нам помочь. Но и им нужна помощь: их подруга, сестра Князя, содержится во дворце. Мы не знаем, какой путь выбрать. Мы зашли в тупик.

Он опустил голову, завершая речь, и в этой простой покорной позе было больше отчаяния, чем в любом крике. Матвей, наблюдая из своей засады, затаил дыхание. Он видел, как Виолетта потянулась к Конри, но остановила себя. Видел, как сама пещера, казалось, слушает, затаившись, и лунный свет в её трещинах мерцал, подобно далёким звёздам в зрачках спящего гиганта.

Тишина, наполненная лишь дыханием камня, была разорвана внезапным, оглушительно жизнерадостным рингтоном. Задорная мелодия из другого мира резанула по напряжённой ауре пещеры, как нож по холсту.

Все девушки вздрогнули, а их головы повернулись с неестественной, хищной быстротой, выискивая источник звука. Но лишь Виолетта отреагировала с молниеносной яростью. Не думая, инстинктивно, она оттолкнулась от земли, воспарив на полметра в воздух. Её крылья мелькнули в лунном свете, и в следующее мгновение она уже вонзила острые, изогнутые когти в каменную стену рядом с поворотом. Искры малинового электричества с треском разлетелись в стороны, осветив на секунду её лицо.

Её алые, с вертикальными зрачками глаза округлились от шока. Рот слегка приоткрылся, обнажив ряд мелких, острых зубов. Перья на её скулах и висках вздыбились, придавая ей вид разъярённой совы. И в сантиметрах от её когтей, прижатый к стене, стоял Матвей. Его лицо было бледным, рот полуоткрыт, а в руке, как обличающий факел, горел экран смартфона с весёлой картинкой и надписью «ИЛЬЯ».

— Что ты тут делаешь?! — выдохнула она, выходя из ступора. Её голос дрожал от адреналина и невероятного изумления.

— Я... я... — Матвей был не в состоянии выговорить ни слова. Они оба застыли в немой сцене под беззаботный, всё ещё играющий рингтон, который теперь звучал как насмешка.

— Ответь, — раздался низкий, не терпящий возражений голос. Подошёл Конри. Он не бежал — приближался медленно, как хищник, блокирующий путь к отступлению. Его ладонь лежала на рукояти короткого клинка на поясе. — Но без глупостей.

Дрожащей рукой Матвей поднёс телефон к уху.

— Д-да?.. — его голос сорвался на писк.

Из трубки послышался взволнованный, далёкий голос Ильи. Конри и другие слышали лишь обрывки диалога со стороны Матвея:

— Какое? Что? Расследование?.. Какие крабожабы? Нет... Нет, не смогу, и всё... Елисея? Отстань ты от него уже! Да. Что? Он сам захотел?.. Вы его не заставляли?.. Ладно, но я не смогу...

Он бросил короткий, полный паники взгляд на Конри, который лишь сузил глаза, пытаясь сложить пазл из этих обрывков. Потом Матвей, не прощаясь, нажал на красную трубку. Тишина, на этот раз настоящая, повисла в воздухе.

— И что ты видел? — спросила, подойдя, Тирана. Она перешла сразу к сути, её голос был жёстким, без тени сомнения. В её горящих глазах читалось желание быстро оценить ущерб и принять решение.

— А давайте съедим его? — вставила, подскакивая, Ирина. Её тон был шутливым, но улыбка получилась слишком напряжённой, а взгляд скользнул по Матвею с любопытством, в котором было что-то слишком уж животное.

— Не надо меня есть! — взвизгнул Матвей, прижимаясь спиной к стене.

— Ира! — возмущённо фыркнула Хаулэ, подходя вплотную. — Ну он же действительно подумает, что мы каннибалы! Поставь себя на его место!

— Так, тихо! — Виолетта с усилием вытащила когти из камня, оставив в стене глубокие царапины. Она отступила на шаг, её крылья нервно вздрогнули. — Никто никого не ест. Я понимаю... как это всё выглядит... — она приложила покрытую мелким пухом и бугристыми пальцами ладонь к переносице, зажмурившись. — Но мы не монстры. Всё... сложнее...

Последней подошла Карина. Она не встала вплотную, а остановилась чуть поодаль, оценивая ситуацию холодным, практичным взглядом.

— Мы всё объясним позже, — сказала она спокойно, но в её тоне звучала неумолимая логика. — А пока... не мешайся. И не беги. Иначе будет хуже для всех. Особенно для тебя.

В этот момент из глубины пещеры донёсся новый вибрирующий гул, заставив всех вздрогнуть. Забытый на мгновение Оракул напоминал о себе.

«Интересно... — прокатился голос, в котором, казалось, звучала древняя, безразличная ко всему усмешка. — Новый игрок вступает на доску. Судьба смешала карты, дитя моё. Теперь твой путь стал ещё темнее... или светлее?

И тут гул в пещере сменился. Он стал не ровным и мудрым, а прерывистым, колючим, будто сама скала забилась в тревожной судороге. Когда Оракул заговорил снова, его голос раскалывался на обломки фраз, сыпавшиеся, как каменная осыпь.

«Пришли просить совета... Рудники... Или крепость... Ничего из этого... Ничего!» Грохот усилился, заставив девушек инстинктивно пригнуться. «Свидетель — помешает. Погубит. Судьба изменилась... Убирайтесь прочь... прочь из Эссии!»

Слова ударили по ним, как физическая сила. Конри застыл, его лицо стало маской ледяного ужаса.

«В полночный час всё изменится. Мятежники бегут. Свидетель приведёт их вам. Уходите!»

И тогда, после этой оглушительной, отчаянной команды, грохот стих, сменившись тем глубоким, безразличным гулом, что был в самом начале. И из этой новой, тяжёлой тишины, будто подводя итог всему сказанному, поплыли последние, уже спокойные и оттого ещё более безнадёжные слова:

«Всё меняется... Дитя чужого мира... невольный свидетель...»

Слова Оракула повисли в воздухе, тяжёлые и многослойные, будто каменные плиты, сдвинувшиеся под землёй. Затем наступила тишина — окончательная, бесповоротная, густая, как смола. Пещера снова стала просто пещерой.

— Ты... Пришёл... И изменил пророчество Оракула?! — голос Конри сорвался с тихого ужаса на гневный шёпот, а затем и на рык. В одно мгновение он оказался перед Матвеем, пригвоздив его к шершавой стене железной хваткой за шиворот куртки. Ткань натянулась, врезаясь в горло. Лицо Конри, испещрённое шрамами, было искажено не яростью, а чем-то более глубоким — холодным, всепоглощающим отчаянием. — Оракул говорит крайне редко! Его слово — закон! Это было наше везение! Наш шанс! А ты... — Он сжал свободный кулак так, что кости хрустнули. Матвей, задыхаясь, попытался вырваться, но захват был стальным.

— Я уверена, он всё нам объяснит, так? — Виолетта шагнула вперёд, её крылья распахнулись, образуя тёмный щит между Конри и Матвеем. Её голос дрожал, но в нём звучала не просьба, а требование. Её малиновые глаза, всё ещё дикие, смотрели не на Конри, а на Матвея, ища в его растерянном взгляде хоть каплю правды.

— Т-так... — выдавил Матвей, едва кивая. Воздух с трудом пробивался в его пережатое горло.

Конри замер. Его взгляд, горящий внутренним огнём, метался от Виолетты к неподвижной темноте пещеры, откуда только что звучал голос судьбы. Казалось, в нём боролись воинская дисциплина и первобытная ярость от того, что сама судьба ускользала сквозь пальцы. Наконец он резко выдохнул, и напряжение в его руке ослабло. Он оттолкнул Матвея от стены, не сильно, но с таким презрением, будто стряхивал грязь.

— Теперь нам нет смысла тут быть, — прошипел он, отворачиваясь к чёрному провалу пещеры. Его плечи были напряжены, словно под невидимой тяжестью. — Оракул сказал всё, что собирался. Его слова уже изменились. Теперь... теперь мы идём в темноте с лишней тенью. — Он бросил на Матвея взгляд, полный немого обвинения. — Вставайте. Мы уходим.

Он уже сделал шаг прочь от Оракула, когда Хаулэ, всё ещё с широко раскрытыми глазами, прошептала:

— Но... что значит «дитя чужого мира»? Он же из нашего города...

— Значит, не всё так просто, — сквозь зубы ответила Карина, её перья всё ещё были взъерошены от адреналина. — И значит, теперь он наша проблема.

— Наша обуза, — поправил Конри, не оборачиваясь.

Матвей, потирая шею, смотрел на их спины. Страх медленно отступал, сменяясь ледяным осознанием: он больше не просто наблюдатель. Он стал частью пророчества. И в его кармане, как приговор, безмолвно лежал телефон, только что связавший его обычную жизнь с этим миром когтей, перьев и древних голосов из камня.